Текст книги "Солнечный щит (ЛП)"

Автор книги: Эмили Мартин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 20 страниц)

7

Ларк

Гром рычал за мной, гудел над равнинами с полынью и арками сломанных камней. Я глубоко дышала, сидя на спине Джемы, радуясь прохладе в воздухе. Мне нужен был дождь. Пустыне всегда требовался дождь, но в эти несколько дней я особенно нуждалась в дожде. Мне нужно было ополоснуть подстилки из шерсти Крыса, вода наполнила бы карман в каньоне. Дождь выгнал бы существ из их нор в мои капканы. Мне нужно было, чтобы зацвели желтые лилии и батат, чтобы я выкопала клубни, не ползая среди камней, пытаясь понять, какое из растений ядовитое.

Но мне нужен был дождь и для себя.

Предвкушение хорошего всегда было лучше, чем получение этого, потому что хорошее не длилось долго. Мягкие одеяла пачкались, протирались. Свежий хлеб твердел и плесневел, если его не съедали быстро. А пустыня быстро высыхала после дождя, и цветы с ручьями сменялись колючками и потрескавшейся землей.

Нет, ожидание грозы мне нравилось больше последствий. Когда ожидание заканчивалась, это было настоящим событием, а не воспоминанием.

Я свистнула Крысу, который замер понюхать чью-то норку под полынью. Он поднял голову, навострил большие уши.

– Идем, балда, – позвала я. – Идем в город, пока не стали бить молнии.

Он петлял среди камней, и я направила Джему по тропе в Снейктаун. Три часа езды от лагеря, но я двигалась вдоль реки, чтобы собрать рогоз, и уже близился вечер. Я стала ценить рогоз – мы с Розой научились собирать корешки, побеги и головки, когда еще были с пастухами. Кук посылал нас к ручью собирать головки, чтобы кипятить их, а коренья добавляли в крахмал и пекли печенье. Это было одно из редких дел, которое мне нравилось, и можно было свободно плескаться у грязных берегов и сидеть в воде, чтобы промыть корешки.

К сожалению, мы опоздали, головки уже не были зелеными, а побеги стали слишком твердыми. Но я собрала мешочек желтой пыльцы на шипах растения – мы сможем смешать ее с мешком кукурузной муки, который я собиралась купить в Снейктауне, чтобы растянуть его надолго.

Первые капли упали, когда стало видно городок после холма. Снейктаун был пыльной маленькой заставой, чуть больше одной улицы и разбросанных хозяйств. Это когда-то был город шахтеров, но когда шахты закрылись, остались только несколько ранчо, остальные отчаянно подались дальше в пустыню. Деревянные здания скрипели от ветра, поднявшегося из-за грозы. Я направила Джему к магазину Патцо, красная облетающая краска потемнела из-за дождя.

Патцо знал, что я – Солнечный щит – было сложно скрывать личность, когда совпадаешь с описаниями испуганных путников. Но его племянника похитили в рабство пару лет назад, и он не сообщал никому, что я приходила, если у меня были монеты. И со мной было хорошо работать – путники, которых я грабила, приходили заменить вещи товарами из магазина Патцо, и я тратила все украденные деньги в городе. Мне нравилось думать, что Снейктаун моими стараниями оказался на карте.

Но было умно не выделяться. Я взглянула на офис шерифа дальше по улице. Она всегда оставалась внутри с кучей бумажной работы, когда я прибывала в город, но мне не нужно было рисковать.

Я медлила из-за рогоза, так что меня ждала ночь тут, но я была не против. Порой Патцо давал мне дерево для горячего ужина и кровать в кладовой. От одной мысли о полном животе и крыше, по которой стучал дождь, стало приятно.

Да, я любила предвкушать.

Когда я остановила Джему перед магазином, одежда была промокшей. Я спрыгнула с седла и привязала Джему к столбику. Стряхнув со шляпы дождь, я сказала Крысу оставаться под крыльцом, куда он нырнул, а сама пошла в магазин.

Патцо помогал кому-то у стойки – крупной леди в темном плаще, полоска синей ткани обвивала ее голову. Она махала руками, пока говорила, но порой замирала, и я различила шрамы от оспы на коже, как у Пикла. Она спорила из-за почты на восточном с сильным моквайским акцентом, пыталась заставить Патцо пообещать, что карета доберется до Толукума, когда назначено. Он старался оставаться вежливым, я бы просто рассмеялась ей в лицо. Если хочешь, чтобы что-то доставили в конкретный день, нужно было ехать самой, а не полагаться на чужую карету.

Я подошла к шкафчику с лекарствами и стала продумывать покупки. Помощник разгружал касторовое масло, он окинул меня взглядом, глаза были огромными. Я пристально посмотрела на него, и он убежал в комнату за стойкой.

Я разглядывала бутылочки разных сиропов и мазей, мысленно подсчитывая, что я могла позволить вместе с сухими покупками. Я могла не произнести все правильно, я медленно читала, но за годы экономии я стала неплохо считать. Достаточно, чтобы понимать, что я не могла позволить масляный бальзам для кожи для Пикла или чудо-тоник доктора Якса для маленькой Уит. Я подумывала взять касторовое масло для кожи головы, но не решилась. Мне нравился Патцо, и я не хотела обманывать его. Я взяла дешевый тоник из эхинацеи и крем от мозолей для Розы.

Крупная леди ушла, прижимая к себе посылки. Патцо стал рыться под стойкой, и я подошла и опустила баночки.

– Добрый день, Патцо.

Он бросил дела и выпрямился, словно его ударила молния.

– Ларк, – хрипло сказал он.

– Мне нужно десять пудов кукурузной муки, несколько горстей бобов и немного сала. Кусок холщевой ткани, если есть… И я была бы рада переночевать у вас в кладовой.

Его черные усы дрогнули, он посмотрел на стену с рекламой продуктов, меняющих жизнь и объявлениях из столицы.

И мое лицо.

Я пару раз моргнула, не веря глазам. Нос был слишком узким, но это было мелочью, когда были изображены черная краска под глазами, широкополая шляпа, потрепанная бандана и длинные дреды.

РАЗЫСКИВАЕТСЯ: «ЛАРК», БАНДИТ СОЛНЕЧНЫЙ ЩИТ

КОЖА: КОРИЧНЕВАЯ

ГЛАЗА: КАРИЕ

ВОЛОСЫ: ТЕМНО-КАШТАНОВЫЕ

ОСОБЫЕ ЧЕРТЫ: ТАТУИРОВКИ НА ЛАДОНИ И ЗАПЯСТЬЯХ

МНОЖЕСТВО СЕРЕЖЕК В УШАХ

ОРУЖИЕ: МЕЧ, ЩИТ, АРБАЛЕТ, ОХОТНИЧИЙ НОЖ

ВОЗМОЖНОЕ МЕСТОНАХОЖДЕНИЕ: НЕ ВЫЯСНЕНО, МЕЖДУ СНЕЙКТАУНОМ И ПАСУЛОМ, НА ВОСТОК ОТ ПРУДА

НАГРАДА ЗА ПОИМКУ ЖИВОЙ: 15 °CЕРЕБРЯНИКОВ

ЗА СМЕРТЬ НАГРАДЫ НЕ БУДЕТ

– Они принесли это пару дней назад, целую пачку, – сказал он. – Солдаты из Каллаиса развесили по городу. Напугали шерифа. Сказали, если тебя заметят в городе без ареста, она будет отвечать перед Сенатом. А потом она пришла и кричала на меня, заставила поклясться, что я выдам тебя, когда ты придешь…

Мне стало жарко, сердце колотилось. Я видела в окошко, как помощник бежал под дождем к офису шерифа. Он, наверное, выскользнул из задней двери в кладовой, где я надеялась переночевать. Я медленно посмотрела на Патцо.

– Патцо, – я старалась сохранять спокойствие. – Слушай, я тебя еще не подводила. Я платила за всю кукурузу, которую покупала, да? Я выглядывала твоего племянника, да?

– Я знаю, Ларк. Знаю, но не могу идти против закона…

– Постой, – я уперла руки в стойку. – Окажи мне услугу – просто дай мешок кукурузы. Только это, и я уйду, – я вытащила горсть монет из мешочка и опустила на стойку. – Прошу.

Раздался гром, молния озарила комнату. Это подтолкнуло его к решению. Он прыгнул к арбалету под стойкой и потянул за рычаг.

Я вскинула руки.

– Патцо!

– Если шериф увидит, как ты выходишь с товарами, я буду в колодках, а не ты – так что убирайся и не возвращайся больше. Я следующий раз я тебя выдам, и я серьезно!

Я видела за дождем, как дверь офиса шерифа открылась. Ругаясь, я вернула монеты в кошелек – несколько упало на пол, укатилось под полки. Хоть на меня было направлено оружие, я забрала две бутылочки лекарств – воровать все-таки пришлось – и выбежала из магазина, не медля больше.

Дождь стал ливнем, хлестал по вывеске над дверью. Джема вскидывала голову, ее шерстка и седло промокли. Я отвязала ее от столбика и запрыгнула на ее спину. Прозвенел крик – я оглянулась и увидела, как шериф бежала по тропе в грязи, заряжая арбалет. Я развернула Джему и направила ее в другую сторону. Крыс побежал рядом с ней. Шериф закричала, но гром заглушил ее. Снаряд пролетел мимо моего плеча. Я выругалась, опустила голову и пыталась видеть сквозь ливень.

Мы вырвались из города, грязь вылетала из-под копыт Джемы. Она покрыла мою спину и волосы, я закрыла банданой рот, чтобы не попало на губы. Мы неслись по склону, камень изгибался, полынь склонилась от дождя. Я позволила Джеме бежать, молясь, чтобы божество этого места не даст ей оступиться.

Молния ударила по земле вдали. Я подавила панику – я была на открытой земле, была там выше всего. Я должна была съехать и укрыться в канаве, но вдруг шериф догонит? Она погонится за мной в такую погоду? Или понадеется, что стихии разберутся со мной? Завтра утром она сможет проехать тут и забрать мое обгоревшее тело, будто сожженное печенье.

Молния ударила по земле снова, в миле впереди нас. Я забыла об осторожности и увела Джему с главной дороги. Она понеслась среди шалфея. Крыс бежал за ней, огибая кусты. Он прижимал уши к голове, поджал хвост. Я пыталась приободрить его свистом, но звук заглушил гром.

Мир побелел. Молния ударила так близко, что я ощутила гудение в теле. Джема застыла, скуля. Я не хотела вылететь из седла, спрыгнула на землю и взяла ее за поводья. Я опустила шляпу на лоб, побежала, вслепую тащила Джему за собой.

В броске камнем от нас выпирал булыжник. Чуть выше меня, плохое укрытие, но мы хотя бы не будем самой высокой мишенью. Я увела Джему за камень, отвернула ее голову от ветра. Крыс бегал у ее копыт, его жесткая шерсть промокла. Я хотела рухнуть у камня, но знала, что у башни из камней молния точно меня поджарит. Я скользкими пальцами стала расстегивать ремешки Джемы, сняла седло с ее спины, бросила его на землю и сжалась на нем, чтобы не касаться земли. Я лучше жалась бы на старой коже, чем пострадала бы от удара молнии.

Горбясь, я склонила голову в ладони. Вода лилась с края шляпы. Я вспомнила плакат со своим лицом. Они нашли меня. После лет неясных описаний и небольших наград они узнали мое лицо и имя. Сто пятьдесят серебряников! Огонь и камень, я могла купить комнату на год и обеспечивать всех в лагере этими деньгами год. Я была в Снейктауне в прошлом месяце, и о награде слов не было… Я запаслась у Патцо и поспала в кладовой на мешках, живот был полон жареного гуся и вареных бобов, а еще сладкого кукурузного хлеба без песка в нем. Что изменилось? Что пошло не так? Как они нашли меня?

Тот мужчина.

Тот в карете, богач с книгами и сапогами. Тот, чьи деньги я хотела обменять на товары, в которых нуждался лагерь. Он услышал, как Сайф, глупый тугодум Сайф, беспечно назвал меня по настоящему имени. Старик сообщил об этом там, откуда ехал.

Каллаис. Столица. Сенат. Он упоминал ректора университета. Я думала, что он просто пытался запугать меня. Но он выглядел как ученый, и Сенат был недалеко от университета. Черт. Я сжала голову руками. Мужчина отнес мое имя и описание в Сенат Алькоро. Они давали деньги за мою поимку из казны?

Потому что это была поимка. Не «живой или мертвой», как помечали много других бандитов. Они хотели, чтобы меня схватили живой. Но это не успокаивало – я не понимала, что хорошего могло ждать меня в Каллаисе. Это было из-за охоты на работорговцев? Или ради наказания за воровство у того старика и кучи других? Или так они делали заявление? Хотели сделать что-то ужасное с моим телом – повесить меня со стены где-то как предупреждение для других бандитов, решивших глупо угрожать старому профессору?

Джема топала копытами, Крыс отбежал ко мне. Он прильнул к моей ноге, и я рассеянно почесала его за ушами. Великий Свет, без Снейктауна ближайшим городом для нас был Пасул, почти день пути в другую сторону. Это был моквайский городок у края границы, где равнины поднимались небольшими горами, ловящими всю воду на другой стороне. Придется взять с собой Сайфа. Он мог сойти за моквайца, и он знал язык лучше меня – я давно не практиковалась, с дней в песчаном карьере Телл. Нам придется обменять деньги, там мог быть банк, но не хотелось лишний раз показывать лицо. Но и там могли знать о награде. Я разбила достаточно телег моквайцев с рабами, чтобы они были рады отдать меня властям Алькоро. Если они еще не искали меня, скоро начнут. Я выругалась и потерла глаз, а потом выругалась снова – мокрая шерсть Крыса попала в глаза.

Молния вспыхнула снова, через секунду раздался гром. Буря уходила на юг – они тут никогда не задерживались, но они успевали бросить в тебя все. Я подняла голову, стала дрожать от того, что промокла. Я жалела, что потратила время на сбор пыльцы – она уже промокла и будет бесполезной. И я не смогу вернуться в лагерь до ночи, особенно раз пришлось сойти с дороги. Если подумать, мне стоило уехать за обнажение породы, скрыться на случай, если шериф решит погнаться за мной, пока не стемнело. Я не брала с собой припасы – одеяло или огниво. Я думала, что доберусь до городской конюшни или кладовой Патцо. Я даже еды с собой не взяла, кроме мокрой пыльцы.

Ночь будет долгой, холодной и мокрой.

Дождь утихал. Я отклонила шляпу и посмотрела на небо, капли жалили лицо. Вода. Ценная вода. Тут было все или ничего – грозы, потоп, ураганы… или ничего. Так было и в Трех линиях. Пир или голод. Все или ничего.

Не ничего. Пока что. Я слизнула капли дождя с губ. Гроза прошла. Пройдет и наша. Мы сможем ехать дальше, укрываясь и уклоняясь от молний.

Просто нужно понять, как.

8

Тамзин

Шел дождь. Он начался не так давно, длился дольше, чем за последние несколько недель. Прохладный влажный воздух доносился от окошка, принося запах мокрой земли. Я не могла представить себя в Моквайе, даже закрывая глаза, но было приятно слышать стук дождя и гул грома. Сердце словно высохло вместе с кожей и разумом, и звук текущей воды успокаивал меня, остужал, как камень в реке.

Я стояла под окном, ветер бросал капли мне на щеки. А еще дождь заглушал ворчание Бескин. Роза ушла вчера утром за припасами, и Бескин была докучающей, когда оставалась одна. Она любила переделывать кухню, и грохот горшков и утвари заставлял меня скрипеть зубами.

Теперь я меньше спала, последние несколько дней пыталась понять, на кого работали Бескин и Пойя. Я не верила, что они стояли за моим похищением. Несмотря на их стратегию, они не могли просто отправлять письма с шантажом в Толукум отсюда – придворные смогли бы выследить их. У них явно был посредник, и нападение на мою карету требовало нескольких помощников. Кто-то в Толукуме, может, при дворе, тихо тянул за нити. Я часами перебирала всех, кого знала и не очень знала, кто захотел бы, чтобы я была заперта в кладовой в глуши.

И растущий список… не радовал.

Голова все еще болела от атаки, и куча вопросов без ответа тревожила меня. Шум Бескин не помогал. Я понимала, почему Пойя старалась быть подальше каждый день. Я не знала, станет ли она медлить с возвращением из города, или ее желание проверить, что я еще взаперти, пересилит ее ненависть к сообщнице.

Я не знала, были ли шансы, что они дадут мне письменные принадлежности, когда пополнят запасы пергамента. Я не могла послать никому письма, так что не понимала, какое им было дело, если только они не мучили меня, оставив без дел. Глупая пытка – я уже не была угрозой. Но я не ценила раньше, как могла обдумывать мир, все записывая. Я знала, почему была такой. Мои родители были писарями.

Это было немного вне норм ашоки. Многие из нас родились в политической среде, окруженные дипломатами, советниками и придворными, так строилось понимание двора, и как его встряхнуть, не разбив. Некоторые ашоки были из сферы развлечений, родились с лирой или барабаном. Они быстро придумывали слова, умели понять культуру двора наблюдениями.

Я была не такой. Мои родители делили просторный кабинет с другими писарями в главной библиотеке Толукума, копировали страницы текстов и отправляли их дальше, чтобы их переплели. Я стала бывать там с ними, пока все еще питалась грудью матери. Они быстро писали – папа мог сделать сто страниц в день. Мне больше нравился почерк мамы – широкий и ровный, с идеальными изгибами. Как по мне, богатые ученые, которые получали книги, написанные ее рукой, были самыми удачливыми.

Никого не удивило, что я рано узнала буквы и стала листать книги, пока родители работали. Порой я помогала мелочами другим писарям – носила пергамент, чернила или перья, включая лампы, когда рано темнело, относила законченные страницы вниз, где книгам делали переплеты.

Но жизнь писаря, хоть и хорошо оплачивалась, сказывалась на теле. Треть работников в кабинете ходила с тростью, даже юные – результат дней над столом. Многие уходили, когда их зрение ослабевало, или когда было больно держать перо измученными пальцами.

Папа начал первым проявлять признаки, у него ухудшилось зрение. Я помнила, как он щурился, глядя на страницы, нос был в дюйме от них, чтобы он правильно понимал перевод. Я добавила на его стол ламп, чтобы было яркое освещение, и я следила, чтобы его чернила были темными, хорошими. Но мои старания не помогали. До одного дня.

– Тамзин, иди сюда.

Я опустила перья, которые точила, и подошла.

– Это предложение… не могу понять.

Почерк прошлого писаря был неровным.

– Тут говорится: «Позвольте гостю или гостье попробовать сперва, если не захотят другого».

Папа хмыкнул и стал записывать это, потирая глаза.

– Спасибо. Этот текст невозможный.

Я заметила, что он за утро продвинулся мало – даже не закончил первую главу. Я придвинула стул к его столу.

– Хочешь, прочту следующую строку?

– Тебе не нужно заниматься чем-то другим?

– Нет.

Он вздохнул и потер глаза.

– Хорошо. Прочитай мне пару абзацев. Пусть мои глаза отдохнут.

Я прочла пару абзацев. Потом еще. Я дочитала до конца главы. Это был этикет приема гостей на официальном ужине, и я вскоре узнала два новых слова – идеологический и несистематичный. Папа ускорил темп, перо увереннее двигалось, ведь ему не нужно было отвлекаться взглядом. Когда я закончила главу, он спросил, не хотела ли я остановиться.

Я не хотела. Я только что узнала, как стоит вежливо справляться, если политические взгляды не совпали. Это было интересно.

Мы продолжили. Остаток дня я читала ему текст, остановилась только ради большой кружки холодного чая. Я потягивала чай между предложениями, чтобы он успевал пером.

Так началась моя роль оратора, пока я начитывала тексты папе. Когда мы закончили учебник по этикету, мы перешли к книге об управлении дождевой водой, а потом к истории стеклодувов, а потом к справочнику по соколиной охоте.

Я узнала о театре из справочника для работников театра. Я узнала, как играть на дульцимере, продиктовав пособие по их созданию и технике. Я узнала основы восточного языка после справочника переводчика, произносила иностранные слова, они звучали нетерпеливо, почти срывались с языка. Я изучила ритм песен и читала поэзию из шести томов классический баллад и поэм.

Перед тем, как папа ушел на пенсию с остатками зрения, я помогала ему с десятью копиями сложностей придворной моды для грядущего года общения. Я читала книгу вслух от корки до корки десять раз, но не скучала, это меня восхищало. Не обсуждения вышивки и кружев, а то, как это было связано с политикой. Шелковый наряд для бала Бакконсо мог передавать статус, намерения и политические взгляды хозяина. Схожий узор у придворных мог отмечать их союз, а украшения для волос от определенного ювелира могли подчеркнуть не только богатство, но и откуда оно получилось, для чего использовалось, и как его собирались вложить. И цвета – каждый оттенок имел свое значение, в зависимости от события.

После десятого прочтения «Экземпляра социального календаря» в мою голову словно забрался червь. Или было посеяно семя, этот пример был не таким гадким. В общем, тонкости текста остались во мне, и меня влекло к моквайскому двору – не из-за политики и общества, а из-за их смеси. Как они влияли друг на друга, как росли и меняли повседневную жизнь обычного жителя, как я.

Я хотела больше.

Когда мне было тринадцать, папа умер от пневмонии. Два месяца я не могла даже смотреть на книги, тем более – читать. Но мама с трудом зарабатывала – ее ладони стали кривыми от артрита, и она могла работать лишь несколько часов в день, и мне пришлось подавить горе. Я работала те часы, которые не могла мама, шла сразу после школы в библиотеку и до ужина. В это время я погрузилась в детали истории Моквайи, торговые связи, отношения с островами и странами на востоке. Я не запомнила все, что прочла, но было сложно, копируя текст слово в слово, порой много раз, не запомнить большую его часть, особенно, когда тема интересовала.

Результат в замке был известен – все любили хорошую историю о путешествии ашоки, и несколько месяцев после моего назначения двор был увлечен преувеличенными историями о моем прослушивании. Я даже слышала вариант, где мои таинственные навыки на дульцимере заставили добросердечного надзирателя в карьере сократить мой срок рабской работы при условии, что я отправлюсь в Толукум и сыграю королю. В той истории надзиратель дал мне монету, которую я носила с собой, чтобы купить прослушивание при короле, такой была история. О, каким благородным был этот выдуманный надзиратель, заметил ашоки, когда она была низкой рабыней.

Правда была не такой красивой и интересной.

Так обычно работала правда.

Но только один человек знал всю правду, и я старалась не думать о нем, потому что от этого голова болела иначе. Это удручало, и было куда приятнее думать о людях при дворе, которые хотели бы видеть меня покалеченной и в плену. Так я проводила пустое время без слов.

Буря снаружи оказалась прямо над зданием, гром раздался одновременно со вспышкой молнии, и стены задрожали. Я стояла под окошком, смотрела на кусочек пасмурного неба. Мое ведро было отчасти наполненное, и я не могла перевернуть его и встать на него. Я попятилась как можно дальше в комнате, прижала ладони к стене.

А потом я оттолкнулась и бросилась вперед, сделала четыре шага и бросилась к окошку. Я зацепилась ладонью за край, но он был мокрым, а в моих руках не было силы. Я сползла по стене, сжалась комком на полу.

Я поцарапала запястье, где носила си-ок с янтарными кабошонами, которые у меня забрали после нападения четыре недели назад. Я была оглушена, потрясена тем, что мышцы не слушались, перекатилась с болью на спину и ударилась. Дождь падал мне на лицо, кусочки мира, который продолжался без меня.

Я не знала, полетят ли летучие мышцы этой ночью. Должны были, если хотели есть, несмотря на гром. Их свобода и цель были в чем-то жестокими.

Я же уснула.