Текст книги "Боярышня Воеводина (СИ)"
Автор книги: Елена Милютина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 22 страниц)
Глава 12
Утром поднялся рано, еще колокола на церкви молчали, стал в дорогу дальнюю собираться. Уложил в дорожный вьюк пару рубах льняных, тонких, из Анютиного приданого ему выданных, три пары исподнего – две льняных, одну шелковую. Рубаху одну нарядную, тоже шелковую, зеленую, вышитую богато умелыми ручками жены. Посидел минуту, любуясь узором златотканым, вспоминая их ночку последнюю. Пожалел, что послушались Аглаю, меры против ребеночка приняли. Все хорошо сложилось. Одобрил батюшка и свадьбу, и происхождение жены. А мать примет. Супротив бати не пойдет, да и желание сына она всегда уважала. Надо будет ей сказать, что это Анна его спасла. Аглая – Михаила, а его Анна. И враньем не будет. Аннушка всегда бабке своей помогала, его поддерживала, отваром поила, рану промывала. Повздыхал Миша, но сборы продолжил. Меч осмотрел, надо кузнецу отдать, что бы поточил, самому некогда будет. Стали дорогой, восточной. И изогнут наподобие сабли, только тяжелее. Басурманская работа, цены немалой. За этим занятием и застал его отец. Осмотрел меч, головой покачал:
– Дорогая вещь. Сталь булатная. Из запасов боярина Воеводина, что ли?
– Да, подарок на дорогу. Мой-то на поле брани остался, когда без чувств свалился. Теперь уже ученый, знаю, как силу аккуратно пользовать. Боярыня Аглая научила. Она ведьма старая, умелая. Белая. У их все в роду белые, спасительницы.
– Хорошо, кафтаны твои, что мать прислала, тебе малы стали. Ферязь потрепана, ты ее с собой бери. Обратно поедешь, пригодится. Так что пару моих возьмешь. Суконный в дорогу и парчовый для представительства. Надо перед народом не выскочкой новоделанным предстать, а природным Рюриковичем, род от самого святого Владимира ведущим. Шапку тоже потерял? Треух на тебе был какой-то несуразный, кроличий.
– Шапку Мише отдал. Тот свою в том бою потерял. Его же как царя уже принимали, надо было вид держать. А тот треух – единственный, что у меня на нос не сползал из наследства покойного боярина. Богатырского сложения был человек! Поэтому и кафтана мне не подобрали. В каждый два меня упаковать можно было, а перешивать некогда, не успевала Анюта. Она одна по хозяйству крутилась. А у бабки глаза уже старые, видела плохо для шитья. Холопка, Гашка, то не баба, а больше мужик, и охотилась, и рыбу ловила. Лесникова дочь.
– Значит, перебесился с женским полом? Я тебе девку подсылал, что бы ночь скрасила, жаловалась подружкам, что выгнал ты ее.
– Прав ты, батя был, когда про одну-единственную говорил. Вот, нашел, и никакие бабы больше не нужны стали. Так что я больше не дамский любезник, а верный муж!
– Смотри, Мишка, придется тебе вспомнить, как любезником быть. Боярин Федор на тебя большие надежды питает. Обворожить женку ляхскую, уговорить на Москву вернуться, вместе с отродьем своим, неизвестно от кого прижитым.
– Батя, вы кем меня считаете? Совсем человеком без чести и совести? Да, знаю, собираетесь моим знанием языков пользоваться, да то с врагами, замыслы их черные выведать. Отчизне послужить. Это честно. А бабу соблазнять, а потом, тебе доверившуюся, на верную смерть передать, это подло! Убить – убью при случае, и не задумаюсь, что баба, а от черного дела – увольте. Чести своей не уроню.
Отец ухмыльнулся, похлопал по плечу, и одобрительно сказал.
– Другого я от тебя и не ожидал, Миша. Так и Федору сказал. Ладно, я Федору скажу, что влюбился ты без памяти и правдиво страсть к полячке изобразить не сможешь. Так что не бери в голову! Пошли воинский доспех смотреть. Все-таки воеводой едешь, надо воином выглядеть, а не барчуком!
Доспех, отцом подобранный был роскошен. Кольчуга такой тонкой работы, что в нарукавье пройти могла, нагрудник ковки гишпанской, с узорами дивными. Шелом свейской работы, золотом чеканенный. Миша только головой покачал, представив себя в этом роскошестве перед Аннушкой на борзом коне. Но нельзя. Права Аглая, не в руках у него сила. Нельзя железо на себя надевать. Вздохнул.
– Спасибо, батя, царский доспех! Но нельзя мне. Нельзя чародею железо носить. Силу оно запирает. Шелом оставлю, его можно. Кольчугу дивную, тоже возьму. Ночью надевать буду, что бы во сне ножом не ткнули. А для боя давай подберем нагрудник кожаный, клепаный. Легкий. На него и чары защитные хорошо лягут. Не хуже железа защитят.
– Не подумал. Понял, сейчас подберем. Есть такой. Под шелом тафью поддень. Мужик уже женатый, носить можно. И пару шапок-мурмолок богатых. Горлатную шапку тебе еще рано носить, да и неудобна она в походе.
Подобрали Мише из отцовских запасов тегиляй стеганый, но от обычных, дешевых, отличный тем, что верхняя ткань была шелковая, восточная, переливающаяся, а нижняя – плотная, льняная. И стеган был на конском волосе, не на сукне или вате. Легкий. От прямых ударов мечом не убережет, но чародейству не помешает. Сверху нагрудник из пластин кожаных, оленьих, несколько часов в соли вываренных и воском пропитанных, на наплечьях заклепками золотыми клепанный. На богатства ради, а ради чародейства. Золото, в отличие от железа, стали и серебра в чары не вмешивается. Не сдерживает и не искажает. Нарукавья такие же, а к ним перчатки без пальцев, по тыльной стороне тоже клепаные. Сапоги сафьяновые, золотом расшитые, с каблучками. А на дорогу – обычные, кожаные, но дорогие. В таком виде Миша, что бы к костюму привыкнуть, в храм пошел. Боярин Шереметьев покосился неодобрительно, хмыкнул, но промолчал.
Службу отстояли, потом Мишу в ризницу пригласили, якобы на исповедь. Там они с Михаилом и встретились. Царь был мрачен.
– Значит, бросаешь меня, Миша! Славу воинскую заработать спешишь. А еще другом назывался! Самые трудные дни у меня, а ты в бега!
Не выдержал Муромский, тихо, на ухо рассказал правду – как его оговорить Салтыковы пытаются, и решили его подальше услать отец и Шереметьев, что бы от рзбойного приказа спасти. Михаил кулаки сжал.
– Жабы болотные! Думают, дурачок я, ничего не вижу, как они на моем горбу к власти рвутся! Как на Москву прибуду, первым делом венчаюсь на царство, и тогда они у меня попляшут!
– Подожди, Миша, выслушай мой последний совет. Не иди буром на противников. Притворись этаким сынком маменьким, безобидным. Мать тебе никогда плохого не сделает. Да, в дела лезть будет, советы давать, слушайся. Сейчас тебе это в укор никто не поставит. Молод, неопытен, что с тебя взять! Вот, возьми, последнее письмо от Филарета, мне только вчера передали. А что бы и дальше письма от него получать, возьми себе в ближние отроки брата моего двоюродного. Он тебя младше на год, никто не заподозрит. И близко с ним не сближайся, особенно на людях. Зря мы с тобой дружбу сердечную всем показывали. Вот и ополчились на нас те, кого она испугала. Хитрее будь. Шапка Мономаха от ножа и яда не спасет, берегись, отца жди. Есть у него преданные люди на Руси, вызволят из плена польского. А я долго воеводой не просижу, к зиме меня вернут, как наше путешествие неудачное позабудтся. А выйдет у меня польскую бабенку с полюбовником Ивашкой в засаду направить, не пустить в низовья Дона, так еще и героем вернусь. Тронуть побоятся! Так что за меня не бойся.
Михаил обдумал слова друга, кивнул.
– Я маменьке пригрожу, что откажусь венчаться на царство, ежели с тебя поклеп не снимут. Пусть прижмет племянников. А с тобой хочу обряд старинный пройти. Почти языческий. Побрататься. Ты не против меня в названные братья взять? Много хлопот тебе причинил!
– Миша, я всегда тебя за младшего брата считал! У меня же только старшие! Так что с радостью кровным братом стану! За честь почту!
Михаил достал припрятанный ножик, порезал запястье, передал тезке. Тот повторил, и они ранки соединили, кровь смешали, произнеся слова древнего обряда:
– Братья по крови, братья навеки!
Потом налили сладкого церковного вина в одну чашу и одновременно глотнули из нее.
– Прощай брат мой кровный, – тихо сказал будущему царю Миша, – обещаю вернуться живым к первому снегу. Держись. Не дай себя сгубить. Русь тебя поддерживает. Здесь, на севере, ты сам это понял. На Юге тоже отпадают один за другим уезды от бунтовщиков. Постараюсь помочь эту заразу польскую извести. Легче дышать станет!
– Береги себя, Миша, брат мой кровный навеки. Присылай своего родственника, что бы моя связь с отцом не прерывалась. Ждать буду. Мне только и остается, что ждать. Папеньку из плена, тебя с рати. Дождусь. Прощай. Обещание сдержи, вернись к первому снегу! И еще, скотину эту, жеребца, на котором я тебя вывез, забирай. Больше подарить тебе нечего.
– Тогда, по обычаю, прими от меня перстень с лалом. Недорогой, но зачарован он Аглаей. Оберег от ядов. Подноси к питью, или блюдам на трапезе. От яда камень почернеет. Мне он сейчас ни к чему, скорее ножа или стрелы опасаться надо, тебе нужнее. Запомни – почернел лал, значит беда!
Они обнялись и Михаил вышел из ризницы, махнув рукой кровному брату. Через четверть часа вошел настоятель собора, благословил на долгий путь и ратные подвиги. На выходе встретили его отец и боярин Федор.
– Константин, ты чего отрока обрядил таким скоморохом, неужто доспеха не нашлось, пойдем ко мне, подберем!
– Погоди, Федор, есть у меня доспех, все есть, нельзя ему в железо облачаться. Забыл, чародей он. Железо его силу блокирует. Ничего, пусть его старые вояки всерьез не воспринимают, считают барчуком избалованным. Остроженский же нам двоим, рассказывал, какой огненный столп Миша сотворил. Выложился весь, но шведы бежали со страху. Сейчас подучился, поумнел, больше не свалится. Купцы вон, ему за здравие свечи ставили. Что ушкуйников шарами огненными пожег, спас караван. Так что пусть пока за барчука принимают, к которому строгого вояку приставили, что бы дров не наломал! Как до дела дойдет, поймут кто есть кто! Миша, ты собрался?
– Да, батюшка. Коней надо только подобрать. Один есть – та скотина бессовестная, которая от нас сбежала, волков испугавшись. Мы с ним поладили.
– Подожди, тот конь вроде Михаила был!
– Подарил он его мне, как побратались, а я ему перстень на яды заговоренный.
– Побратались? Хорошо, значит дружба у вас более крепкая, чем я думал. Значит так, вторым заводным конем берешь Орлика, если поладите. Вынослив, быстр, неприхотлив. Ну а вьючную подберем. Есть у меня меринок подходящий.
– Спасибо, батя, Орлик же ваш любимец!
– Неужто считаешь, что я скотину четырехногую больше сына ценю? Забирай, а то отъелся твой предатель за дорогу по реке. Пусть промнется сперва налегке!
– Отец, у тебя в библиотеке две книги по фортификации были. Руки у меня до них не дошли, сейчас жалею. У тебя здесь в библиотеке ничего нет?
– Здесь и библиотеки как таковой нет. Давай названия. Я все равно твоей матери писать буду, что бы выезжала к тебе навстречу в Сергиеву обитель, напишу, а то навезет кучу одежек бесполезных, Пусть лучше книги захватит.
– Долго же, не успеет твое письмо, мы налегке быстро доедем.
– Я что, глупец по-твоему, голубиной почтой пошлю. Двух голубей пущу для надежности. Так что давай названия.
– Первая латинская, Леонарда Давинцева, там много инженерных хитростей изложено, вторая немецкая, Альберхта Дюрера, о фортификации. Почитаю, помогут, может быть крепостцу по науке укрепить.
– Правильные мысли, – заметил Федор – Я уже распорядился из Тулы четыре кулеврины и шесть пищалей в Лебедянь привезти, и ядер с припасом огненным к ним. Так что труды по артиллерии тебе пригодятся. Казачки к огненному ответу со стен не приучены. Разбегутся кто куда, в штаны наделавши. С пушками четыре артиллериста приедут. Используй с умом.
– Все, Миша, с Богом. Коней приготовили, иди с Орликом познакомься, и езжай.
Миша пошел искать угощение для коней. Весна, овощей и людям не хватало. Взял на кухне горбушку хлеба, круто посолил и пошел на конюшню. Отцовский Орлик, темно-гнедой, почти вороной, смесь местной кобылицы и арабского скакуна, привередливый красавец с белой звездочкой во лбу, милостиво принял подношение, обнюхал, дал почесать лобик, принял. Но поразил его скотина бессовестная. Сам потянулся к нему, узнал, заржал тоненько, хлеб сжевал, и потрепал зубами за рукав. Кличку Миша так ему и не придумал, а у тезки не спросил, да и вряд ли тот ее знал. Решил так и звать, Бессовестным. Заработает более звучное имя, переназовем. Так как затяжелел конь на хорошей кормежке без нагрузки, не считать же таковой редкие прогулки на остановках, решил Миша вести его в поводу, как заводного, что бы жиры нагулянные растряс и в порядок пришел. Сам сел на Орлика, тот немного погарцевал, пробуя всадника на «слабо», но быстро понял, что фокусы не пройдут и пошел ровной рысью вдоль реки, до слияния ее с Мологой. Отец проводил до перевоза. Когда паром с небольшим отрядом отчалил от берега, поднял руку в прощальном приветствии, и долго смотрел вслед, пока выгружались, садились в седла. Так и стоял, пока сын со свитой не скрылся за прибрежными холмами, предварительно помахав отцу рукой.
Вздохнул, вернулся в Шелохачь, и сел писать жене письма в двух экземплярах.
Глава 13
С утра вся московская усадьба князей Муромских на ушах стояла. Княгинюшка, несмотря на свой почтенный возраст, и дородство, неприбранная носилась по терему и торопила сенных девушек.
– Манька, чего копаешься! Скидывай в сундук одежду княжича. Да аккуратнее, складывай аккуратнее, небось обтрепался весь в своих странствиях! Исподнего не переодеть! Да зачем теплое кидаешь? Лето сейчас. Легкий кафтан клади, да опашень шелковый, да мурмолку без меха, дурища. Без меха, говорю, с вышивкой! Кто в библиотеку пошел? Книжки-то найти надобно! Как Егорка? Он же неграмотный! Возок, возок-то заложили? Как к обеду? Какой обед? Только что встали! Кто не чесан? Я не чесана? Так чешите, да кику нарядную подайте, и волосник нарядный. Какое богомолье? Кто, Я?
– Вы, матушка, вы, – произнес вошедший в горницу дородный детина лет 30-ти, несущий под мышкой две толстые книги в кожаных переплетах – С утра, как голуби прилетели, вы нечесаная по терему мечитесь. Вот, хорошо, что я тоже батюшкины письма прочел, книги, что братец просил, нашел, пока Егор всю библиотеку на пол не сбросил. Радоваться нужно. Нашелся Мишка, живой и здоровый. И царя привез. Тоже живого и здорового. Два неслуха. Вам батюшка что отписал? Что бы вы никаких старых вещей Мише не везли. Малы они ему все. Мы с Андреем прикинули, ему Якова вещи впору будут, простите за напоминание. Но все лучше, если они младшему достанутся, чем в чуланах сгниют. И еще, батюшка писал, что бы вы тихо уехали, вроде как на богомолье. Миша с секретным поручением едет, от боярина Шереметьева, не надо его дорогу метить. Так что собирайтесь тихо, одевайтесь скромно, вы Богу молиться едите, а не с сыном встречаться. И потом, Миша о двуконь едет, некуда ему сундук нарядов девать, да и красиво одеваться будет некогда. Передаст письмецо секретное и назад. Возьмите кафтан один, для жары, летний, охабень шелковый, однорядку и мурмолку летнюю, пару рубах, и то много будет! Сейчас вас девки приберут, покушаем и с богом, в дорогу. В Мтищах уже ночлег подготовили, в доме купца Ивашкина, переночуете, и утречком, по холодку поедете. К вечеру в лавре, всенощную отстоите, а там и Миша подъедет.
– Господи, какой ты разумный, Данюшка. Совсем ополоумела. Ты уж проследи, что бы одежду правильно подобрали.
– Прослежу, маменька. И, прости, Алена вперед тебя на кухне распорядилась. Пирогов напечь, да цыплят нажарить. Мишка-то, наверное, оголодал за странствия, вот ты его и накормишь. И с собой припас дашь. Жить будешь у вдовой старой тетки князя Ивана Черкасского, родственника Романовых по жене. Она глухая и почти слепая. Так что Мишку и не рассмотрит. Уедет он на следующий день утром. Не задерживай, на него за дружбу с Михаилом Романовым Салтыковы зуб точат, поэтому батя и Федор Шереметьев отсылают его с поручением. Понятно?
– Спасибо, Данюшка, разъяснил все. А то я совсем голову потеряла. Думала, сгинул Мишенька, и даже могилки от него, как от Яшеньки не осталось! Все, пусть причесывают, скромно оденусь, и на богомолье! Ты со мной не поедешь?
– Нет, маменька, отец не велел. Мишка же тайно едет. Вот, Алену могу послать, поддержит тебя. Это нормально, даже хорошо. Поехали свекровь с невесткой на богомолье. Привет от меня Мишке передай. Пошли обедать. Возок уже закладывают. Алене я скажу, пусть собирается.
Михаил ехал на удивление быстро. До Устюжена доскакали за остаток дня. Встретили его, как родного, покормили, баньку истопили, спать уложили. За ужином расспрашивали о молодом царе. Миша тезку расписал, как хорошего парня, доброго, молодого, жизнью потрепанного, почти все детство от Годунова спасавшегося, сиротой при живых родителях. Что бы чудес от него сразу не ждали, надо всех врагов изничтожить, и дух самозванцев выбить. И отца его вернуть, патриархом на Русь. С тем и расстались. Ночью к нему попыталась пролезть бывшая пассия, дочка управителя. Пришлось выгонять. Тихо и без скандала. Утром уехали рано. Дни стояли теплые, Миша тропился, успеть бы до того, как земля просохнет до Лебедяни доехать. В Сергиевом посаде еще день потерять с матерью придется. Иначе никак. Обидится, да и соскучился он. Старый воин Остроженский ехал налегке, а вот молодые так доспехов и не снимали, красовались. К обеду сопрели. Остановились перекусить и лошадей сменить на лесной полянке у ручейка. Коней расседлали, дали отдохнуть, а то даже Орлик притомился. Ничего, Бессовестный пробежался, в порядок вошел, теперь всадника повезет. А Орлик отдохнет. Миша к вечеру рассчитывал быть в Бежецке, не выходило. Молодые были наездниками неопытными, да еще в доспехе, еле доползли до привала. Он им приказал доспех снять, и ехать в одних кафтанах, иначе слягут утром и на коней сесть не смогут. Пошел умыться, и, пока лицо вытирал, разговор тихий услышал.
– Слышь, дядько Николай, княжич-то наш доспех снять приказал. Сам доспех не надел, неженка, и нас неженками считает! Как мы с ним воевать будем? Слышали, что он, как вы со свеями схлестнулись, сознание потерял. Тоже мне, воин.
– Цыц, молодой, зеленый, болтаешь, о чем не знаешь. Доспех он носить не может, железо силу чародейскую запирает. А чародей он знатный. Сам видел. Такой столб огненный сотворил в той битве, да ветром в смерч закрутил, что все свеи врассыпную кинулись. Спас, считай, нас всех тогда. А сознания лишился, потому что силы много вложил по молодости. Потом научился. Купцы рассказывали, ушкуйников пожег, любо-дорого смотреть. И силы сохранил. Так что ты княжича не хули. Знатный он чародей. Только до поры, до времени знать чужим о том незачем. Пусть думают – балованный барич едет. Потом всем сюрприз будет.
Миша усмехнулся. Прав старый вояка. Так поступать и станем, баричем изнеженным да капризным прикинемся, а в бою увидят, чего он стоит. Дар его после свадьбы вроде даже усилился, как будто их соединение с Анной не только ее силу пробудило, но и его увеличило. Вышел, как будто ничего не слышал на поляну, взял мясо копченое, ломоть хлеба, прожевал, отваром кипрея с медом, старым ратником сваренным запил, и сказал строго:
– Доспехи не надевайте, здесь опасность только одна, если меня опознают. Скажу прямо, перешел я дорогу братьям Салтыковым. Не по нраву им моя дружба с Михаилом. Козни плетут. А еще опасность в том, что тепло настало. Степь просыхает. Как просохнет земля, трава появится, двинет окаянный Ивашка Заруцкий орду казачью к низовьям Дона, в степи Ногайские, новых людей набирать. Потом на Москву пойдет. На пути на юг у него одна крепость не разоренная, что остановить казаков может. Лебедянь. Стены крепкие, да люди ненадежные. Много лет боярам-изменникам служили, что от Сигизмунда польского грамоты на город получали. Туда нам надобно как можно быстрее добраться, и путь Ивашке заступить, направить на восток. Там казаки государю верны, схватят его с женкой негодной, польской Маринкой, что байстрюка неведомо от кого прижила, и теперь царевичем выставляет, хочет царем сделать. Надо с этой заразой, самозванством, покончить раз и навсегда. Вот наша задача, а не в доспехах блестящих красоваться. Я бы тоже мог железо нацепить, батюшка доспех гишпанский подобрал, королю одевать впору, да нельзя мне. Силу железо запирает. Только мало кто о том знает. Вам, вот, доверился. Так что едем быстро, налегке, три отрока в богатых кафтанах, недоросли балованные, дядька при них. В железо облачитесь уже в крепости, или поближе к ней, если опасно станет. А пока торопимся. Я, вон, в Бежецке ночевать думал, теперь не выйдет. Дай Бог, до Молоково добраться до темноты, а то в лесу ночевать придется. Плохо отдохнем, завтра, как сонные мухи ползать будем. День потеряем. Да еще хоть полдня, а скорее сутки в Сергиевом посаде задержаться придется. Матушка там меня ждет. Два года не виделись, она уж меня похоронила, просто объятиями не отделаешься. Неуважительно. Облачайтесь в кафтаны, быстро налегке поедем. Послезавтра надо Волгу пересечь.
До Молокова все же добрались на вечерней заре. Отдохнули в доме местного головы. На рассвете выехали. Сто верст до Волги отмахали, дважды коней меняли. Но переправиться не успели. Велика река, конечно, не так, как в нижнем течении, но все же поболее Мологи будет. Переправились на рассвете, напротив Калязина, откуда и началась их с Михаилом авантюра. На заставе у парома спросили, куда путь держат. Николай Остроженский спокойно сказал, что через Нерль, на Переяславль-Залесский, дальше через Владимир на Нижний Новгород, а потом по Волге до Козмодемьянска, куда молодой княжич воеводой назначен. Городок спокойный, тихий, и подальше от соблазнов Московских. Спросил, отчего такие строгости. Ответили, что молодого царя караван ждут. Посетовал старый воин, что некогда им ждать, не увидят Михаила, ехать надобно. Старый князь строго приказал не задерживаться. Стража поухмылялась – довел папашу недоросль, сослали для исправления в глушь, и сдвинули рогатины. Поехали на Нерль без задержки. Там и позавтракали. И поскакали прямо по дороге в Сергиеву обитель. К ужину поспели. Поспрошали, где двор вдовы боярина Остолопова, постучались. Холопы спросили, кто такие. Сообщили, что от князя Муромского его жене письмо привезли и посылочку. Впустили.
Миша посреди двора замер, увидев на высоком крыльце дородную фигуру матери, руки к сердцу прижимающую. Явно не узнавала его княгиня. Вырос, возмужал. Был отроком, стал мужчиной. Сзади мать поддерживала Алена, жена старшего, Даниила. Тоже не узнать, раздобрела после родов. Помнил ее Миша тоненькой девушкой, за свадебным застольем смущающейся. Еще перешептывались гостьи, что больно тоща невеста. А вот родила, и откуда что взялось. Еще пару деток и, пожалуй, мать перегонит! Миша с седла слетел, мурмолку с головы стянул, Поднялся на крыльцо, поясной поклон отвесил и оказался в теплых объятиях матери. Таких родных, таких надежных.
– Мишенька, последыш мой! Повзрослел-то как, заматерел, не узнать! Господи, что я только не передумала, вся извелась! А Яшеньку-то убили ляхи, слыхал? Подло убили, из-за угла. А тебя я почти похоронила. Все слезы выплакала. Четыре седмицы вестей не было! Где были, что с вами приключилось?
– У хороших людей, мама, прятались. Михаил болел сильно, лечили. Давай в дом войдем, негоже на людях!
– Да что же я, как письмо князя получила, совсем разума лишилась. Хорошо, Алена поддержала. Хорошая она, добрая, и человек душевный. Пойдем в терем. Голодный, небось. Или в баню сначала? Грязь дорожную смыть?
Выбрал баню. Мамина девушка принесла чистое, скромно попросила грязное ей отдать, выстирают, высушат, нагладят, к утру чистое будет. Пошли в баню. Мужики уже парились с дороги.
– Когда едем, княжич?
– Завтра с утра, – вздохнул Михаил.
– Как же так, совсем мало с матерью побудете! Вон, как она по вам убивалась!
– Нельзя, Николай. Смотри, какая теплынь стоит, словно не первая седмица травня (май), а червень (июнь) уже заступил. Степь просыхает, скоро трава отрастет, корм коням появится, и двинутся казаки. Опоздаем, себя опасности подвергнем, и задание сорвем. Жаль мне матушку, но я уже не дитя малое, что бы за ее юбку держаться. Надо долг исполнить, отечеству помочь!
Молодые вояки с уважением рассматривали уродливый шрам на плече у княжича. Хоть и не в туловище, а рана серьезная. И заживала, видно, долго. Старик Остроженский просто взял Мишу за руку, повертел, рану рассматривая.
– Болт свейский, арбалетный. Так?
– Так, дядька Николай.
– Потому и сил не хватило, что рану не заживить было, крепко в мясе сидел.
– Да, вырезать пришлось. Наконечник весь в крючках был, крепко в теле застрял ведунья сказала, что обратным ходом не вытянуть, резать пришлось. Две деревяшки искрошил, пока достала.
– А зачем деревяшки? – удивился самый молодой дружинник.
– Сразу видно, необстрелянный. Деревяшку в рот кладут, что бы не орать благим матом, когда рану обрабатывают, стрелу, али болт вырезают, а еще хуже – пулю. У тебя еще все впереди, прочувствуешь! – строго ответил старый воин. Молодой побледнел.
После бани молодые дружинники Мишу совсем зауважали. Увидели, что воин, раненый, в бою побывавший.
А за ужином Миша мать огорчил. Сказал, что завтра на заре выезжают. Время терять нельзя. Просохнет земля, зашевелятся враги, и не выйдет у них скрытно и безопасно проехать. Целью путешествия тоже назвал Козмодемьянск, городок тихий и безопасный, куда его воеводой определили, что бы с глаз родственников Михаила убрать. Недовольны они его дружбой с молодым царем. Да, венчание на царство он пропустит, и хорошо. Искать его перестанут, а после Михаил уже в силах будет защитить друга и побратима. Матушка посетовала, но поняла. Главное – безопасность. Взяла слово весточки слать почаще. И обязала взять клетку с голубями почтовыми с голубятни князя. Пришлось брать. Старик Николай успокоил. Голуби дело хорошее, самая быстрая связь по тем временам, пристроят клетку на вьючной лошади, корма возьмут, довезут. В Лебедяни наверняка голубятня есть, да вот только куда голуби с нее летают…
За ужином еще один разговор состоялся. Для Миши неприятный.
