Текст книги "Солнечный щит (ЛП)"

Автор книги: Эмили Мартин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 20 страниц)

36

Веран

Бесполезный.

Даже хуже.

Бремя.

Даже короткий поход за кусты, чтобы сменить штаны, вызывал головокружение. Я так не ощущал себя после припадка со времен до университета. И у меня не было двух так близко давно. Этот был после того, что случился после Бакконсо, с разницей в несколько дней. Меня грызла тревога. Я утомил тело сильнее обычного, и теперь я мешал нам скорее добраться до Тамзин. Прошел почти час с моего переодевания, и я мог только сидеть у сумки и пить воду.

Болело все тело. Запястье покалывало, наверное, я рухнул на него. Лоб болел. Я не хотел думать, как тяжело было тащить мое грязное тело под этот камень.

Проклятье.

Ларк пару раз пропадала – один раз забралась к впадине и наполнила мою флягу, еще раз спустилась с хребта в поисках лучшего укрытия. Она оба раза оставляла Крыса со мной, каждые несколько секунд останавливалась и приказывала ему остаться. Ему это не нравилось, он шумно дышал рядом со мной, повизгивал с тревогой, но оставался. От него воняло, особенно от дыхания. Редкие в моей стране держали питомцев – у некоторых были пустельги, некоторые подкармливали ласточек, чтобы те пожирали насекомых в саду. У некоторых были виндеранские собаки, сторожащие индеек или коз. Но я не знал, чтобы в Сильвервуде у кого-то было животное-спутник. Я узнал о таком в университете, сосед по комнате держал в ящике ящерицу. Он усаживал геккона на плечо, пока читал.

Но мне нравилось с Крысом. Хоть меня мог принять за падаль любой хищник, он был забавным. Он фыркал, большие уши двигались в стороны. Он опустил голову мне на колени и закрыл глаза.

– Ты воняешь, – сказал я.

Он чихнул, слюна отлетела на мои чистые штаны. Я это заслужил.

Чуть позже он поднял голову, насторожил уши. Послышались знакомые шаги.

– Там есть камни с небольшой рощей, – Ларк вышла из-за камня, шляпа и бандана снова защищали ее лицо. – Там достаточно низко, чтобы молния нас не выбрала для мишени, но не так низко, чтобы могло затопить.

– Мы можем попытаться спуститься, – хотя я вряд ли мог сделать это. – Мы уже потеряли много времени.

– Так мы попадем в основную часть земель Доба Грязи под вечер. Я не хочу ночевать там, где нас могут обнаружить – мы с ним не дружим. Мы можем дождаться, пока не сможем двигаться быстро. Ты можешь ехать? Я отведу тебя к лошади.

Мои щеки вспыхнули, но я сжал ее протянутую руку. Ее ладонь была в мозолях и шрамах, мне пришлось сжать ее крепко, пока я прислонялся к ее плечу. Я осторожно пошел за ней к моей лошади, но там покачал головой.

– Вряд ли я смогу подняться, Ларк.

– Я помогу. Можешь встать на мою ногу…

– Я не смогу остаться в седле, – я сжал край седла, пылая от смущения. – Я упаду, особенно, если мы будем спускаться.

Она посмотрела на склон.

– Ладно… Ты можешь идти, если я тебе помогу? Тут недалеко, около половины мили.

Это звучало как путь на весь день, но я кивнул.

– Я могу попробовать.

– Мы сможем остановиться, когда будет нужно.

– Хорошо.

– Сначала кое-что еще, – она оставила меня держаться за лошадь, подошла к своей и порылась в сумке. Она подошла с тонкой банданой и маленькой баночкой. Она открыла ее, стало видно черную краску.

Она обмакнула туда большой палец и провела им по моим щекам. А потом повязала платок поверх моего носа и рта.

– Пахнет как отполированный меч, – сказал я.

– Наверное, потому что я этим чищу меч, – сказала она, завязывая его за моей головой.

– Фу, Ларк.

– Сам виноват. Кто едет в пустыню без платка? Или шляпы, – она потянулась над моим плечом и надела капюшон мне на голову. – Это пока поможет, – она еще раз проверила наше снаряжение и вывела мою лошадь из-за своей, закрепила поводья под сумками. Она вернулась ко мне и схватила поводья своей лошади.

– Знаешь, я всегда думал, что бандана и эта краска – для облика, чтобы скрывать личность, – сказал я. – Но они помогают, да?

Она закатила глаза так сильно, что я боялся, что они выпадут.

– Свет, ты идиот, – она закинула мою правую руку себе на плечи под густой хвост волос.

Может, дело было в тоне ее голоса или ее весе, поддерживающем мое слабое тело, но оскорбление звучало не так жестоко, как вчера. Она обвила рукой мой пояс, цокнула лошади и повела нас по склону.

Она была немного выше меня, склоняла голову к моей, пока придерживала меня. Мои ноги скользили по песчанику, и ей не раз пришлось удерживать меня от падения. Мы пару раз стукнулись лбами, и моя голова стала хуже болеть. Я склонялся на ее плечо, тяжело дыша в жирный платок.

– Прости, – бормотал я снова и снова. – Прости.

– Хватит, – сказала она. – Это раздражает.

– Прости.

Она фыркнула и поправила мою руку на своих плечах.

– Что за птица поет?

– Какая?

– Которая будто гудит.

– Ты пытаешься меня отвлечь?

– Да. Что это за птица?

– Пиви, – сказал я. – Западная птица. Она поет свое имя, слышишь? Пи-ви.

– Как скажешь. А та, что рычит?

Я прислушался.

– Пустынный канюк. Они охотятся стаями.

– А воркующая?

– Безнадежный голубь.

– Безнадежный?

– Так он воркует. Надежды нет, надежды нет.

Она фыркнула, я быстро понял, что так она выражала смешок. Я пытался услышать других птиц, но мы хрустели камнями, спускаясь, заглушая звуки.

– Что это за растение? – она кивнула на полынь рядом с нами.

Я цокнул.

– О, хватит.

– О, прости, – серьезно сказала она. – Я думала, ты знаешь.

– Знаю…

Она снова фыркнула.

– Очень смешно, – я прикрылся сарказмом. Солнечный бандит шутила надо мной.

Мы шли дальше, я поскользнулся и сжал ее жилетку, чтобы не рухнуть. Она замерла, заправила поводья лошади за пояс, сжала запястье моей руки на ее плечах. Пока она делала это, ее рукав задрался до локтя, и стало видно татуировку длинного меча на предплечье. Он пронзал шрам в форме круга.

Желудок сжался. Силуэт был искаженным, выцветшим.

Она была у нее довольно давно.

Я посмотрел на ее запястье, где начинались буквы.

– Что за слово у тебя на запястье? – спросил я.

– Сила.

– А на левом?

– Упрямство.

– Почему ты их выбрала?

– Потому что это нужно, чтобы выжить?

– Хм, – я опустил ногу в стороне от торчащего корня. – Может, для тебя. Я бы выбрал татуировку «не стой на вершине лестницы».

Она взглянула на меня.

– Так ты получил шрам?

– На брови? Нет. Поверь, это не от припадка. Я упал с веревочного моста, когда ускользнул из замка в четырнадцать. Мне не разрешали там бегать. У мамы и Винса легко получалось, – я пожал плечами. – И я подумал, что тоже могу. Я хотел справиться с двумя ночами.

– Ты уже говорил про две ночи.

– Да, чтобы из ученика стать разведчиком, нужно провести две ночи одному в лесу, – я подвинулся у ее плеча. – Тебе дают плащ и компас, и все. Тебя доводят до середины леса, говорят, куда нужно прийти. Есть два дня, чтобы добраться, и тогда получишь значок разведчика. Все мои друзья заслужили свои, и я видел, как десятки возвращались грязными, но победившими, опускались на колени перед моей мамой, пока она их ругала. И хоть у меня тогда бывали припадки раз или два в месяц, я решил, что тоже должен попробовать. Я ушел на две мили от замка, и меня победил первый веревочный мост. Я упал в заросли лавра в двенадцати футах внизу и рассек бровь.

Я помнил ту пустоту внутри, когда ноги соскользнули с каната, миг осознания ошибки и удар об ветки.

– Один из Лесничих нашел меня, ползущего по поляне, пока он шел к штабу, – я перешагнул камень. – Конечно, только после возмущений и позора я узнал, что ни один ученик не остается один – один из старших разведчиков тайно ходит за ним, следя, чтобы он не попал в беду. Например, упав с веревочного моста.

Бандана Ларк надулась, но я не знал, от смеха или нет. Я взглянул на нее.

– Для тебя, наверное, это звучит глупо. Уверен, в четырнадцать ты уже спасала рабов.

– Не знаю, – она поправила мою руку на своих плечах. – Я не знаю, сколько мне лет.

Ох. Я… ох.

– Ох, – сказал я.

– По ощущениям мне пятьдесят, – сказала она. – Особенно, когда я кашляю. Но мы с Розой думаем, что мне двадцать с чем-то. Я стала следить за временем позже. У меня начались месячные после того, как я ушла, значит, мне было около тринадцати или четырнадцати. Потом я была с ворами скота. Ай, волосы придавил.

– Прости, я попытался высвободить ее пряди из моей хватки. – И… воры. Коровы?

– Обычно, да. Порой козы, но с ними сложно идти.

– Ясно. Там ты научилась сражаться?

– Там я многому научилась. Они не учат ничему, кроме копания, в карьерах, – она потянула за поводья Джемы, чтобы лошадь не отвлекалась на траву. – Всем нужно было уметь хоть немного сражаться, группа была небольшой, и мы не могли бросать стада без защиты. Роза лучше всех попадала в цель – ей дали арбалет. Я получила меч, когда мы нашли заброшенный тайник в пруду.

– А щит?

– Щит… я выиграла, перевернув первую телегу.

Я взглянул на нее.

– Серьезно? Ты охотилась на работорговцев еще до стратегии с солнцем?

– Это было не сознательное решение, – сказала она. – Я не решила в один день быть бандитом, использующим солнце. Я даже не думала, что буду нападать на телеги с рабами. Просто через несколько недель после того, как мы ушли от воров, мы с Розой были в тупике – нашим планом было найти работу в Тессо или у дороги для карет. Но во всех городах назначены награды за сбежавших рабов.

– Нет, – потрясенно выпалил я.

Она посмотрела на меня.

– Да.

– Рабство в Алькоро запрещено законом. Не могло быть официальных наград…

Она фыркнула под банданой.

– Ладно тебе, Веран. Я знаю, для тебя все по закону, но не все делается по правилам. Работорговцы теряют деньги, когда рабы убегают, и они назначают награды. Думаешь, голодающий житель каньона откажется от двадцати серебряных, потому что его правительство не одобряет рабство? Так Седж получил ошейник. Они грубее, если хоть раз сбежал.

Я посмотрел на землю перед нами.

– Я не знал этого, – сказал я. – Я думал, только Моквайя дает системе деньги.

– Все всегда хотят думать, что это чужая проблема, – сказала она.

– Ты сбежала?

– Это очевидно.

– Я о том… не один раз?

– Нет. Лишь раз.

– Как?

Она молчала, разглядывала горизонт перед нами, искала бурю или бандитов, или что-то, о чем я не знал.

– Если ты думаешь о подвиге, все было не так, – сказала она. – Я не пробила себе путь. Я не знала тогда, как сражаться, и я была тощей и маленькой. Они забирали некоторых из нас из Телл в другой карьер. Тогда были дожди, и наша телега застряла в канаве. Нас было четверо внутри – стражи вытащили нас, расстегнули оковы и сказали встать за каждым колесом и толкать. Кучер бил по волам хлыстом, и два стража то толкали, то пытались поднять колеса. Они оказались на дальней стороне телеги. Я не знаю, чем я думала – я знала, что меня скорее побьют, чем я сбегу – но я просто скрылась за камышами рядом с канавой и уползла. Мне повезло, что они застряли у того колеса надолго, иначе меня сразу поймали бы.

– Куда ты отправилась? – спросил я, стараясь скрыть восторг в голосе.

– Никуда, – сказала она. – Мне хватило ума понять, что они обыщут все вокруг, так что вышла из камышей и пошла в пустыню. Они стали вскоре искать меня, я слышала их крики. Я заползла в заросли акации, чтобы спрятаться до ночи, а потом шла. У меня не было воды, и я не знала, как ее найти. Я потеряла сознание следующим вечером под можжевельником. Если бы Роза и Кук не нашли меня, собирая хворост, я бы там умерла. Кук дал мне воду, сказал, что будет больше, если я помогу Розе нарезать батат, – она пожала плечами под моей рукой. – И так началась моя жизнь на следующие три года, пока мы с Розой не забрали лошадей и припасы и не уехали.

– Это поразительно.

– Нет, – сказала она.

– Просто ушла? – сказал я. – Не зная, что тебя ждет? Это храбро.

– Это не отличается от того, что ты сделал – покинул относительную безопасность и отправился к неизвестности.

– Но, как ты увидела, мои поступки вела глупость, а не храбрость.

– Храбрость – не мотив, – сказала она. – Ты не выбираешь что-то из храбрости. Храбрость возникает, когда что-то делаешь, и за это хвалят, если ты преуспеешь. Если бы я умерла под можжевельником, уползя от телеги, я была бы глупой. Но я выжила – просто повезло – и ты зовешь это храбрым.

Я обдумывал это миг. Склон стал ровнее, и впереди я видел камень и рощу, куда мы шли.

– Не знаю, Ларк, – сказал я. – Я знаю тех, кто не справлялся, и их звали храбрыми за попытку. Если моя мама идет тушить лесной пожар, но не справляется, и он сжигает хворост, разве она менее храбрая из-за того, что пыталась? Такое бывало, кстати.

– А ты поклонник своей мамы, да?

– Ты уходишь от ответа.

Она закатила глаза.

– Я не пытаюсь сказать, что твоя мама не храбрая. Ты бы стал спорить, а я просто хочу спустить тебя с этого склона.

Я хотел ответить, что у меня не было сил на спор, когда нога поехала вместе с камнем. Я повернулся к ней и инстинктивно вскинул свободную руку к ее плечу, она быстро схватила меня под подмышками, и когда я смог впиться носками в землю, мы замерли в неловких объятиях. Мы мгновение смотрели в глаза друг другу, нас разделяли дюймы. Джема за ней вскинула голову от резкой остановки.

Жар пылал на моем лице – я не думал, что могло быть что-то хуже, чем выставить себя дураком при дворе в другой стране, но оказалось, что хуже было – броситься в руки Солнечного щита.

– Прости, – выдохнул я, пытаясь отодвинуть ноги по земле. Я не знал, как отойти от нее и не упасть на нее.

Ее бандана притянулась к ее рту, она вдохнула. Она шире расставила ноги и рывком подняла меня. Она уперла ладони в мои плечи, согнула локти, удерживая меня на расстоянии руки.

– Вот видишь? – сказала она. – Все время пытаешься спорить. Предупреждаю, я с тобой добрая, потому что у тебя хорошие колбаски.

Мои щеки вспыхнули сильнее, но я был рад ее упреку. Я вернул равновесие и отпустил ее.

– А когда колбаски кончатся?

– Тебе будет хуже, – она не убрала ладони с моих плеч. Она пронзала меня взглядом поверх банданы. – Ты в порядке?

– Нет.

– Продержись еще пятьдесят футов, – она поправила поводья Джемы в заднем кармане, снова закинула мою руку себе на плечи. Пыхтя и кряхтя, мы добрались до камней, поросших упрямой акацией. Ларк выдохнула и опустила меня в тень. Я покачнулся от облегчения.

– Кошмар, – она размяла руку, поправила жилетку, где я потянул за ее одежду. Она посмотрела на меня, на мои ладони. Я поднял ладони, я еще не перевел дыхание.

Или слова застряли.

«Спасибо, – бурлило в моей груди, и я хотел это сказать, правда. – Спасибо, Ларк. Ты спасла мою жизнь».

Я долго молчал.

– О,… вода? – она вытащила флягу и опустила на мои протянутые ладони.

– Спасибо, – выпалил я.

– Это твоя фляга, – сказала она, пожала плечами и отвернулась. – Я привяжу лошадей. Крыс, оставайся.

Крыс зевнул и плюхнулся рядом со мной. Я сжал пальцами флягу, а Ларк повела лошадей из рощи. Я вздохнул, провел ладонью по лицу и вспомнил о краске. Я утомленно посмотрел на черные пятна на ладони.

– Я – идиот, – сказал я.

Крыс хлопнул хвостом по пыльной земле, наверное, соглашался.

Я смиренно вытащил пробку из фляги.

Я знал одно точно.

Я должен был устроить хороший ужин.

37

Тамзин

Я проснулась утром от скрипа двери. Я открыла глаза, ждала, пока мир перестанет кружиться. Но не успела. Я не успела прийти в себя, Пойя схватила меня за плечо и повернула на спину. Я охнула от удивления, но ослабела без еды и от такой жизни, так что она легко удерживала меня на месте. Я услышала хлопок пробки, Пойя склонилась надо мной, сжала мои щеки пальцами. Я закричала, извиваясь. Она вылила содержимое бутылки мне в рот.

Сияющие краски Света, она могла так окунуть меня в масло и поджечь. От этого голова раскалывалась, я ослепла. Я извивалась под Пойей, выгнув спину над землей, давилась жидкостью, брызги были с кровью.

– Слезь, – вдруг сказала Бескин. – Ее может стошнить.

Пойя слезла с моей груди, я повернулась на бок, как умирающий таракан, слезы и сопли лились по моему лицу, я сплевывала жидкость. Когда-то я видела, как яйцо при варке лопается, и белок вытекает в воду. Так я ощущала себя, будто все мягкое и нежное в моей голове вырвалось из черепа и столкнулось с кипятком. Я дрожала, не видела.

– Это должно убрать заражение, – сухо сказала Пойя. – Бескин, поменяй ей матрац и одеяло, – она ткнула меня в спину, я снова сжала голову, пытаясь вернуть содержимое черепа за зубы. – Тамзин, я принесу тебе позже бульон. Лучше выпей его, если не хочешь, чтобы рот стал хуже.

Они скатили меня с окровавленного матраца, принесли новый. Они бросили на меня новое одеяло. Мне было плевать, что это закрывало мои ноги. Я сжалась в комок, наполовину лежала на матраце. Зародыш, пылающий, голодный и сломленный. У меня не было сил для размышлений, и разум погрузился в жалость к себе.

Яно.

Я зажмурилась, слезы еще лились из глаз.

«Великий Свет, Яно. Я так скучаю. Скучаю по твоим гордым глазам, уверенным рукам и пальцам лучника. Я скучаю по твоему низкому и искреннему смеху, по твоему чувству правильного и не правильного. Я скучаю по тому, как ты распускал мои волосы и целовал мои глаза. Я скучаю по тому, как ты слушал, как склонялся, словно голодно ловил каждое слово.

Что ты подумал бы обо мне сейчас. Волос нет, глаза красные, без слов, только со звуками, слетающими с опухших губ. Ты бы отвернулся. Я знаю, это ожидаемо. Ты – принц, любимец двора, тебя влечет к милому. Ты должен ценить силу не в грубой форме, а отполированную и правильно поданную. Красивую женщину в шелке, поющую милым голосом.

Я не могу тебя винить. Я была рада, что подходила.

Оставь, Яно. Картинка, которая осталась у тебя, уже не точная, больше она такой не будет. Не дай им разбить тебя из-за меня, потому что все, ради чего ты боролся, пропадет.

Оставь.

Оставь меня». 

38

Ларк

Я заерзала в седле, ослабила пояс. Я съела слишком много ночью, больше, чем за месяцы, хотя я объясняла это тем, что нужно было доесть все в котелке, чтобы не привлечь зверей. Думаю, Веран специально сделал больше. Я все еще ощущала вкус батата и фасоли, смешанных с пряными колбасками, чесноком и луком, который жарили слишком долго. Свет, было чудесно.

Интересно, что еще у него было в сумке?

Ему было лучше сегодня, после отдыха. Синяк на лбу был лиловым, как ягода, отчасти прикрытым пыльными черными кудрями. Мы сделали из его плаща широкий капюшон, и я еще раз намазала черную краску. Он требовал постирать тряпку для меча перед тем, как повязывать ее на лицо. Теперь его было сложно узнать – глаза, брови, шрам и длинные ресницы. Я разглядывала его краем глаза – лошади шли по крошащемуся склону, и я не хотела, чтобы он упал.

Он поймал мой взгляд.

– Что?

– О, я просто думала, что, если бы не чистая туника, ты бы был похож на еще одного бандита пустыни. Может, мы сможем перевернуть телегу и заполучить для тебя шляпу.

Он хмыкнул и поправил платок на носу.

– Когда это кончится, я свожу тебя в магазины. Ты будешь потрясена, сколько вещей можно получить не жестоким образом.

– О, не укоряй меня. Почти все в лагере куплено честно у Патцо в Снейктауне, – хотя не стоило уточнять, откуда были деньги. – И благодаря твоему любопытному старику-профессору я больше не могу это делать.

– Если любопытный – это едущий в личной карете по пустыне, занимающийся своими делами, пока ты на него не напала, то да, я понимаю, о чем ты.

– Он доложил обо мне в Каллаисе! Он утроил награду за меня, за поимку живой! Что он хочет? Повесить меня лично?

Веран, что странно, отвел взгляд на темные скалы Утцибора. Еще час, и мы будем там.

– Наоборот, Кольм… хочет поговорить с тобой по другой причине.

– Сто пятьдесят серебряных, как по мне, высокая цена за разговор.

– Ты знаешь, кто такой Кольм? – спросил он, глядя на меня.

– Я знаю теперь, что он – серьезное лицо в университете.

– Да, он декан, и он женат на ректоре, Джемме, – он мрачно посмотрел на мою лошадь. – Но он еще и брат Моны Аластейр, королевы Озера Люмен. И пятнадцать лет назад королева Мона и ее муж, Ро, и их дочери-близнецы, Элоиз и Мойра, были в Матарики со мной и моей мамой на дипломатическом собрании, когда Мойра пропала с пирса. Они обыскали причалы, улицы, весь город. Ныряльщики из Люмена проверяли гавань. Все стражи моей мамы искали в окрестностях следы. Флот Пароа и Сиприяна был отправлен на поиски. Они искали месяцами. Но не было ни тела, ни записей о том, куда она могла отправиться. Тогда рабов чаще всего забирали по океану. После этого флот стал агрессивно искать тех, кто это делал.

– Из-за украденной принцессы, – отметила я. – А не из-ща других сотен пострадавших так же, как она.

– Не спорю. И после неудачи в океане рабов стали везти через пустыню, и мы тут. Но дело не в том – королева Мона, посол Ро, Кольм и остальные все еще ищем зацепки о местоположении Мойры. И твоя репутация известна дальше, чем ты думаешь. И когда ты появилась в карете Кольма… – он утих и пожал плечами.

– Почему все думают, что я лично знаю всех рабов, которые проходили через систему? – спросила я.

– Ты знаешь больше нас, это точно, – он бросил на меня взгляд поверх платка. – И ты говорила, что у тебя в лагере есть девушка из Люмена.

– Она не полностью люменша…

– Как и Мойра. Как и Элоиз. Мона – из Люмена, как Кольм. Посол Ро – из Сиприяна. Коричневая кожа, карие глаза, кудрявые волосы. Мойра и Элоиз – смесь этих обликов – светло-коричневая кожа, веснушки, кудрявые золотисто-каштановые волосы.

Я взглянула на свою ладонь, загорелую, в царапинах, темную под грязью. Я вспомнила Лилу, ее смуглую кожу, длинные ресницы и переменчивое настроение. Если кто из нашего лагеря и был принцессой, то это она.

– Волосы Лилы русые, – сказала я. – Но не вьются. И вряд ли у нее больше веснушек, чем у других.

– Я не помню точно, насколько похожи Элоиз и Мойра. Я тогда был маленьким, и я видел лишь один портрет, где они вместе. Сейчас они могут выглядеть по-разному. Глаза Лилы голубые или карие?

– Карие.

– Хм, – сказал он. – Понимаешь, почему меня интересуют другие в твоем лагере? Почему это интересует Кольма или Элоиз с послом Ро?

– Врать не буду, Веран. Если она не мертва, она, наверное, не в Феринно. Это может быть Лила. Или кто-то, кто еще в карьерах. Но если ее украли в Матарики кораблем, ее могли послать вокруг мыса. Она в Моквайе, но, скорее всего, на одном из островов. Все рабы, которые работают в пустыне, начали тут. Даже старшие.

Он нахмурился от мысли. Солнце опускалось на небе – мы миновали карьеры после обеда, и я намеренно ехала на западной стороне от него, но, в отличие от прошлых дней, чтобы видеть его на случай, если он начнет падать. Теперь он повернулся ко мне, щурясь от солнца за мной.

– Мы не просто так хотим наладить отношения с моквайцами, – сказал он. – Сильный альянс с ними означает, что мы можем начать разбивать систему, которая забрала Мойру. Мы можем сделать так, чтобы такое не повторилось.

Я отвела взгляд.

– Понимаю. Но ты понимаешь, как это слушать, когда для остальных нас такого не делали? Никто не послал флот за мной. Никто не стоял на пристани, гадая, куда я делась.

– Откуда ты знаешь?

Я прищурилась, глядя на Утцибор, губы дрогнули под банданой. Я хотела отмахнуться от него – он не имел права обсуждать мое прошлое. Хотя у меня не было точных знаний.

Он продолжил, но не звучал нагло или едко. Он звучал мягко:

– Я знаю, ребята из лагеря – твоя семья, но если ты не знаешь, откуда ты, кто ты, то откуда знаешь, что тебя не искали? Кто сказал, что по тебе не скучали?

– Я знаю, кто я, – сказала я, пытаясь звучать с предупреждением. Остановись. Отступи.

Но идиот этого не понял. На его лице мелькнул шок.

– Да? У тебя есть имена?

– Имя, – сказала я. – Отца.

– Но это что-то! Это может быть все! Ты спрашивала? Проверяла записи в городах…

– Нет.

– Но он может быть еще жив, Ларк. Он может быть в Феринно.

– Возможно.

Он глядел на меня, щурясь от солнца. Я смотрела на пейзаж – мы постепенно спускались к Утцибору.

– Ты не хочешь его искать? – спросил он. – Он может искать тебя, гадать, где ты…

Я не выдержала и повернулась к нему.

– Я знаю имя отца, потому что оно было на моих документах для продажи, Веран. Меня не ловили. Меня продала семья.

Он притих. Он молчал, и я слышала, как мысли гремят в его голове, а потом вопросы поднимают бурю. И я не хотела отвечать на них, но я знала, что если не отвечу, он будет думать, что семья может быть только единым целым, а не ножом, который режет твою веревку.

– Вега Палто, порт Искон, – сказала я. – Это его имя, там меня продали. Меня зовут Нит, это все, что я знаю. Дальше описывалось мое здоровье во время покупки. Я рискнула шеей, чтобы забрать это из своей папки – я сломала намеренно палец, чтобы меня осмотрел лекарь, – я показала ему левую ладонь, шишку на костяшке, едва заметную среди других шрамов. – И что я там увидела? Что мой отец из Алькоро продал меня за сто пятьдесят серебряных. Забавно, что я все еще столько стою, да?

Он молчал. Камни глухо стучали от копыт наших лошадей. Куст задрожал от броска Крыса. Обреченное существо пискнуло перед смертью.

– Дико то, – продолжила я, – что я его немного помню. Стараюсь не помнить, но смутно помню, что он любил кофе с корицей. Я помню тот запах. И если он был алькоранцем, то моя мама, наверное, сиприянкой, и я помню, как она заплетала мои волосы. И я помню счастье. Это самое странное. Все другие дети, кого продали, были из отчаянных семей, которые были готовы продать лишнего ребенка на десять лет труда, чтобы свести концы с концами. Не я. Меня продала счастливая семья, которая могла позволить корицу. И без связи. Они не ждали, что я вернусь.

– Это… – начал он. – Может, это ошибка, Ларк. Или… ты не так запомнила.

– Ты прав, – резко сказала она. – Я могла выдумать, что была счастлива, эта часть имеет меньше всего смысла. Я могла отыскать их и узнать, что я выдумала. Может, они – бездельники, которым просто нужно было больше денег, – я повторила его вопрос. – Понимаешь, почему я не хочу их искать? Так я хотя бы знаю, что у меня есть. Я знаю, какая я. Меня не интересует моя семья, Веран. Они не дадут мне безопасность или личность. Это просто кровь, и тут от этого проку мало. Семья не выстоит.

Скала поднялась справа, закрыв на миг красное солнце, опускающееся к горизонту. Он не щурился, глядя на меня. Он просто смотрел, зеленые глаза были огромными и печальными поверх почерневших щек и грубой тряпки.

– Не жалей меня, – сказала я.

– Я так и не делал.

– Делаешь. Сейчас и делаешь. Хватит.

– Я не жалею тебя, – сказал он. – Просто… я хотел бы это изменить.

– Жизнь не изменить. Мы просто должны реагировать.

– Я… не верю в это.

– Вот как? Ты-то можешь произнести слово, и весь мир будет рад услужить тебе.

– Вот только тело подводит и забирает с собой разум, – медленно сказал он. – И это подвергает опасности меня и сковывает тех, кто вокруг меня, и я не смогу делать то, что мог бы делать, и, наверное, умру молодым.

Я перестала дышать под банданой.

Я все забывала это.

Я отвела взгляд, когда скала справа пропала. Солнце ударило по глазам. Я опустила шляпу на глаза.

– Прости, – выдавила я. – Я не хотела так сказать.

– Хотела. Но я понимаю. У меня больше привилегий, чем у многих. Больше, чем у тебя. Но мысль, что жизнь такая, какая есть, и я должен это терпеть… что это значит для меня, Ларк? Мне сидеть в комнате с подушками на полу до конца жизни? Потому что многие так думают.

– Должно быть что-то между подушками на полу и бегом за опасностью.

– Если есть, я хочу услышать, и быстро, – сказал он. – Потому что пока что я сталкивался только с двумя крайностями. Честно, если я могу умереть в любой миг, то уж лучше в действии, чем на полу спальни.

Я не успела ответить, правое запястье укололо. Я отогнала слепня, ругаясь под нос. Он укусил меня прямо в «и» в «Силе». Я смотрела на татуировку, вспоминала мои слова ему вчера, что сила и упрямство нужны были для выживания.

Но если это было, но этого все еще не хватало?

– Так что не жалей меня, – сказал он.

Я подняла голову.

– Я и не жалею.

– Именно.

Я скривила губы за банданой, и его щеки округлились под черной краской. А потом он отвел взгляд и потер глаза.

– Ты и проклятое солнце.

Я посмотрела на горизонт, хотела сдаться и поехать с другой стороны, но мысли застыли в голове. Я резко вдохнула.

– Веран, стой. Погоди. Стой.

Он потянул за поводья лошади. Я приблизила к нему Джему, глядя на пейзаж перед нами. Он проследил за моим взглядом.

В миле впереди нас лежали пещеры Утцибора с широкими площадками для клеймления. В закате уже было видно несколько черных точек вокруг тополей, летучие мыши просыпались. Вскоре их будет намного больше. Но между нами и ними были четыре фигуры на лошадях, направляющиеся среди кустов, чтобы их не заметили, к глиняному зданию возле скал. Уходящее солнце сверкнуло на наконечнике мотыги, привязанной к седлу.

– Кто там? – спросил Веран. – Это стражи Тамзин?

– Это Доб Грязь, – сказала я. – Еще бандит. Я сталкивалась с ним и одной из стражей Тамзин недавно. Наверное, они узнали, куда она уехала.

– Проклятье, – Веран крепче сжал поводья. – Из всего, что могло… что, по-твоему, они хотят сделать?

– Не знаю, но ничего хорошего. Давай спустимся и приблизимся. Там роща, где мы можем выждать. Нужно убедиться, что Тамзин там.

Мы съехали с лошадей и повели их по склону вниз, следя за группой, подкрадывающейся к зданию. Я оглянулась пару раз, кусая губу – я хотела бы, чтобы уходящее солнце было прямо за нами, но тогда пришло бы двигаться на одной линии с группой Доба. К счастью, путь был усеян выпирающими камнями, будто корнями скал. Мы прикрывались ими, стараясь вести лошадей подальше от гравия, который мог бы шумом нас выдать.

Мы добрались до тени тополей, окруженных кустами. Мы привязали лошадей и пошли среди зарослей. На краю рощи мы легли на животы и смотрели на здание.

Доб и три его товарища укрылись у реки и разглядывали дом из-за шалфея. Я смотрела на площадки для клеймления, глиняные дома у пещер, их крыши из соломы были красными в свете заката. Одно здание выглядело менее заброшенным – окна были открыты, а труба почернела от недавнего дыма. Земля у двери была вытоптанной, а не усыпанной прутьями от ветра, как у других домов.

– Там мулы, – шепнул Веран, кивая.

В тени занятого здания был столбик под навесом, где два коричневых мула и осел искали что-то у земли.

– Думаю, крупного я видела на прошлой неделе, – сказала я. – На нем ехала женщина, когда наткнулась на Доба.

– Что они ищут? – спросил он, глядя на Доба. – Думаешь, слышали о Тамзин?

– Не знаю, что им от нее нужно, – ответила я. – Это не похоже на Доба, он – браконьер, порой ворует скот. Он не интересовался работорговцами или дорогой, только хотел быть ближе к пастбищам на севере. Скорее всего, он хочет отомстить – у той женщины было много мешков, значит, были деньги и товары. Он, наверное, решил ее ограбить.