Текст книги "Солнечный щит (ЛП)"

Автор книги: Эмили Мартин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 20 страниц)

23

Тамзин

У меня утром начались месячные!

Серьезно, я обрадовалась. Тело так болело, и я игнорировала столько боли, что не удивилась бы, если бы оно стало протестовать. Но я ощутила первые спазмы пару дней назад – знакомую боль среди другой жуткой боли, и этот день наступил.

Конечно, у меня не было бинтов, и кровь текла на штаны, одеяло и матрац. Я сидела, проснувшись, радуясь, что тело не погибало, но и переживая из-за того, как грязно будет. Я встала на ноги и проковыляла к двери. Я постучала кулаком в дверь, крича в окошко с решеткой.

После пары мгновений стука я услышала ругательства в коридоре. Загорелась лампа. Кто-то шел ко мне в тусклом свете рассвета.

– Что тебе надо? – спросила Пойя в окошке. Повязки на глазу не было, и было видно белый слепой глаз. – Клянусь красками, если не умолкнешь…

Ее слова утихли от моего вида. Мои губы дрогнули от ее новых ругательств, и она ушла, унося с собой лампу. Она вернулась через минуту с новым ведром – привет, ведро! – полным холодной воды, и с тряпкой. Она дала мне бинты и чистую – хотя бы немного чище – одежду.

Теперь стоило бросить ей в лицо ведро с отходами и бежать к открытой двери. Но я не знала, могла ли быстро двигаться, не знала, где была. Не в Моквайе. И я представляла, что воняла как соленый стейк, прожаренный, но с кровью. На меня стали бы охотиться все хищники континента. Я стала снимать одежду, а она опустилась на пол и стала оттирать матрац, ругаясь. Я подавила желание смеяться. Я не была виновата, что она не подумала о таком.

Новая одежда была такой же, как первая – бесцветная бесформенная рубаха и штаны с бечевкой вместо пояса. Я добавила внизу бинты. Пойя окунула тряпку в воду и выжала ее. Она взглянула на меня, увидела, что я была одета, вспомнила о двери наружу. Она оглянулась.

И увидела резьбу на двери.

НАЙМЫ.

Я вырезала буквы глубже каждый день. Они были понятными, и свет из окошка делал их четче.

– Черт, – сказала я, но звучало неправильно.

Пойя поднялась на колени, потом на ноги. Я не успела пригнуться. С силой двух столкнувшихся карет она ударила ладонью по моей щеке. Боль оглушала, расцвела красками за моими веками. Я упала, как срубленное дерево, держась за голову. Она кричала на меня, но я не могла различить слова. Я ощутила холодную воду, она вылила на меня ведро и бросила его у моей головы. Вода была с привкусом меди, или это кровь была у меня во рту. Я не могла понять. Может, все сразу.

Я услышала, как хлопнула дверь, замок щелкнул. Я прижалась руками к голове, словно могла физически сдержать боль. Меня мутило. Только бы не стошнило… не в таком состоянии…

Я сжалась на мокрой земле. Прошло много времени, боль стала медленно утихать. Краски пульсировали за глазами, тускнели, вспыхивая от ударов сердца. Тошнота отступала. Я медленно выдохнула.

Я осторожно подвинула челюсть. Справа болело. Я расслабила хватку на голове. Я была мокрой, такими были и матрац с одеялом. Я пахла кровью. Матку сдавил спазм. Я лежала на мокрой земле. Все было не так.

Зато теперь у меня было два ведра.

24

Ларк

Я вяло тыкала костер, чтобы угли продержались дольше. Я отправила Сайфа и Андраса к реке пару часов назад с волом, чтобы они притащили дерево, и я старалась не думать, как они там справлялись. Седж разделывал крысу, попавшую в его ловушку, сидел как можно ближе к матрацу Розы, чтобы только не запачкать ее кровью и кишками. Лила пыталась соединить несколько кусков распускающейся ткани для мешков во что-нибудь полезное. Молл спала на одеяле. Я попросила Уит развязать узлы на бечевке, но и она уснула, дыхание свистело из-за заячьей губы. Она много спала в последнее время, ее лицо было бледным и худым, а глаза – покрасневшими и впавшими. Я рассеянно погладила ее черные волосы. Они были ломкими и тусклыми, падали с моих пальцев как сухая трава.

Камни загремели внизу каньона. Крыс поднял голову, но не зарычал – и из-за кустов вышел Сайф, тяжело дыша от быстрой ходьбы.

– Ларк, – сказал он.

– Что? – спросила я. – Где Андрас?

– Идет с волом. Но ты кое-что хочешь увидеть. Это за рекой.

– Что?

– Карета, – он переминался от привычной нервной энергии.

Я отклонилась с усталостью.

– Я не пойду за каретой.

– Это не большой экипаж, – сказал он. – Там всего две лошади, еще одна привязана сбоку, и все красивое, как новый медяк.

– Я не пойду за каретой, – повторила я. – Кто мне поможет перевернуть ее?

– Мы с Седжем можем, – сказал он. – Стражей нет.

Я замерла.

– Ни одного?

Он покачал головой.

– Только кучер.

– Сложно поверить, что они добавили лошадь, но не взяли стражей, – сухо сказала я. – Ты заглянул внутрь?

– Я следил за каретой. Думаю, там всего один пассажир. Они проехали немного и остановились, и он вышел и огляделся. А потом забрался, и они поехали дальше.

– Что он ищет? – спросила я.

– Не знаю. Может, подземный источник?

– Звучит так, словно они ищут места для шахт, – сказал Седж. – Может, следуют за теми залежами руды у реки.

– Зачем запасная лошадь? – спросила я.

– Наверное, чтобы подниматься в каньоны, – Лила все еще шила. – Чтобы пассажир мог ехать туда, куда не может попасть карета.

Желудок сжался. Новая шахта – новые руки. Больше телег. Больше кожи будет отмечено двойным кругом. Шрам зудел под рукавом. Я посмотрела на Розу. В стороне доносились шаги вола по камням.

– Стражей точно нет? – спросила я у Сайфа. – Кучер вооружен?

– Если оружие и есть, его не видно, – взволнованно сказал он. – Может, арбалет, но ей придется целиться по время езды, да?

– А пассажир?

Сайф почти подпрыгивал, мерцая энергией, которая была почти такой же, как до смерти Пикла.

– Я ничего на нем не видел. И ты бы видела его одежду. С головы до пят в шелке, розовый, как ягода, с хвостом и остальным.

– Моквайец?

– Одежда оттуда, хотя он уж слишком темный для них, почти как ты.

Моквайцы встречались с разной кожей, так что это не позволяло судить сразу, но аристократов тут бывало мало. Было странно, чтобы разведчик был так хорошо наряжен, но Седж был прав – другого повода для богатого путника у этой части реки, кроме пути в Снейктаун, не было. Или он жил головой в песке, или потерялся.

Может, мы могли подсказать ему направление.

Андрас поднялся, тянул за собой вола. На его широкой спине был хворост.

Он взволнованно посмотрел на Сайфа и меня.

– Ну? Пойдешь за ней? Они уже ближе, и еще есть время, пока солнце не сядет.

Я взглянула на Розу, потом на Седжа.

Нам не хватало лошади, да, и мул еще хромал. Сильная новая лошадь могла быстрее донести до Пасула.

И доставить Розу к лекарю. И можно было бы продать вола, чтобы получить деньги на путь Андраса в Сиприян.

– Как далеко? – спросила я.

– Может, в миле на запад, хотя нужно поспешить, если хотим быть вверх по течению от них, – сказал Сайф.

Недалеко. Мы могли вернуться до темноты.

– Можете нас оставить, – сказала Лила. – Мы будем в порядке.

Я выдохнула, но если карета была так близко, как говорил Сайф, мне даже не нужно было покидать каньон дольше, чем на час.

– Мы хотя бы посмотрим. Если мы можем с таким справиться втроем, может, попробуем. Но я не буду рисковать, хорошо? – я посмотрела на Сайфа, щурясь, пытаясь успокоить его. – Если сложно, мы уйдем.

– Я могу помочь, – Андрас выражал тот же восторг, что и Сайф. – Я могу ехать за Седжем…

– Нет, – я вспомнила изломанное тело Пикла. – Ты останешься тут. Разбери хворост. Помоги Лиле с ужином.

Он расстроился, но не спорил. Я выдохнула и посмотрела на Сайфа.

– Возьмешь посох Пикла?

Сайф издал торжествующий вопль и отправился к складу вещей.

Я провела рукой по лицу и посмотрела на Седжа.

– Справишься с кучером?

Он кивнул.

– Только пополню снаряды.

– Хорошо. Сайф, ты отрежешь от привязи ту лошадь, – я вздохнула и вытряхнула пыль из шляпы. – Я займусь каретой, – я опустила шляпу на голову и подняла бандану на лицо. – Покончим с этим.

25

Веран

Я щурился, разглядывая равнины, солнце пустыни било так, что я почти слышал, как жарится кожа. За мной лошади грызли уздечки и фыркали, чтобы увлажнить ноздри.

– Уже поздно, – крикнула кучер за мной. – Стоит отправиться в Снейктаун на ночь.

– Мы отплатим за ночь, – я прикрыл глаза от солнца. Я тревожился – мы ехали достаточно медленно, чтобы нас заметили, но вдруг никто не смотрел? Вдруг Солнечный щит не выходила сегодня в пустыню? А если она грабила кого-то другого? А если решила укрыться?

А если мы зря потратили усилия?

– Давайте вернемся, – вдруг сказала кучер. – Впереди пыль.

– Где? – я повернулся к дороге, кривясь от солнца, сверкающего на реке. Берег был полон тополей и ив, но облако пыли закрывало участок.

Кучер выругалась.

– И за нами такая, – она щелкнула поводьями, чтобы лошади встрепенулись. – В карету!

Я запрыгнул на бортик, но не забрался внутрь. Я сжал раму и оглянулся в сторону солнца. Воздух ожил от топота копыт.

Это произошло быстро.

Карета дернулась, кабина раскачивалась на крепежах. Кучер ударила по крупам лошадей.

– Помните о соглашении! – закричал я поверх скрипа кареты.

Кучер выругалась, но шум заглушил слова.

– Я отказываюсь принимать удар из-за вашего глупого плана! – но она заставила лошадей шагать, а не нестись галопом, колеса прыгали на камнях.

Мы задели колею, и я чуть не выпустил раму. Я с неохотой забрался внутрь и запер дверцу. Я отодвинул штору, но пыль мешала видеть активность снаружи. Раздалось рычание, будто дикого зверя, и одна из лошадей завопила в ответ. Карета раскачивалась, меня отбросило к двери, и я ударился лбом. Звучали крики, но я не мог разобрать слова. Я не успел подняться, карета замедлилась. Кучер отдала приказ лошадям, казалось, сквозь зубы.

– Сдаюсь! – крикнула она. – Сдаюсь.

Тряска замедлилась и прекратилась. Я потирал ушибленный лоб. Кучер напряженно с кем-то говорила, но голос второго был слишком тих для меня. Это был Солнечный щит? Я поднялся в спешке, сердце колотилось в предвкушении. Но я не успел подвинуться к двери, сапоги захрустели на песке, и карета содрогнулась. Дверца распахнулась, будто сама по себе.

Вечернее солнце проникло стрелой в карету, ударило по глазам. Я отшатнулся, прикрывая лицо. Слезящимися глазами я видел темный силуэт кого-то на пороге. Она медленно и зловеще проникла в кабину.

Я вдохнул и задержал дыхание.

Я не знал, что представлял.

Но ожидания не оправдались.

Было видно только ее глаза, и они взглянули на меня и кабину одним махом. Остальное лицо закрывала выцветшая красная бандана и широкополая кожаная шляпа. Она была высокой и худой, одетой в сапоги для верховой езды до голеней, коричневые штаны, белую рубашку и синий жилет. Все было пыльным и старым, но мое сердце от этого колотилось сильнее. После недель при отполированном дворе Моквайи она источала решимость. Я понял, что сжался на бархатной подушке.

Она отпустила раму, щит сиял на запястье, в другой руке был жуткий охотничий нож. Она уверенно, будто делала это сто раз до этого, протянула клинок к моему кадыку. Я сглотнул, и край задел мою кожу.

Она окинула меня взглядом. На ее щеках была черная краска, но так она была бронзовой и медной. Ее глаза были янтарными в свете солнца, темно-каштановые волосы ниспадали длинными дредами, собранными в хвост под шляпой.

Ее бандана пошевелилась от выдоха.

– Выворачивай карманы.

Я снова сглотнул, хоть у горла был нож.

– У меня ничего нет в карманах.

Нож прижался сильнее, обжигая. Сердце колотилось. Я рылся в карманах, пока пытался продолжать:

– Я ничего не ношу в карманах, – я вывернул их. – Но я принес тебе кое-что другое, – я медленно потянулся под плащ, потому что те глаза могли прожечь во мне дыры, если бы я пошевелился быстрее. Я вытащил мешочек монет. – Я искал тебя, – начал я. – Я принес деньги. Тридцать серебряных. Но это мелочь по сравнению с тем, что я готов дать, если ты поможешь.

Она посмотрела на мешочек.

– Открывай, – потребовала она, не убирая нож.

Я сделал это и показал ей монеты внутри.

– Брось наружу, – сказала она.

Я плотно затянул мешочек и выбросил его, было сложно маневрировать с ножом у кожи. Монеты звякнули, упав на землю. Почему-то это звучало как мои старания, разбивающиеся об песок.

– Я готов дать двести серебряных, – быстро сказал я, надеясь привлечь ее внимание. – И одобрение Моквайи и Алькоро, если поможешь найти похищенную.

Ее глаза вспыхнули.

– Я не помогаю аристократам.

– Ты и не будешь им помогать, – я мог уточнить ложь позже. – Ты поможешь украденной жертве, которую держат в плену где-то тут, в Феринно.

– Готовь лошадей, Сайф, – крикнула она. – И подними мешочек рядом с каретой.

– Постой, – спешно сказал я. – Прошу, я могу дать почти все, что тебе нужно, и обещание анонимности. Это не уловка и не ловушка. Женщину похитили у Пасула, у границы Моквайи, женщину по имени Тамзин Моропай. Мы думаем, что ее держат в плену где-то близко – письма с шантажом указывают, что она в паре дней езды от границы. У нее золотая кожа, длинные черные волосы… нет, стой!

Солнечный щит не слушала меня, стала пятиться к дверце, нож уже не был у моей шеи. Я, не думая, бросился вперед и схватил ее за запястье.

Бам.

Мир побелел, расплылся. Я отшатнулся и сполз по подушке, голова кружилась. Я коснулся ноющего места, где она ударила щитом по моему лбу.

Она стояла надо мной, солнце падало из открытой дверцы, озаряя выбившиеся пряди. Она подвинулась, солнце ударило мне по глазам, и я прищурился.

– В следующий раз использую нож, – сказала сухо она. Я хрипло вдохнул, ее сапоги стучали по подставке у входа. – Спасибо за деньги.

Я ухватился за последнюю надежду.

– Ларк, – прохрипел я.

Она замерла от своего имени. Я открыл глаза, несмотря на боль и свет. Я отодвинулся от лучей солнца. Плащ сдвинулся, цепочка давила на горло. Я отцепил его и попытался сесть. Она глядела на меня, сжимая нож так, словно подумывала вонзить его мне в грудь, прибив меня к подушке сидения.

– Ларк, – снова сказал я. – Мне нужна твоя помощь.

– Я не помогаю аристократам, – повторила она.

– Я не аристократ, – сказал я. – Не из Моквайи или Алькоро. Я просто пытаюсь спасти жизнь и помочь другу, – и наладить перемирие между востоком и западом, а еще не дать моему будущему утонуть в грязи. – Я так нарядился, потому что надеялся привлечь твое внимание. Я искал тебя, ты должна помочь. Иначе почему я прибыл без стражи? Прошу, только ты можешь помочь.

Она окинула меня взглядом. К моему удивлению, она прошла в карету, даже убрала нож в ножны. Но щит остался на ее руке, опасно сиял. И когда она склонилась вперед и поймала мой подбородок пальцами, мои мысли пропали. Я считал себя защищенным от ее мифических сил, ведь сам искал ее, звал ограбить меня. Я не был моквайцем или алькоранцем, не торговал рабами.

Я ощущал себя глупо. Она могла убить меня, даже если я был нищим или Светом.

Она сжимала мой подбородок. Ее глаза были в паре дюймов от моих. Они сияли как золото.

– Откуда ты знаешь мое имя? – спросила она. – Ты был в Пасуле? Там плакаты?

– Я расскажу, – выдохнул я. – Если сядешь и послушаешь.

Ее пальцы сжали мой подбородок сильнее, в глазах появился гнев. Бандана трепетала перед ее ртом. Я не знал, ждал ли меня еще удар ее щитом.

Она долго молчала, казалось, она вечность смотрела на меня вблизи, сжимая мое лицо. Я напрягся, а потом нарушил правило дипломатии, которое королева Мона Аластейр привила мне с детства.

Я поспешил нарушить молчание.

– Почему они зовут тебя Ларк[1]1
  Обыгрывается то, что имя Ларк дословно переводится как «жаворонок»


[Закрыть]? – выпалил я.

Вопрос был глупым, но ее имя было неправильным. Я не сомневался. Жаворонок был милой певчей птичкой. Птичкой из стихотворений для детей. И для возлюбленных.

Это не подходило ей ни капли.

Она снова оглядела меня от лица до шеи и воротника и обратно. А потом склонилась еще ближе, ткань ее банданы задела мои губы. Я чуть не подавился вдохом. Ее пальцы отпустили мой подбородок, скользнули к галстуку близко к месту, где до этого был ее нож. Я сжал под собой бархатную подушку.

– Потому что так я люблю все делать, – прошипела она. – Ради забавы.

Она склонила голову и прижалась губами к моим, бандана смялась между нами. Мое сердце взрывалось в груди. Ее пальцы повернули галстук так, что узел впился в мою кожу.

И она пропала.

Мои глаза открылись – я и не понял, что закрыл их – и я посмотрел на покачнувшуюся дверцу. Сердце билось в груди как птица в клетке, и я не сразу вспомнил, как дышать. Я подавлял желание прижать пальцы к губам, ощущал их немного опухшими, с привкусом песка. У меня были свидания дома и в университете, но то было другим. Это ощущалось не как поцелуй, а как атака.

Снаружи донесся вопль лошади, пара криков. Кучер выругалась. Копыта унеслись прочь.

– Они забрали вашу лошадь, – крикнула она.

Я выдохнул сквозь зубы и прижал ладонь к груди, пытаясь успокоить сердце. Я прижал пальцы к шее, проверяя, была ли там кровь от ее ножа или ожоги от ее пальцев. Там она схватила меня, пока целовала, сдвинула галстук.

Я резко выпрямился, касаясь горла. Я водил пальцами по шелку, искал на лацканах, проверил на штанах и подушке сидения.

Великий Свет. Это был не поцелуй.

Это было отвлечение.

Она украла моего светлячка.

26

Тамзин

Летучие мыши этой ночью было особо громкими. Я не могла поднять голову и посмотреть на них, потому что едва могла встать с земли. Я сжимала ее локтями с утра. Боль, к которой я привыкла, изменилась, стала новым существом с крыльями и шипами.

Эта боль мешала думать о безопасном. Обрывки мелодий, которые я написала, части фраз, приятный выдох после выступления, теплые ладони – они были на краю разума, где я пыталась удержать их. Кирпичи, которыми я ограждалась от них, рушились.

Этот плен был куда проще, чем остальные занятия в моей жизни. Там тоже была больно – запястье горело от двенадцати часов письма, и я едва могла сжать пальцы, а еще был страх, что я ввязалась во что-то жуткое и опасное, когда согласилась на работу по связи. Но работа раба отвлекала, занимала, и там я научилась больше, чем за все другие работы. Как многие в Моквайе, я росла с мыслью, что служба по связи была просто еще одной формой найма на работу, временной мерой для людей, которым не повезло.

Может, так все и начиналось, хотя я сомневалась.

Я редко стыдилась в жизни, да, но мне было стыдно, что я считала, что такая служба была необходимой, пока я не оказалась не на том конце системы. Я считала, что это был один из неприятных столпов, на которых покоилось общество, и если бы обстоятельства были ужасными для тех, кто в этом участвовал, кто-то уже разобрался бы с этим.

Три месяца мелкой сошки в рабской системе исцелили меня от этого заблуждения. Ночами я была заперта в комнате без окон с соседкой, дульцимером и почти без вещей. Но днем было куда хуже, там были бесконечный поток испуганных детей из Алькоро, украденных в Феринно, подростков-моквайцев, отправленных на работу из необходимости, опытных работников, так загоревших на солнце и горбящихся, что не удавалось понять, было им шестнадцать или шестьдесят. У них были си-оки, как у меня, с бусинами из потертого стекла. Моей работой было копировать оценку их здоровья, превращать их человечность в статистику и документы, где они проведут следующую часть жизней.

Сначала я думала, что привязь на три месяца была хорошей сделкой – я могла потерпеть три месяца. Но вскоре я поняла, что короткий срок был не из милосердного желания сохранить мое будущее. По закону Моквайи управляющие их трудом должны были позволять правительству каждые полгода проверять, что они уважали условия связи и придерживались стандартов. Оказалось, перемещая базу операции каждые три месяца, можно было увильнуть от таких проверок. В отличие от портов Ри и Урскин, где давали чистое жилье и не скрывали записи, множество мелких звеньев черного рынка вели свои незаконные дела в погребах магазинов и причалов, передвигая как можно больше тел, а потом уезжая, пока не вызвали подозрения проверяющих.

Я познала это тяжелым образом, когда три месяца закончились. Вместо жалкой платы, которую я ждала, я оказалась на улице в одежде, которая была на мне, с почти неподвижным запястьем из-за работы писаря, с расстроенным дульцимером и головой, полной лиц, которые я тихо отправляла в рабство.

Тогда я поняла. Я не была жертвой системы.

Я была системой.

Я помнила, как поднимала взгляд от земли и мусора на улицах Блоуза, грязного городка у скал и моря, где продавали рабов, где замок Толукум виднелся вдали, стеклянные стены сверкали в небе.

Я сделала в ту ночь первые шаги в ту сторону и не остановилась.

Я покрутила запястье. Оно болело, конечно. Оно не стало прежним с тех дней, но, к счастью, после срока там, я почти не писала. Работорговцы поселили меня с поварихой, Соэ, чьей и был дульцимер. Я уже знала основы чтения музыки по времени с папой, и, коротая время, Соэ показывала мне, чему научилась от бабушки в красном лесу. Я узнала с тех пор, что ее игра была мало похожа на то, что играли осмелевшие профессиональные музыканты на таком скромном народом инструменте на концерте. Но тогда я этого не знала, а музыка коротала время, успокаивала правое запястье, разминала мои горящие пальцы и сухожилия. Соэ подарила его мне, когда мы расстались, сказав, что он был слишком ценной для продажи, но уже плохо играл. Я помнила, как сжимала его, шатаясь, шагая к замку в Толукуме. Мое сокровище.

Мое оружие.

Я хотела бы сейчас дульцимер – изящную модель, сильно отличающуюся от первой, которой не хватало струны. Я не знала, могла ли играть на ней с болью в моей голове, но это успокоило бы меня.

Желудок сжался, и я сверкнулась в комок. Кровь протекла сквозь бинты, которые Пойя галантно дала мне утром, но я не могла встать и закричать в окошко снова.

Грязь и тряпки. Казалось нереальным, что я думала, что покинула их, когда смело вышла на сцену. Ходил слух, что старый ашоки умирал, и в замке искали нового. Было неслыханно, чтобы разведчики короны нашли нового рассказчика на улице или в таверне. Но почему не на сцене фестиваля Солнца и Дождя? Я одолжила платье, последними деньгами заплатила за вход, прошла к сцене, зная, что если все получится правильно на глазах короля и двора, это все изменит навеки.

Я была права, но не представляла, что моя жизнь решит пройти по кругу.