Текст книги "Боярышня Воеводина (СИ)"
Автор книги: Елена Милютина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 22 страниц)
– Права ты. Хватит. Пока не вылечится, никаких авантюр. Что с русским языком делать будем. Не сможет он сам заклятие снять.
– Батюшка, а если вам с Настей и с Мишей круг силы сделать? Нужен еще четвертый, но можно Морозова взять. Он тоже чародей. Хотя, конечно, лучше родственника!
– Подумаю. Может ты и права.
Глава 43
Круг силы не потребовался. Выспавшаяся Настя весь день висла на отце, а вечером потребовала сказку.
Михаил беспомощно обернулся к Анне. Днем, тетешкая дочку, он обходился короткими междометиями, вроде детского лепета. Но сказка! Тут говорить надо!
– Настя, – сказала Анна, – давай я сказку расскажу, а то папа устал!
Ответ был знакомым, уверенное: – Неть!
Затем Настя продолжила: – Папа, дай! – И протянула отцу руку. Михаил протянул ладонь. Дочь подержала ее и требовательно продолжила: – Кажи казку!
Михаил чуть замялся, и вдруг ясно и четко сказал на русском: – Жили-были дед и баба и была у них… – замолчал ошарашенно, потом выпалил, – говорю, Аня, слышала, говорю!
Настя захлопала ладошками, и повторила: – Кажи даше!
– Рассказывай дальше, – пояснила Анна, удивляясь способностям дочери.
Михаил продолжил известную сказку о золотом яичке. Девочка дослушала и спокойно заснула. Родители тихо вышли из спальни.
– Аня, что это сейчас было? – спросил Михаил.
– Вот такая у нас дочь. Сейчас она сильнее отца, выйдет замуж, станет сильнее матери. – И Анна рассказала историю про «Дедя, мама, Натя, иго-го, тудя, цок-цок, папа»! После чего все решили ехать, еще до прилета голубей. И про «Папа, дай», когда ему не хватало сил для спасения от огня. Михаилу оставалось только удивляться. И запомнить, когда звучит «Неть» – значит, дочка что-то учудит!
Дружине дали еще три дня на отдых. Князь предусмотрительно взял с собой трех почтовых голубей, одного выпустил с запиской семье, что Мишу нашли, везут домой. За эти три дня нанесли визит отцу Афиногену, оставили богатое пожертвование для церкви, и для церковной школы для ребят, на бумагу, чернила, перья и, по подсказке Михаила, на перочинные ножи. Афоня перешел на следующую ступень и готовился изучать арифметику. Тезка освоил первые буквы. Марьяне князь оставил тысячу ефимков и пожелал найти хорошего мужика для себя и отца мальчишкам. Марьяна предусмотрительно отдала деньги батюшке на хранение. Отец Афиноген обещал присматривать за семьей. Соседки шептались и завидовали, удивляясь превращению грязного немца, из-за которого все над Марьяной смеялись, в молодого и красивого княжеского сына.
Михаил сводил отца к тому оврагу, где он спасался от огня. На дне ямки бил чистый ключ. Ручеек стекал в Пскову. Там уже оборудовали спуск и небольшой приямок. Народ ходил туда за водой. Говорили, хорошая, три дня стоит и не портиться!
На третий день тронулись. В караван напросились воеводы Василий Морозов и Афанасий Гагарин. Их отзывали в Москву. Плещеев и Бутурлин оставались в Пскове воеводами. Хорошо, что Гагарин побаивался князя Муромского, и с дурацкими разговорами не лез. Михаила собирались везти в возке, но он выторговал себе право по мере сил ехать верхом. Способствовала Татьяна. Она сказала, что лучше верхом, а если устанет, то в кибитке, а не в душном, закрытом возке. Анна была согласна. Она все-таки побаивалась за дочку. Одно дело в большой комнате, другое – тесный контакт в закрытом возке. Так что воссоединялась семья только на ночевке. Дорога никак не ухудшила состояние Михаила, наоборот, казалось, он поздоровел. Анна убедилась, что права была опытная травница. Душевный настрой решал многое. Исчезла причина для переживаний, и самочувствие улучшилось. До Москвы доехали быстро.
Пока разгружались, пока Михаила обнимали, потом в баню пошли. Вернулись, а к ужину гость пожаловал. Федор Шереметьев собственной персоной. С Михаилом рвался поговорить. Так что семейного ужина не получилось. Жены быстро поели и к княгине пошли пироги сладкие с пряниками, да всякими заедками есть, взваром ягодным запивая. Да княгиня Наталья угостила новым напитком, из Китая, в дар ко двору Михаила привезенным, чаем называется. Заваривают в специальном горшке, с носиком, чайнике, и пьют. С медом, молоком или сливками, как обычный взвар. Однако обсуждали не новый напиток, а Михаила.
Зв «мужским» столом разговор другой шел. Князь сразу, сходу, на старого друга обрушился.
– Зачем пришел? Ежели снова Мишку куда послать хочешь, скажу сразу, не позволю. Даже если сам захочет. И так еле выжил. Да и нельзя ему. Он для щведов умер, погиб в пожаре. Воскресить не выйдет. Да и болеет он.
– Что, болячку срамную от европейских женок получил? – брякнул Федор. За что и был за грудки старым князем схвачен, и чуть лицом не пострадал. Сыновья разняли.
– Ты, боярин язык-то свой поганый укороти, а то я не посмотрю, что к государю приближен, личико поврежу. В той Европе зацепил Мишка болезнь легочную, чахоткой у нас именуемую, вот, пока здоров был, она тихо сидела, а после того, как в яме грязной более суток провалялся, в холодной воде, она и проявилась. Лечится долго, пока у нас морозы, может дома побыть, а как слякоть настанет, надо найти способ его в степи башкирские, или калмыцкие отправить. Говорят, напиток из молока кобыльего при этой болезни здорово помогает. Так что вместо того, что бы зубоскалить, лучше подумай, кому из башкир, или старшин казачьих доверять можно!
– Извините, не знал. Подумаем. Есть знатоки, посоветуют. Жаль. Швед пути к миру нащупывает. Возможно, в январе переговоры начнутся.
– Вот меня-то на переговорах светить и не надо, – взял слово Михаил, – узнают, что я живой, да еще русский, ясно будет, чьих рук дело, что сразу две конфузии у Густава Адольфа под Псковом случились. Он мужик умный. 2+2 сложит. Потребует меня ему головой выдать, что делать будете? Я же ему всю славу полководца великого порушил!
Братья и Шереметьев загомонили, потребовали рассказа о конфузиях шведского короля.
– Ладно, нехорошо про себя рассказывать, неудобно, но попробую. Для начала – мое письмо об атаке на Псков, вам, батюшка купец передал?
– Да, честный купец, передал. За что награжден был.
– Я там писал о Фельдмаршала Горне. Вы в Псков весть передали?
– Конечно.
– Вот, а я голову ломал, как Горна устранить! Талантливый воин был. Недаром столько крепостей у нас практически с налету взял. Псков тоже хотел, но не вышло. Растянулась шведская армия. Пока все части подходили, псковичи к осаде приготовились. Посады пожгли, за стенами Окольного города и Запсковья укрылись. Стены высокие, толстые. Как только пушки хоть малую брешь пробивают, ее тут же заделывают. Так тот Горн все вокруг стен излазил, все план осады и штурма составлял. Я извелся весь, хотел уже его под ментальный контроль взять, и псковичам подкинуть. За него можно было кучу наших полоняников выкупить, но не придумал, как самому после такого при короле остаться. Убивать рука пока не поднималась. Человек-то он был хороший. Если честно, жаль было. А так и Горн цел, и вредить нам не сможет, и пользу иметь с него можно. Но все по-другому повернулось. Повел Горн короля показывать свой план по взятии Пскова, так сказать, в натуре, прямо под стенами. А на стене стрельцы с фузеями. Я их почуял. И как они залп дали, короля с ног сбил, практически собой закрыл. С тех пор лучшим другом стал! Чин полковника дали, титул графа, и еще Кексгольмское графство с крепостью, Корелой бывшей. Бумаги у меня в багаже, у Микки спросить надо. А Горна прямо в голову ранили, суток не прожил. Меня в спину, в лопатку, легко. Вот тогда случай и произошел, из-за которого я язык заблокировал. Лекарь пулю из меня выковыривал, я, в беспамятстве и обложил его с родственниками от души. Хорошо, что не только на русском, но и на польском. Мат у нас схожий. Отговорился потом, что специально учил, что бы в Англии знатных персон ругать, а они бы не поняли. Поверил.
– А зачем ты короля-то спасал? – спросил второй по старшинству, Андрей.
– Смотри, у Густава-Адольфа сыновей нет, да и сам он пока не женат, брат, которого нам сватали, тоже еще не совершеннолетний. Значит, регент потребуется. Они там в Швеции все переругаются, к власти рваться будут. Не дай Бог, партия Сигизмунда вверх возьмет. Он с нами замиряться не будет. Это ему руки развяжет, и он на нас большой войной, силами двух армий пойдет. А у нас сил пока мало. Так что Густав Шведский нам нужен живой. Ясно?
– Широко мыслишь, молодец! – одобрил Шереметьев.
– А за его спасение я много чего приобрел. И за столом королевским по правую руку сидел, и на всех советах присутствовать мог. Король уехал Горна хоронить, за себя Делагарди известного оставил. Тоже умный мужик, не швед, француз, гугенот, то есть веры лютеранской. Они всей семьей из Франции бежали, когда регентша Мария, итальянка, все заветы мужа своего убитого порушила, Нантский эдикт отменила. В Ревеле осели, и на службу к шведам пошли. Так вот, король нас познакомил. И так я узнал, что у Горна был план запасной, если прямой штурм не удастся.
И Михаил рассказал и о планах штурма башен в углу Пскова, и о своем послании псковичам, с болтами арбалетными, и о взятии Варлаамовской башни, и о двух полках к ней посланных. И о взрыве, псковичами устроенном. И как тогда взбешенный Густав, собрал все, что у него было, разместил порох вопреки правилам, прямо около пушек, что бы город бомбардировать без пощады несколько часов без перерыва, а потом всей силой на приступ пойти, без всяких хитростей.
– Я испугался, что не выдержит город, и решил диверсию шведам устроить, но так, что бы самому, если уцелею, вне подозрений остаться. Наметил батарею, самою большую, и пушечку крайнюю, она как раз на пригорке стояла. На ее лафет метку поставил, нашел место сажений в 20-ти, с хоть каким-то укрытием. И, под предлогом, что хочу работу артиллеристов увидеть к батарее пошел. Да, ночью те письма написал и Микки приказ отдал. Как шведы подожгли запальные трубки, послал заклятие тлена на лафет, он подломился, пушка покатилась с пригорка прямо на склад пороха. Он и взорвись. Я в овражек спрыгнул, надеялся, пересижу. А у шведов рядом склад провиантский был. Там масло прованское, ром, ну и много чего гореть могло. Вот он и вспыхнул, Бочки, с горящим маслом, от пороховых взрывов разлетелись, и весь лагерь у шведов пожгли. Я сам еле от огня защитился. Выложился весь, и сил не хватило из оврага выбраться. Стены скользкие, так там больше суток провалялся. Пока бабы псковские не пошли проверять, чем поживиться можно. Вот меня и вытащили. И да, пока от огня спасался, вспомнил, как чуть себя не выдал, побоялся, что обгорю, в госпитале окажусь, вот и наложил сам на себя молчание на русский язык. А снять никак!
– Сейчас-то разговариваешь!
– Дочка сняла. Сказку захотела послушать и сняла.
– Сильна малая!
На этом разговоры о Михаиле прекратились, Шереметьев пообещал узнать, к кому можно в степи башкирские поехать, и Михаил отпуск получил до выздоровления. Аглая помогла Анне, научила, как хворь мужа если не совсем извести, так ослабить. Велела Михаилу раздется до пояса, и лечь спокойно. Анне велела руками над грудью его водить и докладывать, что чувствует. Анна сосредоточенно сопела и, вдруг сказала:
– Чую, вот здесь, под ключицей, как клубок то ли червяков, то ли змеек, но не шевелятся.
– Молодец. Теперь давай пометим место. – И чернилами очертила кружок. – А теперь, обоими руками, постарайся силу пропустить так, что бы как бы выжигать его, начиная с краев, медленно, почувствуешь, что силы кончаются, ставь барьер, завтра продолжим. А ты, Михаил, если что неладное почувствуешь, не держи в себе, говори. Это важно! Ничего особенного Михаил не чувствовал, но после четырех сеансов лечения стал чувствовать себя лучше. И потливость по ночам прошла, и слабость, да и кашель.
Но Аглая сказала, что радоваться рано, надо продолжать, а Анне велела раз в неделю проверять все легкие, не появилось ли новых очагов, и их тоже сжигать. Новых не появилось, так что Михаил чувствовал себя почти здоровым.
Зима прошла весело по окончании рождественского поста всякие увеселения устраивали. На охоту на медведя ездили. На санях гонялись. Михаилу Аглая разрешила участие принимать, сказала, потехи только на пользу, Только уставать чересчур нельзя. Михайлов Черт хорошим рысаком оказался, в галоп неохотно шел, все больше размашистой рысью над землей плыл, других запросто обгонял, даже под седлом старался рысью идти. Князь задумал от него потомство получить, рысаков развести. Они в сани, или в возок запряженные гораздо дольше бежать могли. И седоков так не трясло, как если ехать на упряжке, идущей галопом. После масленицы Шереметьев объявился, рассказал, что переговоры со шведами прервались, никудышными посредниками голландцы оказались. Больше думали не о мире, а о том, что бы Англию в торговле с Россией потеснить, себе кусок урвать. Им прямо так посланник короля Якова и сказал, они обиделись и переговоры покинули. Тут Делагарди выступать стал, грозился на Тихвин и на Псков снова пойти, но, видно, король Густав его одернул, так что угрозы пустыми оказались. Теперь ждут лета, если польский Сигизмунд, который Католическую лигу против лютеран – шведов сколачивает, успех поимеет, шведы снова мира запросят, но уже дурацкие требования вроде Архангельска и 300тысяч ефимков выставлять не будут.
Рассказал так же, что нашли для Михаила станицу казачью, царю верную, рядом стойбище мирных башкир, договор у них с казаками, об обороне. Заправляет, как не странно, баба, вдова их бывшего старшины, у нее пять сыновей, ими она и командует и всех в кулаке держит. Старший жениться хочет, ему деньги на выкуп невесты нужны, так что за хорошую сумму они Михаила примут. Юрту отдельную поставят, кумыс готовить будут, так что поезжайте, пока реки подо льдом. До Нижнего Новгорода по дорогам, там по Волге, а затем на Яик. Дружину можно любую взять, они лишних воинов только приветствуют.
Собрались быстро, поехали. Насте объяснили, что едут папу лечить, так что отпустила без слез, видно, сама что-то чуяла.
Глава 44
Это было удивительно, но Михаил никогда в жизни не чувствовал себя таким свободным, как в это вынужденное пребывание в Башкирии. Все время над ним висел какой-то долг. Даже в раннем детстве он постоянно слышал – «Ты должен учиться, должен готовить себя к службе государевой, должен, должен, должен…» Потом появилась эта первая «должность». При будущем царе Михаиле, но хоть она и переросла в дружбу, все равно на нем висел долг – передавать письма Филарета, следить за Марфой и ее родней, пытаться дать Михаилу какие-то знания… Потом Лебедянь, после – Европа, Польша, шведы… И сейчас, хоть на несколько месяцев он оказался совершенно свободен. Волен делать не то, что нужно, а то, что хочется. Так что он, вопреки разуму, был готов благословлять фактически смертельную в то время болезнь за эту малую передышку. Анна не могла надивиться на своего Мишу, как бы узнавая его заново. Настоящего, не скованного рамками того самого долга, правилами поведения княжеского сына, человека на государевой службе.
Он быстро завел хороших друзей среди казаков, охранявших недавно построенную крепостцу Уфу, и, к ее удивлению, среди башкиров, в короткие сроки освоив основы их языка. Так что изъяснялся с гостеприимными хозяевами на странной смеси русского и башкирского. Глава стойбища, почтенная Айгуль-апай распорядилась поставить совсем новую юрту для уважаемого Михай-бабая с женой. Ее младшей, незамужней дочери Галиме было поручено готовить гостям кумыс, как только народятся жеребята. В степи уже сошел снег, совсем скоро она покроется ковром из весенних цветов, которые потом уйдут под землю, уступив место обильным травам.
Пятеро сыновей уважаемой апай, от старшего, парня лет 25, до младшего, юноши лет 14, быстро подружились с молодым русским «эфенди». И, пока Анна скучала в юрте, или сидя на ковре около нее, он носился на диком башкирском скакуне по степи, учился стрелять из местного лука на скаку, охотился с орлом или соколом на местных лисиц – корсаков, или с собаками, местными борзыми «тазы», на степных волков и шакалов. Расстраивался, что не захватил с собой пару псов с отцовской псарни, гораздо резвее и сильнее местных. Впрочем, местные борзые могли бежать гораздо дольше, чем делающие короткий, но сверхбыстрый рывок русские собаки, что в ровной степи являлось преимуществом. Но ни одна тазы не смогла бы взять в паре волка, как русская борзая. И еще, чем покорил местных русский «Михай-батыр», так это умением объезжать самых непокорных коней. Правда, тут было небольшое лукавство. Михаилу помогала магия. Кони сразу чуяли чародея и покорялись быстрее, чем простым людям. Трава подрастала, кумыса было много, Анна никак не могла себя заставить пить его. Тошнило. Михаил, привыкший пить разные напитки в Европе пил спокойно, говоря, что кумыс ничуть не гаже немецкого пива. О причине тошноты, первой, к ее стыду догадалась не сама Анна, а опытная шаманка, жившая в маленькой юрте на краю стойбища. Подошла к Анне и на ломаном русском пояснила: – Молодой кумыс не пей. Ты непривычная, скинешь!
Анна начала гадать, что значит скинешь, и тут ее осенило. Вспомнился трудный путь из Ладоги в Москву. Она проверила, точно!
– Апай, – вежливо обратилась она к еще не старой женщине, – у вас есть травки от тошноты? Я свои не захватила, а местных не знаю.
– Хорошо, девушка, я сварю тебе чай от тошноты. Когда своего батыра обрадуешь?
– Попозже, уважаемая. Он так поздоровел здесь, пусть весь срок у вас погостит, на буду срывать, а то сразу в Москву потащит!
– Правильно, через месяц трава огрубеет, кумыс силу потеряет. Тогда и тебе можно будет без хлопот ехать. Пройдет опасный период. Не бойся, не скажу ему.
Так что узнал Михаил радостную новость только перед отъездом. Впрочем, она скрасила ему мысли о возвращении к обычной жизни, где опять будет долг, надо, ты обязан… С собой он увозил шкурки редких в России корсаков, пару борзых-тазы, в подарок отцу, и лично им прирученного молодого беркута, способного бить не только мелочь, вроде куропатки, но взять, к примеру глухаря, зайца и лису. А подрастет, так и молодого волка. Ехали обратно медленно, как черепахи. Так что к Волге подъехали только к концу червеня (июня)
В Казани их встретил гонец от Михаила, побратима. Он хотел увидеть тезку как можно быстрее, если только позволяет здоровье. Михаил оставил Анну на руках верных Николая и Агафьи, наказав нанять ладью и плыть вверх по Волге до Кимр, а там уже проехать короткой дорогой на Москву. А сам с Васькой и Петькой и еще тремя дружинниками пересек Волгу и поскакал, минуя Нижний Новгород прямо на Владимир, а затем на Москву. Анна не обижалась. Она знала, что взять ее с собой Михаил не решится, а навлекать на него обиду царя не следует. Побратим побратимом, а власть человека портит, к тому же вокруг Михаила не те люди. Вернее, как раз те, что напоют ему в уши гадостей про Михаила Муромского. К тому же, в середине следующего месяца у царя день рождения, а Михаил хотел подарить ему беркута, зная, как друг любит охоту с ловчей птицей. Так что Анна спокойно плыла по Волге, в ладье, влекомой парой лошадок. От бурлаков она отказалась. Михаил одобрил, зная, как легко ватага бурлаков превращается в разбойничью шайку. Лошади дороже, но безопаснее.
Пока Анна плыла неспешно по Волге, Михаил приехал домой, переоделся, взял отцовского опытного сокольничего, не самому же беркута на руке держать, вытащил перчатку специальную, под беркута сделанную, колпачок новый и путы, все красиво башкирскими мастерами изукрашено, переговорил с отцом и поехал в Кремль, к тезке. Сокольничий вез на руке беркута. Государь ждал уже с нетерпением. Доложили, что Муромский в Москву въехал. Но по дороге Михаила перехватила Марфа. Сделала знак сокольничему обождать, завела Мишу в комнатку полупустую, усадила, немного помялась и спросила – правда ли что он в Польше был и с Филаретом разговаривал.
Миша подтвердил.
– Скажи, как он? Здоров ли, как настроение, как его содержат? Столько лет не виделись!
– С виду здоров. Сильно на поляков зол, содержат хорошо, соответственно рангу. Гуляет по саду, часовня православная имеется. Говорили о том, с кем замиряться начинать надо. Его святейшество сказал, что со шведом. Объяснил, почему. Грехи мне отпустил, прошлые и будущие.
– Какие грехи?
– Большие. Немецкую одежду носил, кресты, католический, а к шведам собирался лютеранский надеть. В церкви их ходил и крестное знамение еретически сотворял. Сказал мне, что раз для дела великого, то прощается.
– И еще, это правда, что ты весь лагерь у шведов пожег?
– Ну, не весь лагерь. Порох, да, поджег. Но не знал, что рядом у них еще и склад продовольственный. Там масло постное загорелось, и огонь на весь лагерь перекинулся. Планировал-то только порох, что бы штурм города сорвать.
– Значит, правда! А Борис не верил, что одному человеку это под силу! Ты, меня, Миша извини, что я дозволила братьям Салтыковым поклеп на тебя возвести. Растерялась. За Мишу боялась. Не на кого мне было положиться. Это теперь сторонники появились, а тогда только Шереметьев, да твой отец. Отколись и он тоже, совсем пропали бы мы.
– Так я на вас зла никогда не держал, знал, что вы к этому непричастны.
– Так тебя в Лебедянь из-за поклепа услали.
– В Лебедянь меня и так бы послали. Не было у Боярина Федора никого более подходящего. Главное, никто не знал, что у меня дар. Поэтому и послали, вроде как княжонка на теплое место. Враги меня всерьез не приняли, а послали бы известного чародея, могли бы извести.
– Еще, Миша, деликатное дело. Михаилу скоро двадцать, я его женить хочу. Хорошо бы на девице, что я нашла, но если кто другой глянется, возражать не буду. Ты с ним поговори, объясни, что наследник нужен, а то опять смутное время настанет.
– Обязательно переговорю и попробую убедить. Правы вы.
– И еще. Ты не знаешь, где та девица, у которой вы скрывались, когда в Тихвин ехали? Кто она? Если родовита, и девица, то, если она так Мише по сердцу, то нашла бы ее, да и пусть женятся!
– Где девица, знаю. Родовита. Только не подходит она Михаилу. Она ведьма сильная, белая. Слышали, как такие ведьмы инициируются? Только венчанные и только с чародеем. Простого человека такая ведьма просто выпьет на инициации. Не со зла, там такая сила вокруг разливается, простому человеку не выдержать. Молодые первую ночь в бане проводят, что бы дом не развалить!
– Страсти какие. А ты откуда знаешь?
– Знаю. Эта девушка моя жена. Ее бабушка сразу сказала, что Мишу от нее беречь надо. Видела, как он на нее смотрел. Поэтому и согласие дала мне вопреки всем обычаям. Так что поженились мы. Дочка у нас. И все прошло, как ее бабушка сказала. Такая силища вокруг разлилась, еле выдержал. Даже у меня потом резерв силы увеличился. А у дочки двойной дар – она чародейка, и ведьмовский дар есть, спит пока, но Анна его чует.
– Мише скажешь?
– Скажу, конечно. Мы же венчались так срочно и скрытно, в том числе и что бы его вылечить. Анна инициировалась, и бабушка тут же ее научила, как ему помочь.
– Что, неужели такая сильная горловая болезнь была? – озабоченно спросила Марфа.
– Не сама горловая, осложнение. У него не в первый раз горло болело, и раньше было, да не никто обращал внимания. Подумаешь, простыл ребенок. А у него уже и колени побаливали. А тут и лихорадка вернулась, и колени распухли, и сердце забарахлило. Аглая мне попыталась объяснить, что за болезнь такая, но я все равно не понял ничего. Понял только, что это на всю жизнь, так как не в первый раз. Лечение требовалось, а у Аглаи сил таких уже нет. Она с дочерью, матушкой Анны поделилась, да истратилась, когда мужа спасти от простуды пыталась, и не смогла. У Анны сила, а дар спит. У бабушки дар, а силы нет. Вот я и решился, вопреки традициям, дозволения родительского не спрашивая. Но они Анну приняли, любят. Сейчас на руках носить начнут. Она снова тяжелая. Я ее отправил по Волге плыть, на ладье, что бы не растрясло в дороге.
– Спасибо, Миша. Ты меня с бабушкой жены познакомишь? С Аглаей. Переговорить хочу, что за болезнь такая, а то последние полгода Миша на колени опять жаловаться начал, и сердце часто заходится, особенно, как понервничает. Беспокоюсь я.
– Конечно, и Анна его подлечить сможет, если он увидеть ее захочет! Беременности это не навредит, наоборот, лишнюю силу сбросит.
– Спасибо. Ступай, ждет тебя.
Михаил, как Мишу увидел, сразу подлетел, поклониться не дал, в объятия заключил. Обнялись. Государь всех из покоя выгнал, усадил рядом с собой на лавку, выспрашивать стал. Рассказал ему Миша о своем житье-бытье за эти два с половиной года. Михаил позавидовал – друг и мир повидал, и подвиги совершал, А он…
Тут Миша и понял, что мозги царские прочистить надо. Сказал прямо, что не просиживает он в палатах царских зря трон, а служит всей России символом объединения. И народ это понимает и его именем сражается. Может, не было бы его, и не сопротивлялись бы простые люди ни в Лебедяни, ни в Пскове. Решили бы – царя нет, государство развалилось, так хоть сами спасемся! Но, когда и государь есть, и Россия потихоньку поднимается, его именем сражались. А это дорогого стоит.
Михаил приободрился. Стал выспрашивать о Европе, посмеялся рассказу, как побратим его в ней чуть от грязи не помер, над поляками чванными в шубах золоченых на козлином меху. Над шведским королем своего Риксдага опасающегося. Поднял Миша ему настроение. Тут разговор и о свадьбе зашел. Миша одобрил, нужен наследник, что бы династию укрепить и новой смуты не допустить. Тут Михаил и спросил про Анну. Знает ли он, где она, и правда ли, что замуж вышла?
Миша потупился виновато.
– Знаю. И то, что замуж вышла тоже.
– За кого? Как ей живется? Муж-то хоть хороший? Любит?
– Муж любит, хороший, или нет, сам рассудишь. За меня она вышла. Там же, когда ты еще во второй раз заболел. Люблю ее, и она меня. А так срочно пришлось, без сватов, без знакомства семьями, так потому, что ей надо было срочно инициироваться, что бы тебя вылечить. Аглая поэтому и согласие дала. Сейчас все хорошо, моя семья их обоих приняла, Анну все любят. Дочка у нас, одаренная. Только вся ее семья в войне со шведами погибла. Только она и бабушка выжили.
Михаил чуть помедлил, переживая новость, потом просветлел лицом, улыбнулся, и сказал:
– Хорошо! Я, когда болел, все видел, как она на тебя смотрела. Я на нее, а она меня и не замечала. Даже будущий царский венец ее не прельщал. Только ты у нее на уме был. И если разговаривала она со мной, то только о тебе. Все выспрашивала. Я уже тогда понял, что не для меня она, но все-таки надеялся. Первый раз девушкой заинтересовался. А раз так все сложилось, то хорошо. И хорошо, что я причиной послужил. А то разбежались бы и потеряли друг друга. Ты сын послушный. Оженили бы тебя на ком другом, а ее бабка бы замуж по своему вкусу выдала. И мучились бы оба. А так, хорошо! Я вам подарок хочу сделать. Ты ее с собой не взял?
– Нет, она еще не доехала до Москвы. Я сам, как твоего гонца встретил, вперед поскакал. А Анну по Волге, на ладье направил. Нельзя ей быстро ехать. Снова она тяжелая.
– Поздравляю. Тогда с меня два подарка! Как Анна приедет, приходите все вместе, с семьей, и бабушкой Аглаей, на мой день рождения я приглашение пришлю!
– Михаил, я тебе тоже подарок приготовил, разреши, до срока вручу. Надо, что бы он к тебе привык. И к новым людям, что смотреть за ним будут тоже. Нрав у него капризный. Федот, заходи!
Вошел Федот, неся на руке, на специальной рукавице беркута. Михаил сразу и не понял, что за птица.
– Это кто, такой большой?
– Орел. Беркут. Из Башкирии. Охотник достал из гнезда, хотел себе замену вырастить, его беркут уже старый стал. А я выкупил. Он себе на следующий год еще птенца найдет. Они к хозяину привязываются, как собаки, поэтому надо, что бы ты с ним пораньше познакомился. И со мной приехал мальчишка, башкирец, сирота. У него отца зимой убили, ногайцы, при набеге. Вот он к стойбищу, где мы жили и прибился. Но сирота, обижали его. А его отец знаменитым охотником с беркутами был. И сыну знания передал. Так что я нанял его, что бы красавца этого выучить. Он еще не до конца обучен, так что летать только на тонкой веревке отпускаем. Мальчишка, Акбар, на ладье с Анной плывет, Там его священник, что с нами ездил, обучает, русскому языку и к принятию Христа подвигает. Так что приплывет и будет за ним ухаживать. Он их все повадки знает. Это не сокол. Птица царская, и нрав такой же. Взрослый беркут волка взять может! Этот еще растет. Через год взрослым станет. Федот, мясо взял?
Сокольничий кивнул.
– Покорми его для знакомства.
– Боязно, вон когти какие!
– А вот перчатки специальные, из кожи ящерицы гигантской, в пустыне за Яиком водятся. Корми, и вообще, подходи в нему только в них. И страха не выказывай. Они чуют. Не кричи и не обижай, обиду долго помнят. Только ласка. Да приедет Акбар, он все объяснит. Пока только кормите и поите. С шеста не спускайте. Давай, надевай перчатку, мясо возьми. Он голодный, охотно есть будет.
Федот рукой тоже в перчатке снял с орла колпачок, Михаил, волнуясь протянул кусок мяса. Беркут издал клекот, повертел головой, посмотрел на Михаила, на мясо, и взял кусок клювом, осторожно. Потом еще, и еще, так двухфунтовый кусок говядины исчез в птичьем зобу. Колпачок снова надели.
– Постарайся как можно чаще сам кормить. Что бы знал, что хозяин – ты. Тогда он и гладить себя даст, и отзываться будет. Кличку сам придумай. Если что-то не то, меня зовите. И крылья у него спутаны. Развяжите, когда Акбар приедет. Держите на невысоком насесте, что бы спрыгнуть мог. Он к путам привык, пытаться крылья расправить не станет. И лучше чистым мясом постоянно не кормить. Надо давать кроликов, птицу не ощипанную и не потрошеную. Они что-то из потрохов выбирают, что им полезно.
Михаил приказал унести птицу к другим, оборудовать отдельную клетку, большую и поместить туда. Остался доволен. Распрощались, Миша к семье поехал.
Назавтра объявили о смотре невест для молодого царя. Страна одобрила. Будет жена, будут дети. Значит, закончатся смутные годы и потечет жизнь, как раньше, спокойно. Можно землю пахать, целину поднимать, дом обновить, не боясь, что его сожгут, а хлеба вытопчут.
