Текст книги "Солнечный щит (ЛП)"

Автор книги: Эмили Мартин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 20 страниц)

5

Тамзин

Все еще не была мертва.

И я снова могла жевать!

Я попыталась попросить блокнот и карандаш у Пойи и Бескин, но они отказали.

– Пергамента мало, – сухо сказала Бескин.

– Но ты все равно не получила бы, – рявкнула Пойя.

– Точно, но у нас просто нет пергамента, – добавила Бескин.

Неприкрытый глаз Пойи злобно дрогнул, сминая шрамы от оспы на ее коже. Я подавила сломленный смех, сидя в углу и горбясь (я считала это победой в бесконечном заточении: сидеть не ровно). Эти двое, если честно, могли бы отлично выступать как комики – строгая Бескин, постоянно и нечаянно давящая на оставшийся нерв Пойи. Пойя явно была вооруженным стражем Моквайи, может, даже с историей убийств. Я была уверена, что она не свернула Бескин шею только потому, что нужно было оставлять одного человека тут, пока другой ходил за припасами. О, было забавно смотреть, как она кипятиться.

И я получала такое веселье бесплатно.

Но я хотела блокнот. Я всегда ходила с таким – а в сумке было не меньше четырех, когда на карету напали, но они теперь, наверное, были пеплом. Месяцы работы пропали, куплеты, ноты, фразы. Уничтожены. И листы с нотами, с почти полным произведением, над которым я работала после «Акасанси».

Но это не было важно. Я не скоро смогу играть на дульцимере для публики. Или хоть когда-нибудь. Я прижала пальцы к полу, представляя струны, видя перед глазами увядающие лепестки на еще замерзшей земле.

Неплохая часть. Я могла бы записать ее.

Великий Свет, мне было ужасно скучно.

Это было хорошо. Агрессивная скука отвлекала меня от остального. Отвлекала от факта, что я похудела. Не сильно – бедра и живот все еще были округлыми, но недели плохой еды сделали кожу обвисшей и в морщинах, а не гладкой, как раньше. Это меня тоже тревожило. Моя кожа когда-то была золотисто-коричневой, а стала тусклой и сухой, благодаря затхлому воздуху и отсутствию света. Окошко под потолком было размером с ладонь, но яркий луч света не попадал на землю – он просто скользил по стене напротив, как маяк. Моя комната явно выходила окошком на север.

Мои волосы стали чуть длиннее, торчали. Порезы зажили. Я игнорировала укол возмущения в животе, представила, как выглядела бы со своими украшениями на бритой голове – гребни с камнями, резные шпильки и сияющие безделушки на черных волосах. До того, как покинуть замок Толукум, я сидела для наброска портрета артистов, продумывала разные прически и украшения. Мы выбрали нить янтарных бархатцев, соединенных хорошей золотой цепочкой. С длинными волосами, собранными высоко на голове, казалось, что это солнце сверкало на росе. Теперь я выглядела бы так, словно голову облепила паутина. Я улыбнулась от мысли.

Больно. Улыбка стала гримасой.

Меня нельзя было назвать ленивой. Я проверяла маленькую камеру много раз в день. Но я нашла тут только три интересные вещи, кроме моего тела, отходов от меня и еды дважды в день. Первой было ведро для моих отходов. Я хорошо его знала, но оно не помогло бы мне в других целях. Это было деревянное ведро с двумя металлическими кольцами, сдерживающими его части, и оно было слишком низким, чтобы с него дотянуться до окошка. Но даже так, я не могла бы перевернуть его, не расплескав содержимое, а условия и без того были плохими.

Вторым была моя кровать – сплетенный из тростинок матрац и шерстяное одеяло. Матрац кололся, был лишь немного лучше сна на грязном полу. Я знаю, я проверяла. Шерстяное одеяло было слишком коротким – мои ноги торчали с другой стороны. Я была низкой и пухлой, и они не смогли найти одеяло, чтобы покрыло все мое тело? Думаю, они сделали это намеренно.

Третьим было окошко, которое могло быть просто для проветривания кладовой. Я не могла за что-нибудь ухватиться и посмотреть в дырку. Даже если и было, мне бы не хватило сейчас сил. Я могла подставить руку под луч солнца, пока он падал на дальнюю стену. Я не видела деревьев за окном, где бы ни встала. Это означало, что я уже не была в Моквайе, на это указывали и сухой воздух с грубыми стенами. Я была в пустыне Феринно, наверное, в Пасуле, где не было людей.

Я заметила, что кусочек неба в окошке был единственным цветом в моей камере. Одежда была бесцветной и бесформенной, как и матрац с одеялом. Ведро с отходами было чуть темнее земляного пола. Даже моя кожа медленно становилась цвета выцветшей глины на стенах. Порой я гадала, были ли мои глаза все еще темно-карими, или и они стали бесцветными, оставив мне серо-коричневый мир. Тут не было Молитвы цветов, не было спешки заметить небо, даже если влаги хватало бы на радугу, она вряд ли появилась бы так, чтобы я увидела в окошко.

Но кое-что тут происходило, где бы я ни оказалась – кое-что дикое и красивое. Это напугало меня в первый раз, полную боли и паники, почти сходящую с ума. Но теперь я убедила сюда, что мне не казалось, и это стало радовать меня каждый день.

Летучие мыши.

Тысячи, миллионы. Каждую ночь, когда небо за окошком темнело, они взлетали в воздух живой тучей. Я не знала, откуда они были – из пещер, наверное, хотя я не помнила пещеры в Феринно, но я мало знала о пустыне. Место точно было просторным. Они проносились мимо моего окошка реками, небо чернело, они пищали. После первых жутких дней, когда боль в голове стала терпимее, я встала под окошком, смотрела, слушала и нюхала – от них воняло гуано и аммиаком. Но и я воняла, так что мы были схожи. Теперь они стали для меня определением времени. Час летучих мышей. Но теперь они летали реже, я успевала уснуть, так что их первый массовый полет стал самым важным воспоминанием тут. Это помогало держаться.

Если сильно повезет, они могли и спасти меня.

Такой была моя жизнь теперь – четыре стены, пол, потолок, пара предметов и окошко в мир. Летучие мыши и воздух. Когда голова прояснилась, я села и смотрела, как краски возвращаются в мой кусочек неба. Бледно-розовый и желтый утром становились синим, потом оранжевым, индиго, черным как летучие мыши, а потом как ночь. И так по кругу. Я вскоре смогла придумать названия для каждого изменения цвета. Скоро я смогу отличить оттенки. Скоро я смогу знать спектр красок лучше, чем любой ашоки.

Или так, или умереть от скуки.

Если план побега не сработает, меня, скорее всего, и будет ждать смерть.

6

Веран

Зал Ашоки мерцал всеми оттенками бирюзового, начиная с цвета яиц зимородка и заканчивая таким темным зеленым, что он был почти черным. Я замер на пороге с Элоиз, разглядывал комнату. Среди толпы были высокие статуи на мраморных пьедесталах, их белые каменные наряды застыли в движении. У каждого в руках был инструмент – маленький барабан, лира. Ашоки – легендарные сочинители речей, влияющие на политику страны. Кусочки поэзии были вырезаны на пьедесталах – воспоминания об их любимых куплетах.

– О, смотрите, – бодро сказал Ро за нами. – Молодежь в естественной среде обитания, – он указал на длинный банкетный стол с множеством закусок, где несколько старших детей министров Моквайи и несколько юных политиков общались. Там был и принц Яно. Он прогнал нас в ту сторону. – Идите. Заводите друзей.

Я склонился к Элоиз, он ушел к королеве Исме.

– Он знает, что нам не по шесть лет?

– Думаю, он перестал различать наш возраст после десяти лет. Не говори, что твои родители не такие же.

– С пятерыми детьми? Они разделяют нас на группы из трех старших и двух младших. Они приглядывают по другим причинам.

Она с сочувствием улыбнулась.

– Что ж, я думаю, причин для этого много, да?

Я скривился. Элоиз была прямой наследницей трона Озера Люмен, и ее родители – особенно Ро – всегда ее оберегали. Я был четвертым из пяти детей, у меня не было такого отношения, но это не означало, что за моим детством не так приглядывали.

Может, даже больше.

Мы шли среди шелковых камзолов, сияющих украшений в волосах, слышали обрывки разговоров. Все обсуждали грядущее объявление.

– …слышал, что Ойко может играть на шестнадцати инструментах, это нечто…

– …удивительно, что королева дает сыну сделать объявление, даже с ее грядущим сложением полномочий, это необычно…

– …но политика куда важнее, конечно. Мне говорили, Кимела лучшая в этом всем. Если принц хочет сохранить традиции страны, он назначит ее…

Я оглянулся на последний голос – он принадлежал Гетору Кобоку Гранату, министру промышленности, вернувшегося из осмотра фабрик. Я не сразу запомнил титулы с цветами у придворных, но с Кобоком было не сложно – он носил традиционный цветной браслет поверх рукава бирюзового камзола, золотые звенья и гранаты вспыхивали от света. Даже без этого символа статуса было сразу ясно, что он влиял при дворе – аристократы окружали его, ловили каждое слово.

– Я и не думала узнать о кандидатах в ашоки, а ты? – спросила Элоиз, пока мы шли мимо группы министров. – Я занималась только дорогой через Феринно.

– Я не спрашивал, но уловил немного от гостей королевы, – сказал я. – Из всех вариантов, похоже, Ойко, который может играть на миллионе инструментов, лучше всех нам подходит. Я слышал одну из леди Комитета благосостояния граждан, она говорила, что он против рабского труда. Меньше всего нам нужна Кимела, она за то, чтобы все оставалось на местами, и у Моквайи не развивались отношения с соседями. Думаю, нам будет тут сложнее, если ее назначат.

– Надеюсь, Яно сохранил те же убеждения, что и в письмах, – Элоиз смотрела на принца, мы подходили к юным придворным. – Даже если не подавал нам виду тут.

Мы добрались до юбок и камзолов нескольких дипломатов, они пропустили нас, тепло поприветствовав Элоиз. Она ответила с тем же теплом, представила меня тем придворным, которых я не встречал. Все они кипели от волнения из-за грядущего объявления. Не радовался открыто только Яно.

В честь первого дня си принц нарядился в бирюзовый шелк, рукава и воротник были оторочены золотом. Бусины нефрита и турмалина сверкали на вышивке и мочках ушей. Кристаллы на штанинах были размером с печать на кольце моего отца. Золото мерцало на шпильке, сдерживающей его длинные черные волосы в хвосте, сияло на рукояти церемониальной рапиры на его поясе. Не сочетался с цветом моконси только его браслет си, полоска бронзы и потертые от времени лазуриты. В первый день при дворе я удивился, увидев такой потертый предмет его красок, у многих этот си-ок был полон камней, как у Кобока, а потом я узнал, что этому украшению было семьсот лет, оно передавалось по наследству, и цвета меняли для каждого наследника.

– Доброе утро и счастливого моконси, принц Яно, – сказала Элоиз, стараясь правильно произнести традиционное приветствие. – Мы рады быть тут в этот день.

Яно взял удобнее стеклянную чашку чая со сливками, поджав губы.

– Мм, наверное.

Я понимал, что это точно был не принятый ответ на приветствие в первый день нового си, но Элоиз не дала себе расстроиться. Она тепло улыбнулась ему, выглядя искренне для тех, кто не знал ее, и указала на меня.

– Вы уже встречали нашего переводчика, Верана Гринбриера. Как видите, он присоединился ко мне для объявления нового ашоки этим утром.

Я чуть склонился, от этого вес надавил на мозоли. Я пытался понять, что сказать.

– Мы ждем этого.

Он чуть прищурился, но бодрая девушка рядом с ним ответила:

– Мы пытались выведать у него, кого он выбрал, хоть намек, но он непоколебим. Какой будет сюрприз!

– Для многих, – сухо сказал Яно, отведя взгляд на сцену в конце зала.

Я взглянул на Элоиз, но поведение принца все еще не разозлило ее. Она взглянула на меня с предупреждением и сказала:

– Я думала, Верану будет полезно узнать, как вы выбираете ашоки. Это точно будет… – она притихла, хмурясь. Через миг она взглянула на меня и перешла на восточный язык. – Не помню слово для «значительный». Не бенгка, да? Это «громкий»…

Я хотел ответить, но Яно заговорил на восточном с акцентом – я забыл, что он хорошо знал язык. Похоже, мы оба забыли.

– Слово «аквагии», и да, это значительное решение.

Я чуть не вздрогнул от удивления, но Элоиз не пошевелилась.

– Да, конечно, – холодно сказала она, еще улыбаясь. – Может, вы могли бы рассказать Верану о процессе прослушивания?

– И с чего это делегацию с Востока заинтересовал выбор ашоки? – Яно перевел взгляд с Элоиз на меня, поджав губы.

Я не знал, что ответить. Другие придворные ерзали с фальшивой бодростью на лицах – они не говорили на восточном, но понимали, что мы злили принца.

– Мы… просто услышал об их важности при дворе, – пролепетал я. – Я читал о них дома.

Он прищурился и отвел взгляд на пустую сцену. Его свободные пальцы теребили золотую бахрому на рукояти рапиры.

Молчание затянулось, и энергичная придворная снова завела разговор. Она коснулась моего лацкана.

– О, как мило! – воскликнула она. – И как идет новому си!

Я посмотрел туда, где ее пальцы задевали серебряного светлячка на моем камзоле. Жемчужина из Люмена отливала бирюзовым, подражая голубым светлячкам-призракам, которые летали вокруг замка летом. Это был подарок от мамы на ступенях здания Сената Алькоро, когда мы собирались в путь в июне.

– Чтобы помнил о корнях, – она приколола брошь к тунике с такой силой, словно ткань ей что-то сделала.

– Я не забуду, мама, – я замер, чтобы и меня не укололи.

– Надеюсь, потому что Кольм тогда ответит за это, – она похлопала по броши и стала поправлять шнурки на моей тунике. – Слушайся Ро. И помогай Элоиз.

– Буду.

– Пей больше воды, чем кажется нужным. Держись тени, не бойся просить других об отдыхе. Они послушают…

Я покраснел.

– Я знаю, мама.

– Я знаю, что ты знаешь. Просто… – она вдохнула, прижимая ладони к моим плечам. – Земля и небо, просто будь осторожен, Веран. Слушай свое тело.

Я вернул внимание к придворным вокруг меня, пытаясь не давать воротнику раскалиться, как было в тот день в Алькоро. Бодрая девушка – нужно было узнать у Элоиз ее имя – сказала что-то, что я не уловил.

– Что, простите? – сказал я.

– Говорю, ваша брошь – это эрндук, жучок со светом, священный для вашего народа, да?

– Эм, да. Это светлячок.

Это порадовало всех, и все – кроме Яно и Элоиз – рассмеялись. Я думал, что радостно. Воротник нагрелся, хоть я и старался.

– Надеюсь, он будет сиять на балу Бакконсо на следующей неделе, – сказала другая. – Это будет очаровательно!

– Вы же будете на Бакконсо? – спросила первая.

Элоиз подтвердила, что мы будем на знаменитом балу, хотя мы не понимали этого. Название переводилось как «лампа индиго», и в той информации, которую мы собрали, был упомянут минеральный порошок, который ярко сиял белым в свете особого синего фонаря. Я не понял, что делали с порошком, или как это было связано с танцами, но младшие придворные болтали об этом постоянно несколько дней.

– И у вас есть брошь эрндук? – спросила девушка у Элоиз.

– Мы не из одной страны, – начала Элоиз. Мы не успели объяснить разницу между Озером Люмен и горами Сильвервуд, звон донесся из другого конца зала. Поднялся взволнованный шепот, и народ приблизился к занавесу сцены, ткань сменили за ночь с зеленой на бирюзовую. Придворные вокруг нас стали суетиться и шептаться.

– Простите, – Яно опустил чай, он, видимо, собирался сделать объявление. Но он не пошел на сцену, а резко шагнул к нам. Я отпрянул в сторону, врезался в Элоиз. Трость покачнулась, я неловко вывернул лодыжку и ощутил, как лопнула мозоль.

Я подавил гримасу, а Яно склонился ближе, так быстро, что со стороны это приняли бы за кивок.

– Мои люди за вами следят, – шепнул он на восточном сквозь зубы. А потом выпрямился, повернулся и ушел без усилий сквозь бирюзовую толпу. Они расступались перед ним как океан.

– Что? – сказал я вслух.

– Что? – повторила Элоиз. – Что он сказал?

Я придерживал ее плечо, выпрямляясь, смотрел, как он шел к сцене, золотая шпилька в черных волосах сияла.

– Я… не уверен, – я пытался понять его слова. Он не так перевел слова? С чего вдруг говорить такое зловещее? Это было направлено к нам обоим… или только ко мне?

За мной следили?

Я подвинул ноющие ноги и скривился от разорванной мозоли на подошве. Я уперся в трость, меня мутило от боли и странной фразы Яно.

– Элоиз, мне нужно присесть на миг.

Она повернулась на мне, тут же встревожилась.

– Почему? Ты в порядке? – она поспешила обвить мою руку своей, прислонить меня к себе, но я отодвинулся.

– Не так. Эти дурацкие туфли… пожирают мои ноги.

Она опустила взгляд, сжимая мою руку, готовая к тому, что я упаду на месте.

– О. Ты же можешь придвинуться к сцене? Я хочу быть с папой, когда Яно сделает объявление.

Я представил, как разглядываю лопнувшие мозоли среди придворных в нарядах.

– Нет. Я просто… сяду там на минутку. Я тебя отыщу.

Она не скрывала сомнений, но толпа двигалась к сцене, старалась видеть лучше. Я выскользнул из ее хватки, улыбаясь, чтобы убедить ее, что я не упаду. Она разглядывала его еще миг, повернулась и поспешила за придворными. Я вдохнул и пошел как можно нормальнее в другую сторону. Я миновал огромную статую женщины с лентами в волосах и тамбурином в руках, а потом заметил маленькую скамейку возле блока с черной тканью. Блок был странной формы и высоты, слишком высокий для стола, но не тревожил меня сейчас. Мне нужна была скамья. Я прошел туда и уселся, бросил трость на пол.

Я стянул с ноги проклятый туфель, выдохнул с облегчением. Мозоль жгло на открытом воздухе, я осторожно опустил ногу на холодный паркет. Мне нужно было перевязать ноги, пока не началось заражение.

Подъем по шести пролетам лестницы будет долгим.

Королева Исме шла к сцене, кристаллы сияли в ее волосах как капли дождя. Я склонился, чтобы снять другой туфель, но заметил предмет под черным покрывалом рядом с моей скамьей. Это был не стол, а белый камень, как у статуй в зале. Я подвинул ткань немного, открывая такой же узор у основания, как у статуй ашоки. Это был пьедестал, но наверху никого не было.

Я хотел поднять ткань выше и проверить, было ли имя, когда дыхание задело мою шею.

«Мои люди следят за вами».

Я тут же отпустил ткань и повернул голову. В тени пьедестала сидел человек в черном. Она не шевелилась, и я ее не заметил до этого. Она сжимала совок и щетку в воздухе, словно застыла, когда я сел.

– Простите, милорд, – прошептала она. – Я не думала, что кому-то понадобится это место. Простите мое присутствие.

– Что вы, – я попытался успокоиться. – Мне просто нужно было присесть в стороне.

Она опустила голову, стало видно пару седых прядей в каштановом пучке.

– Я вернусь позже.

– Нет, я не буду вам мешать. Я уйду через минуту. Просто нога пострадала.

Она посмотрела на мои ступни, на красные мозоли у пальцев ног.

– Если хотите, лорд, у меня есть чистая ткань, которая может послужить бинтами, – сказала она.

– О… да, я был бы благодарен.

Слабыми движениями, словно привыкшая оставаться незамеченной, она опустила щетку и совок. Она вышла из тени, и я увидел женщину с добрым лицом, она была, наверное, на тридцать лет меня старше, носила черный наряд слуг замка. Она обошла скамью и опустилась передо мной, вытащила ткань из кармана фартука. Я потянулся за тканью, но она или не увидела моей руки, или проигнорировала. Она стала перевязывать мою правую ступню.

– Спасибо, – смущенно сказал я.

– Я попрошу пажей найти вам подходящую пару, – сказала она, обвивая тканью мою ступню. – Вам понадобится прочная обувь для бала Бакконсо на следующей неделе.

– Боюсь, дело в моих ногах, – сказал я с фальшивым весельем. – Там, откуда я, мы носим мягкую подошву. Я не умею ходить с деревянной.

Она закончила заматывать мою ногу. Из-под длинного рукава у нее виделся си-ок – но браслет был не из металла, как при дворе, а с коричневым шнурком и стеклянными цветными бусинами разного цвета. Я впервые видел браслет си у простолюдина.

– Почему на вашем си-оке столько цветов? – спросил я, не подумав.

Она замерла и посмотрела на меня, а потом на свой браслет. Она поспешила убрать его под черный рукав.

– У меня нет детей, чтобы передать им.

– Передать? – я пытался вспомнить такую практику – некоторые страны на востоке передавали имена, как в Озере Люмен и Сиприяне, но я думал, что моквайцы были как мой народ, получали свои статусы независимо.

Она снова посмотрела на меня. Ее карие глаза были окружены морщинами веселья или насмешки. Не со злостью. Я понял, что выдал, что из другой страны, если мой акцент и внешность еще этого не сделали.

– Вы из восточных послов? – спросила она.

Я кивнул.

– Да. Я – переводчик посла Ро и принцессы Элоиз. Меня зовут Веран. Как вас зовут?

– Фала, лорд, – она быстро поправила рукав и показала мне свой си-ок. Я увидел восемь маленьких неровных бусин с пузырьками и царапинами. Красная в одной плохо смешалась, зеленая полоса тянулась среди прозрачного стекла. Один был как обломок, такой вытертый, что я не мог понять цвет. – У обычных людей нет титулов, – объяснила Фала. – Си или получают в наследство, или получают от короля или королевы. Нам обычно дается цвет семьи, основываясь на том, где мы родились, на пожеланиях предка или любимом цвете, – она коснулась выцветшей фиолетовой бусины на конце браслета. – Я была добрым ребенком, и мама дала мне кваханси – цвет доброты. Но это не титул и не связано с весом официального си. Просто детская вещица, – она провела пальцем по бусинам, закончив бесцветным осколком. – Их передают детям, но, как я и сказала… – она пожала плечами и опустила рукав.

– У вас нет другой родни? – спросил я.

– Нет, – она вернулась к бинтам. – Моя работа всегда была важнее.

– Что вы тут делаете?

– Я – глава слуг замка, – сказала она. – Покои, земли, сады, кухни и пристройки. Эту комнату обычно чистят ночью, но сейчас не хватает рук… – она прервала себя, словно поняла, что чуть не раскрыла мне некий дефект.

– Из-за лихорадки? – спросил я.

Она вдохнула.

– Это не важно.

Но она первой заговорила о том, что происходит за блеском двора, и я не хотел, чтобы она затихала.

– Ваша работа меня восхищает – должно быть непросто содержать этот замок в порядке. Я еще не видел такое ухоженное место.

– Вы очень добры, – прошептала она, издала тихий звук сочувствия из-за состояния моей левой ступни и поправила ткань.

Я посмотрел на сцену. Я не слушал слова королевы Исме, но теперь она поманила к себе Яно. Я должен был отыскать Элоиз и Ро, пока объявление не прозвучало, но уже не мог пройти сквозь толпу без помех. И я хотел поговорить с Фалой. Может, она будет отвечать прямо, в отличие от политиков при дворе.

– Можно задать вопрос, Фала?

– Я к вашим услугам, лорд.

– Мы с принцессой Элоиз переписывались с принцем Яно последний год, и в письмах он был рад нашему прибытию, счастливо обсуждал с нами идеи. Но мы прибыли, и он едва говорит с нами. Вы не знаете, почему?

Ее голова была склонена к моей ноге, и я не видел выражения, но ее плечи чуть напряглись.

– Я не знаю, лорд.

– Совсем ничего? Что-то случилось недавно? Его отец ведь умер год назад?

– Полтора года, пусть покоится с миром.

Я так и думал – мы выражали соболезнования в ранних письмах, и даже там он был готов обсуждать политику.

– Что это может быть? – спросил я. – Он болен? Мы показались слишком… агрессивными?

Она покачала головой, несмотря на мою паузу.

– Я могу лишь догадываться, лорд, но ему могло быть сложно выбирать ашоки.

– О, вот как? – спросил я и понял, как это прозвучало. – Я знаю, что это важно, но что делает процесс сложным? Что случилось с последним? Они…

Я пытался перевести «уходят на пенсию», но не успел вспомнить. Фала вздохнула.

– Да, пусть она покоится в Красках.

Я пытался ее понять.

– О, она… умерла?

– Да, – она указала на темный зал. – Всегда сложно скорбеть после смерти ашоки. Вы прибыли в мрачное время.

– Я не знал, – я запомнил ее слова. Ро и Элоиз нужно было узнать это, никто при дворе не был мрачен, кроме Яно. Все говорили о выборе нового ашоки, а не о судьбе старого, так что мы и не думали, что что-то могло быть таким. Я указал на пустой пьедестал. – Тут будет ее статуя?

– Да, – сказала она. – Она должна была тут стоять, но они медлили. Думаю, не могли понять, какой текст оставить на камне. Она… была с необычными взглядами.

– Да? Как так?

Но она склонила голову и занялась бинтами.

– Не мне сплетничать. Обсуждение прошлого не должно происходить в настоящем. Начало карьеры ашоки – праздник для моквайцев.

– Это повлияет на вашу работу? – я склонился чуть ближе. – Если назначат кого-то с традиционными взглядами – того, кто хочет сохранить рабский труд – это повлияет на ваших работников?

Она вдохнула, и я понял, что она перематывала мне ступню уже в который раз, словно у нее не получалось правильно. Она покачала головой.

– Это не мне комментировать, лорд.

– Понимаю. Я не хочу для вас проблем, но, госпожа Фала… посол Ро и принцесса… мы пытаемся работать с принцем Яно, чтобы убрать рабский труд. Вы поговорите с нами – с моим послом – чтобы мы лучше понимали, как это повлияет…

Вдруг стал так тихо, что я подавил слова. Я посмотрел поверх головы Фалы на сцену, где принц Яно напряженно стоял в резком свете. Толпа склонилась ближе. Я заметил слева кудри Элоиз, она склонила голову к отцу. Пальцы Фалы замерли на ткани. Я ощутил напряжение и прислушивался к словам Яно.

Я не должен был переживать. Он говорил громко, четко, остро, как рапира на боку.

– Ваш сто двадцать девятый ашоки, – сказал он, – назначенный в первый день моконси принцем Яно Окинотом Лазуритом, – Кимела Новарни Шартрез.

Толпа загудела волной, голоса охали и восклицали, шептались. В шуме Элоиз и Ро переглянулись. Мои брови поползли вверх. Кимела? Сбоку вышла статная женщина в ярком, почти зеленом, бирюзовом шелке, она сжимала золотую лиру. Она сделала реверанс перед королевой Исме, потом – перед принцем Яно, а потом для двора под аплодисменты.

Королева Исме радостно махнула толпе и крикнула поверх шума:

– Дебют Кимелы как ашоки будет в день коронации моего сына через месяц. Пусть ее слова станут правдой для его правления!

Я не понимал. То, что я слышал о Кимеле, намекало, что она из старой гвардии, поддерживающая древние устои страны, где труд строился на рабстве, а производство истощало ресурсы. Я посмотрел на Яно, он стоял в стороне, такой напряженный, что упал бы от одного удара. Что случилось с тем, что он писал нам в письмах? Все те сроки введения изменений, все шаги для аренды песчаных карьеров Алькоро, мысли о построении дороги через Феринно? До этого я хотел верить, что мы с Элоиз и Ро просто не так себя вели, но могли с ним договориться. Но это было серьезно. Он назначил ее на самую важную политическую должность в стране, и это шло против всего, о чем мы договаривались.

Кем был этот Яно?

Ладони Фалы замерли. Я увидел, что она смотрела вдаль, лицо было нечитаемым. Она, наверное, ощутила мой взгляд, потому что она поспешила перевязать мою лодыжку – уже не так старательно, как миг назад – и затянула узел.

– Госпожа Фала, – сказал я. – Что это значит для вас?

Она встала с колен. Я протянул руку, но она не приняла ее.

– Я благодарна за мудрость нашего принца, – просто сказала она.

– Но… я слышал о Кимеле… – я утих, ее лицо стало замкнутым. – Я понимаю, если вам неудобно со мной говорить тут и сейчас, но если принцесса Элоиз и посол Ро попросили бы, чтобы у нас была информация для принятия решений…

– Принц Веран Гринбриер, – сказала она, и я удивленно утих. Я не называл ей свой титул и эпитет, а потом понял, что, как глава слуг, она знала многое. Было глупо думать, что она не знала, кто я. Она могла знать и о моей обуви с мягкой подошвой, и о книгах у моей кровати и о том, какой чай я пил.

Наверное, она знала все.

Она сделала вдох и опустила взгляд на свои руки.

– Прошу, принц Веран, что сделано, то сделано. Ашоки – на всю жизнь, этот пост не забрать. И если вы не хотите испортить свое пребывание тут, я прошу вас не беспокоиться из-за интриг двора. Это пройдет.

Я склонился, чтобы лучше видеть ее лицо.

– Что вы имеете в виду, Фала? Что происходит?

Но она лишь покачала головой и отошла, обошла скамью и взяла совок и щетку. Я повернулся на скамью.

Она низко поклонилась мне.

– Было честью встретить вас, принц Веран. И я рада, что вы увидели историческое событие. Если хотите узнать Моквайю – по-настоящему – нет места правдивее, чем в словах ашоки.

Я не успел ответить, она выпрямилась и поспешила в тени за пьедесталом. Она нажала на панель в стене, открылась тайная дверь, и Фала пропала за ней.

Я медленно уперся перевязанными ногами в пол, повернулся к пьедесталу. Все статуи были со словами на основаниях, но Фала сказала, что о тексте прошлой ашоки не договорились. Я приподнял черную ткань – мрамор там был гладким.

Я бросил ткань и оглянулся на зал. Придворные расходились, некоторые двигались к сцене, другие собирались обсудить объявление между собой. Министр Кобок пожимал руки окружающим с ухмылкой. Элоиз говорила с Ро, хмурясь. Она подняла голову и увидела меня, и я прочел на ее лице ту же тревогу, что была во мне.

Наша работа стала намного сложнее.