Текст книги "Боярышня Воеводина (СИ)"
Автор книги: Елена Милютина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 22 страниц)
Глава 39
Михаила притащили на довольно зажиточный двор в Окольном городе, на берегу речки Псковы. Провели прямо в баньку, но не в саму, в предбаннике положили. На лавку. Марьяна стала пытаться раздеть, но как справляться с немецкими одежками, явно не знала. Михаил взялся за дело сам. Расстегнул и стащил пропитанный грязью дублет темного сукна. Порты из такого же материала. Слава Богу, перед вылазкой он поддел не дурацкое исподнее с кружевами, а то Марьяну хватил бы удар, но простое, льняное. Рубаха, однако кружева имела, но умеренные, только как окантовку, так что не шокировала. Чулки и низкие башмаки, которые одел, тоже, для большей легкости перемещения были все в грязи. Но была надежда, что хотя бы их удастся спасти. Марьяна принесла ушат теплой воды и ковшик, стала поливать ему на голову, но без особого толка Грязи в волосах было столько, что, наверное, проще было бы просто окунуться в реку, если бы на дворе был не октябрь. Михаил просто отстранил женщину и сунул голову прямо в ушат. Вода мгновенно почернела. Догадливая Марьяна ее вылила и притащила новую. Опять чернота! На четвертый раз вода стала чище. Марьяна притащила горшочек с какой-то жидкостью, оказалось что-то вроде мыла и помогла промыть волосы. Дальше Михаила пригласили в баню, кстати, по-черному, там был полный котел теплой воды. Так что отмыться удалось. На полке лежала чистая холстина, вытерся, завернулся во влажное полотно, выглянул в предбанник. Хлопотливая хозяйка уже прибралась, грязная одежда сложена в углу, на скамье ношенное, но чистое исподнее. Видимо, убитого мужа. Поколебался, но сообразив, что не в его положении привередничать, надел. Тут же были две чистые тряпочки непонятного назначения и поршни из грубой кожи. Судя по натоптанной подошве, размера на три больше, чем нога у Михаила. Но ни чулок, ни носков! И верхних портков тоже не было. Только крестьянский армяк грубого сукна. Сообразил, что дома простолюдины иногда ходили в исподнем. Но что надеть на ноги? Не надевать же поршни на голые ноги? Стал вспоминать, в чем ходила челядь в их имении. На их ногах поршни были надеты на что-то белое. Но вот на что? Неужели на эти тряпочки? Тут на помощь пришла Марьяна.
– Что, немец, не умеешь онучи наматывать? – спросила она. Михаил покачал головой. Баба быстро и ловко обмотала его ступни и лодыжки этими самыми тряпочками, и показала, как приладить сверху поршни так, что они сели по ноге.
– «Ножка-то, как у барышни, тонкая, – мелькнуло у нее в голове, – Когда я в девках у боярышни Гагариной служила, у той такая же была! Только поменьше. Кажется, я какого-то знатного барича подобрала. Не будет, ох, не будет от него в хозяйстве проку»!
Отмытый Михаил вдруг вспомнил, что, оставляя все деньги Микки, он на всякий случай сунул в карман кошель с 10-ю талерами. Потянулся к грязной одежде, несмотря на протесты хозяйки, достал из потайного кармана грязный кошель, сполоснул в стоящей здесь же кадушке с водой, руки тоже, и молча протянул хозяйке.
– Это что? – спросила она, развязывая тесемки – ой, серебро! Спасибо, так кстати!
Марьяна подумала, что зря она на спасенного немца, или шведа плохо подумала, вон, сколько серебра отвалил, на эти деньги можно и работников нанять, а если за него еще родня и выкуп заплатит, совсем разбогатею. Провела в дом, налила миску молока, накрошила хлеба.
Надо бы каши сварить, да печь растапливать долго. Ничего, сегодня тюрю похлебает, завтра и щи и кашу сварю. Сегодня хлеба напекла, завтра обед сварю. Постелила гостю на лавке, сенник, простыня, подушка, и сняла с крючка мужнин полушубок, накрыться. Михаил быстро выхлебал всю тюрю, потянуло в сон. Решил отложить объяснение с хозяйкой на потом, надеясь, что сила вернется, и он сможет снять заклятье с русского языка, прилег на лавку и сразу провалился в сон.
* * *
По осенней Русской равнине медленно ехал всадник с нагруженными багажом двумя заводными конями в поводу. То пускал коней галопом, то ехал медленной рысью. Не раз на него из-за кустов поглядывали лихие люди, но два пистоля за поясом и тонкий, но длинный меч у пояса явно давали знать, что добыча легкой не будет. Да и одет был путник скромно. Скорее всего, наемник домой возвращается, на вид не слишком удачливый. Грустный слишком. Лучше поискать добычу попроще и побогаче. Этот явно отпор даст, как бы свою голову не потерять!
Микки не торопился. Не с радостными вестями ехал он по бескрайней России. Господи, пятый день, а до Москвы еще как до звезд! Какие глупцы поляки со шведами, пытающиеся покорить такую огромную страну! Пока завоевываешь один городок, за спиной восстает другой. Какое же войско нужно, что бы удержать такое пространство. Никакой армии не хватит, что бы в каждом городке посадить свой гарнизон. Поэтому и выжигали все на своем пути захватчики. Но, леса дремучие, глухие, стоит врагам уйти дальше, как выползают из них упрямые жители, собирают то, что осталось от жилья, лес рубят, срубы ставят. Проходит месяца три, и на месте былых развалин вырастает новая крепость, ощетинивается частоколом, появляются люди. Как феникс из пепла возрождается Россия. Все это видел Микки на своем пути. И все больше проникался уважением к стране, к народу, и к своему бывшему хозяину, отдавшему жизнь за совершенно чужой город. После Крестцов разрушений стало меньше, городки богаче, власть Москвы чувствовалась все крепче. От Твери уже всюду была нормальная жизнь. Базары, торговые лавки, опрятно и нарядно одетые люди. Россия. Правильно поступали его соотечественники, вкладываясь в Московскую компанию. Обогатиться за счет Руси, можно только успешно торгуя с этой богатой страной, лежащей частью в Европе, частью в Азии. Где так причудливо эти два мира смешивались. Вот и Москва. Несколько рядов стен, огораживающих все разрастающийся в ширину город. Земляные валы и деревянные стены Земляного города, белые стены Белого, И сердце города – Кремль. Микки уже на въезде в белый город, на воротах спросил усадьбу князя Муромского. Показали, как проехать. Усадьба Муромских была построена еще по старинке, большое имение, в центре – терем, вокруг службы. Постучал, ворота открыли, спросили кто и откуда. Услышав – «Гонец из-под Пскова» – молча впустили, провели в кабинет князя. Спросили, как доложить. Назвался. Вошел. Молча поклонился, протянул пачку писем. Князь жадно схватил, адресованное ему, стал читать, меняясь в лице. Прочел. Положил на стол, поднял глаза на Микки и приказал – Садись. Устал небось. Рассказывай!
Микки начал с того самого разговора с Михаилом перед его уходом. Потом о той жути, что произошла со шведским войском, как пошел искать Михаила, не нашел. Ни на земле, ни среди убитых, ни в госпиталях. Поэтому повез, как приказано письма в Москву.
– То есть тела ты не видел?
Говорили на франкском.
– Нет, не нашел, иначе бы привез, нашел бы способ. Там, где все началось два склада было. Пороховой и продуктовый. Один рванул, второй загорелся. А там и масло прованское, и ром. Огонь на все небо был не выжил там никто. Как погасло, земля еще день дымилась. Шведы сразу лагерь свернули и сбежали. Теперь замирения просить будут. Я все, что можно было, собрал и уехал. Так вот.
– Спасибо, отдыхай. Завтра к Шереметьеву поедем. Отца увидишь.
Вызвал слугу и приказал отвести гостя, комнату выделить. Самому князю предстояло самое тяжелое. Рассказать все своей жене и жене сына. Передать письма. Долго сидел за столом, обхватив голову руками. Вспоминал. Прислали от княгини. Обедать звала. Попросил передать, что бы все пришли к нему, а обед подождет. Лучше сразу, как в воду холодную, чем тянуть.
Пришли, выстроились. Знали, так обычно князь важные вести объявлял. Глава семьи обвел всех тяжелым взглядом и резко сказал.
– Все здесь? С сегодняшнего дня траур. Михаил погиб.
Глухо вскрикнула, оседая на руки старшего сына Наталья. Шире распахнулись глаза младшей невестки, зажала Анна рот руками, гася тоскливый вскрик, ее обхватила бабушка, прижала к себе.
– Как? – выдавил из себя Даниил, передавая сомлевшую мать двум старшим невесткам.
– Вот, читай! – князь протянул вскрытое письмо старшему сыну.
– Но это же Миша пишет! – удивился Даниил.
– Прочитай. Прощается. Сам решил, сам сделал. Только осада Пскова снята. Человек, что привез письма, Мишкин слуга сам видел. Искал Михаила, хотел хоть тело привезти, не нашел. Тогда, как было приказано, к нам поехал, письма повез. Анна, вот твое. Хочешь здесь читай, хочешь к себе иди.
– Батюшка, – тихо сказала Анна – тела-то нет, а огонь я видела, как раз в тот самый день. Помните, когда Настя требовала отцу помочь! Может, ошибся слуга, просто не нашел?
– Не знаю, Анна. Действительно, тела нет. Но если там такой огонь был, как Микки описывает, то все сгореть могло.
В этот момент послышался топот детских ножек, и в кабинет вбежала Настя. За ней, запыхавшаяся нянька.
– Простите, не углядела!
Девочка остановилась, окинула взглядом всех собравшихся, и твердо сказала такое знакомое: – «Неть»!
Анна присела около дочери, и с надеждой спросила – Что «неть», доченька?
Девочка серьезно обвела глазами всех, показала пальцем на князя, маму и себя.
– Дедя, мама, Натя, иго-го, туда, цок-цок. Папа. – И показала пальцем в сторону северо-запада.
Все переглянулись. Старый князь присел около внучки и тоже с надеждой спросил:
– Настя, хочешь, что бы я, мама и ты поехали на лошадках туда, и там папа?
– Дя! Дя, иго-го, папа!
Князь развел руками. Что делать? Срываться с места, поверив детскому лепету? Проехать пол воюющей страны? С невесткой и ребенком? Хотя, если девочка действительно чувствует отца, то…
– Константин! – возглас жены вырвал его из размышлений – поезжай! Если хоть один шанс есть, поезжай! Попроси у Шереметьева сильную охрану и поезжайте. Богом прошу, может это шанс.
– Но с ребенком?
– Без нее Мишу не найдете. Может он память потерял, или еще что, поезжайте!
– Да, отец, – поддержал мать Даниил, – вдруг это шанс, потом мы сами себе не простим, что не воспользовались!
– Хорошо, – сдался князь – Собирайтесь. Возок готовьте. Завтра к Федору съездим, и тронемся.
– А ко мне ехать не надо, я сам приехал, – с порога раздался голос старого друга, – что, успел Микки доехать, письма привезти?
– Откуда ты знаешь?
– А мне письмо голубиной почтой прислали, из Пскова. Двумя голубями. В одном воеводы просят кого-то из вашей семьи попросить приехать, надо одну личность опознать. Во втором сама личность просит письмам не верить. Жива она. Только одна проблема. По-русски сказать ни слова не может. Понимать, писать, да, а говорить не может. Так что слышал я все, что малая говорила, права она. Ехать надо! Если не верите, записка вот, почерк узнаете?
– Подожди, почему говорить не может?
– Толком не понятно, вроде заклятье сам на себя наложил. Почему, неясно. Почему сам не снимает – тоже. Как я понял, дочка Михаила тоже чародейка?
– Да, только не учили ее пока, мала.
– Тогда с собой берите, раз просит. Может, она и сможет помочь.
– Я собираться пошла, – твердо сказала Анна, – и Настю собирать. Теперь можно сегодня, нет, в ночь ехать плохо, завтра с рассветом выехать.
Решение приняли, осталось обговорить дорогу и собраться. Вызвали так и не отдохнувшего Микки, расспросили про дорогу. Сомнения вызывал только участок от Крестцов до Порхова. Слишком близко от Великого Новгорода, где вовсю хозяйничали злые после Псковской конфузии шведы. Решено было удлинить путь, но объехать опасный участок, Самый южный маршрут, от Торжка на Ржев, Великие Луки, Пустошку, Опочку, Остров забраковали из-за близости к Смоленску, занятому поляками. Выбрали путь на Торжок, Осташков, Холм, Дедовичи, Порхов, Псков. Приготовили возок, Тот самый, в котором ехали из Ладоги. Он давал возможность переставить его на полозья, если выпадет снег. Собрали дружину. Шереметьев подкинул своих 20 человек что бы совсем не оголять подворье Муромских. Так что выступали с отрядом в 50 дружинников. Старый сотник Николай просто с боем прорвался в их число. Готов был простым дружинником ехать выручать Михаила. Агафья тоже не осталась. Она попросила присмотреть за своим сынком-сорванцом старую Аглаю, которая сама понимала, что в дороге будет только обузой, а Агафья гораздо больше пользы принесет, Анне с дочкой поможет. Так что взяла на себя пригляд за няньками, что следили за сыном ключницы. И, что удивило всех, напросился ехать только что вернувшийся оттуда Микки. Он только увиделся на полчаса с отцом, и твердо заявил, что поедет хозяина искать. В поводу он вел того турецкого жеребца, что Михаил отыграл у мошенников в кости. Подарок Замойского. Кличку конь получил Пан Чертохонский, или просто Черт. Князь пожалел Орлика, недавно залечившего копыто, и взял Михаилова Беса, как проверенного в долгих странствиях. Ехали как можно быстрее, как только позволяли лошади. И вот, через неделю перед ними появились грозные стены Пскова.
Глава 40
Михаил проснулся рано. Насколько минут полежал, пытаясь проверить, насколько восстановился дар. Увы, сила плескалась где-то на доныщке. Ясно было, не хватит, что бы снять заклинание молчания. Тупик. Он может все написать, да только его спасительница неграмотная, не прочтет. А ему надо срочно предупредить семью, что он жив. Иначе Микки доедет до Москвы, что начнется дома, страшно подумать! Как же быть? Ему нужен кто-то из верхушки Пскова, да хотя бы просто грамотный священник! Он бы написал ему все, тот бы помог. А так, тупик! Конечно, у него есть еще неделя, раньше Микки до Москвы не доберется, но неделя, это так мало! Он мог бы дойти до ближайшей церкви, но в чем? В исподнем и крестьянском армяке? Черт с ним, он бы пошел, спокойствие семьи важнее стыдливости, но что делать с Марьяной? Поднимет шум, начнет искать! Как бы вообще в тюрьме не оказаться, тогда с ним вообще никто разговаривать не будет! Попросить ее как-то, что ему в церковь надо? А как? Вообще-то, может, изобразить болезнь? Может она травницу позовет. Он бы попросил… Как?
Какого черта он эту глупость сделал! Заглушил родной язык! Да, испугался, да, мог себя выдать, а Густав наверняка искал бы виновных. Для него плохо бы все закончилось, тем более он был без сил. Не защититься. Да и припомнили бы еще и взрыв Варлаамовой башни… Хорошо, хватит ломать руки. Что сделано, то сделано. Надо придумать, как найти грамотного человека, или хотя бы знающего иностранный язык. Хоть латынь!
В это время в избу вошла Марьяна, неся в руке ведро молока. Посмотрела в его сторону, поставила ведро, оттерла лоб и спросила:
– Проснулся, немец? Сейчас каша поспеет, поешь. Ежели по нужде надо, то это на улице, вставай, покажу.
Улица, это хорошо, церковные главы далеко видны, ясно будет, куда идти, когда Марьяна по делам уйдет.
Он поднялся, и пошел за манящей его за собой женщиной. Она показала на кривоватую будку в дальнем углу двора, почти незаметную за кустами ивы. Марьяна еще покивала, указывая на нее, и пошла в дом. Пришлось доползти до будки. Сил почти не было. Так он и до церкви не доползет, хотя вот ее маковка, недалеко. Но это отсюда, в сколько надо улиц пройти! И дорогу не спросишь! Пополз обратно в избу. Странно. Вроде Марьяна говорила про детей, а он ни одного не видел. Правда, вчера он спал, а утром дети могли куда-то убежать. С детьми он смог бы договориться. Они лучше взрослых жесты понимают. Да хоть картинку бы нарисовал! В избе сел на свою лавку, прислонился к стене. Тошно было, хоть волком вой! Хозяйка положила в миску кашу, подлила молока, жестом пригласила за стол. Поел. Гречка, с молоком самое то. После еды потянуло в сон. Он несколько минут пытался бороться, но потом сдался, лег и заснул. Проснулся от того, что почувствовал чужое присутствие. Открыл глаза, осмотрелся. За столом сидели двое мальчишек, погодки. Смотрели на его недружелюбно. Младший вдруг толкнул старшего.
– Смотри, Афонька, Марьяна ему батькин армяк отдала! Эй, это отца нашего армяк!
– Цыц, Мишка, Он тебя все равно не понимает. Марьяна сказала, поживет у нас, пока за него выкуп не пришлют. По одежке он из богатой семьи.
– Сам цыц. Они батьку убили, а он его армяк носит!
– Хватит, давай уроки делать, пока светло. А то опять накалякаешь грязно, отец Афиноген опять высечет как неряху. Садись, рисуй свои крючочки, а мне надо начало главы из библии переписать. Это посложнее твоих прописей.
– «Так – прикинул Михаил – эти двое учатся в школе при церкви, значит, могут священнику записку передать. Только на чем писать»?
И тут ему повезло. Младший, тезка, посадил большую кляксу на страницу и заплакал
– Ну все, мелкий, ты попал! Готовь зад, завтра его полировать будут. – ехидно заявил старший, – Ладно, покрою тебя, бери чистый листок. Если что, скажу, что Марьяна попросила бумажку, поминальную записку написать. И что я сам ей писал. Да вторую часть листа, чистую, спрячь, пригодится. Я закончил, пошел на улицу, а ты рисуй свои закорючки! – И вышел из избы.
Михаил приподнялся, посмотрел на мальчишку, старательно выводящего крючочки. Посмотрел на облезлое перо, которое тот держал в руке, и понял причину, почему у него не получается писать чисто. Перо было заточено отвратительно! Надо бы помочь, но мальчишка настроен категорически против него. Но, все-таки он решился. Сел на лавке, мальчишка старательно, высунув язык продолжал писать перо скрипело, рвало бумагу, и, наконец, прорвало в ней дыру. Парень хлопнул по столу рукой и выругался не по детски. Михаил покачал головой, потом мягко взял перо из рук мальчишки, снова покачал головой, и показал на его острие. Жестом показал, как будто точит его кончик.
– Плохо заточил? – с надеждой спросил мальчишка. Михаил кивнул.
– Я не умею, а Афонька только обещает научить, и не учит. Покажешь? – Михаил кивнул.
– Ножик нужен! Острый. Я сейчас! – Тезка притащил тонкий острый ножик из лежащих на полке у печи.
Михаил двумя привычными движениями заточил перо, потом легонько расщепил его, и вручил мальчишке. Тот попробовал, и поднял вверх большой палец. Михаил кивнул на ножик и показал на полку. Тот понял и убрал нож на место. Мальчишка закончил работу, сложил бумагу в холщовый мешок, и спросил:
– Я завтра еще пару перьев у соседской гусыни вырву, заточишь?
Михаил кивнул.
– А почему ты не говоришь, ты что, немой?
Михаил покачал головой.
– Тогда почему?
Михаил развел руками. Потом взял испорченный лист с кляксой, сбоку на чистом месте нарисовал церковь с маковкой, потом рядом священника в рясе, и идущего к нему человечка. Взял чистую половину листа, сделал движение, как будто пишет, свернул лист Показал на мальчишку, на священника, на бумагу. И посмотрел на задумчиво смотрящего на его манипуляции парня. Тот подумал пару минут, потом спросил:
– Тебе надо передать записку батюшке?
Михаил кивнул.
– Пиши, я завтра отнесу.
Потом что-то понял, принес чернильницу и перо, и кивнул: – Пиши, но батюшка читает только по-русски!
Михаил кивнул и задумался. Наконец, сочинил.
– «Святой отец, обращаюсь к вам с необычной просьбой. Дело в том, что я по своей вине лишился возможности говорить по-русски. Все понимаю, писать могу, говорить, нет. Только на чужих языках. И эта ситуация в ближайшее время не исправится. Так что я могу общаться только, когда пишу. А мне надо срочно переправить весть моей семье, что я жив. Иначе я опасаюсь за здоровье моих родителей. Проявите истинное милосердие и помогите попавшему в беду православному христианину»! Подписался – Михаил Муромский. Прятаться от своих, нет смысла.
Сложил записку, отдал ее мальчишке.
– Завтра отдам, а ты не забудь обещание наточить мне перья! Сегодня твоим пером не сделал ни одной помарки!
Михаил кивнул. Теперь надо ждать.
Вечером пришла Марьяна, достала щи, покормила всех.
Потом обратилась в Михаилу.
– Слушай, ты же меня понимаешь?
Михаил кивнул.
– Тогда почему молчишь? Говорить не умеешь?
– Умею. – сказал Михаил по-немецки.
– А по-русски?
Михаил покачал головой.
– То есть, ты все понимаешь, а говорить не можешь, Так?
Михаил кивнул. Марьяна задумалась, и сказала.
– Может, к травнице обратиться? Хожу-ка я завтра к Татьяне. Посоветуюсь. Отдыхать давайте.
Следующий день прошел в визитах. Мальчишки убежали в школу, Марьяна ушла, и скоро вернулась с пожилой женщиной скромно, чисто, одетой. Михаил ощутил волну силы. Ведьма! – понял он.
Та присела рядом с Михаилом, взяла его руку, подержала, пристально на него посмотрела, и спросила:
– Чародей?
Михаил кивнул.
– Меня понимаешь?
Опять кивок.
– Не говоришь почему? Не можешь?
Михаил изобразил рукой, как будто пишет. Женщина кивнула, достала из сумки на боку чистую дощечку и уголек, протянула Мише. Тот написал:
– Говорить не могу только по-русски. На других языках могу. Заклинание молчания на русский язык наложил сам. Снять не могу. Силы не хватает
– Силенок сейчас и правда, маловато. Долго восстанавливаться будешь! Куда же ты такую силищу расстратил? Резерв у тебя редкостный, давно таких не встречала. Но почти пустой. Подожди, Марьяна сказала, ты в немецкое платье одет был? При шведах состоял? Потому и язык русский запретил, что бы не выдать себя, так?
Михаил кивнул. Взял уголек и написал:
– «Силы растратил, когда от огня спасался. В самом жарком месте оказался. Язык правильно поняла, боялся себя выдать. Один раз в госпитале, когда пулю из спины доставали без памяти был, ругнулся по-нашему, отговорился пребыванием у поляков. В этот раз не вышло бы. Просто петлей, или плахой не отделался бы. Густав в ярости должен был быть. – Перевернул дощечку, продолжил. – Бог с ней с силой, не первый раз, восстановлю. Мне весть надо семье передать, слуга уехал, посчитал меня мертвым, а у него письма были. Сам передал, на случай смерти. Опередить вестника надо. За матушку боюсь»!
– Весть-то куда передать? Далеко семья-то?
' На Москву. Там семья'!
– Далеко. Надо с воеводами говорить. Есть у меня ход к ним, через жен. Постараюсь. Так что держись. И зелье тебе сварю. Для силы. Но, не обессудь, противное оно.
«Знаю, пил, спасибо! Сейчас я все деньги хозяйке отдал, но как родные до меня доберутся, все оплачу»!
– И не думай. Я так понимаю, все светопреставление у шведов твоих рук дело?
Михаил кивнул. Стер ранее написанное, и продолжил:
«Нельзя было допустить взять Псков, нам нужно со шведом замириться с малыми потерями. Взял бы король Псков, долго торговался бы. Условия ставил. А Сигизмунд сына своего на Москву натравить хочет. На два фронта воевать сил не хватит»!
– «Не прост парень, ох непрост – подумала травница – много знает, явно не просто чародей, с большими людьми на Москве знается. Интересно, какого он рода»?
– Имя свое настоящее сказать можешь? Проще говорить-то с воеводами, когда знаешь, за кого просишь!
Скрываться смысла уже не было. Михаил написал.
«Муромский, Михаил».
– Старому князю родственник?
«Младший сын».
– Далеко тебя, княжич, занесло! Неужто князь не испугался сына в такое змеиное гнездо отправить?
«Может и боялся, да кроме меня некого было. Я три, нет, четыре, если латынь считать, языка знаю. Хорошо знаю. И говорить, и писать и читать могу. И я свой. Не предам. Поэтому и согласился»!
В этот момент в дверь постучали. Марьяна, хлопотавшая у печи, пошла открывать. Послышался ее взволнованный голос:
– Батюшка Афиноген, честь-то какая, какими судьбами?
– Весть получил, – прогудел в ответ мощный бас, – помощь моя требуется. Где человек, что ты вчера с пожара спасла?
– Здесь, батюшка, здесь. Только он говорить не может! Вроде разумный, а речи нет!
– Показывай!
Дородный, с богатой бородой поп вплыл в избу и уставился на Михаила.
– Говоришь, православный?
Михаил кивнул.
– А одежды басурманские зачем носил? Грех это!
Михаил написал:
– ' И одежды и крест вначале католический, а потом сейчас лютеранский надевал, и крестное знамение сотворял, и в церкви их ходил, все для дела Только, батюшка, безгрешен. Все грехи и тогдашние, и будущие мне Митрополит Ростовский, будущий Патриарх, Филарет, отпустил, когда я с ним прошедшей зимой беседовал'.
– По делу, значит, со шведами знался? Погоди, есть удобнее прибор для письма!
Вслед за батюшкой в избу скользнул причетник, подал настоятелю грифельную доску и мелок специальный.
– А теперь иди. отрок, с ребятами Марьяны поболтай. У нас, как понимаю, разговор не для чужих ушей будет. И ты, хозяюшка, не обессудь, выйди во двор. Не стоит некоторые вещи слушать.
– Так я доить пойду!
– Ступай с Богом! Татьяна, ты тут дольше меня беседовала, с человеком. Как тебя звать. Назваться можешь?
Михаил кивнул и повернулся к Татьяне.
– Батюшка, назвался княжичем, Михаилом Муромским. Чародей он, только много сил растратил. От огня спасался. И тогда на себя заклятие молчания на русский язык наложил, что бы случайно себя не выдать, если без памяти будет. А обратно снять сил нет. Заклятия в предсмертный час наложенные трудно снять, сила большая нужна. И у шведов он не просто так оказался. Дело у него было. Из Москвы послали.
– Надо же, в то я грешным делом подумал, что это его Бог безъязыким сделал, за грехи, а оказывается, сам!
– И вот еще, батюшка, просит княжич помочь ему на Москву весть послать, что живой. Он накануне пожара у шведов, домой письма прощальные написал, и приказал слуге их отнести, если погибнет. Слуга его отыскать не смог, так что, наверняка поехал в Москву. Вот и переживает княжич, что с родителями станет, когда весть черная придет!
– Интересно, а почему ты считал, что погибнуть можешь? Никто же не знал, что у шведов такая неосторожность случится!
Михаил взял мелок и написал:
– Я знал. Неосторожности не было. Вернее была, но подготовленная. Сам готовил. Поэтому и оказался совсем рядом. Чародейство было сложное, очень точно надо было заклинание кинуть'!
Священник оторопел.
– То есть это ты шведский лагерь спалил?
Михаил кивнул.
– Значит так, мы сейчас с Татьяной к воеводам пойдем, объясним ситуацию. А вы, Михаил Константинович, правильно? Так вот, готовьтесь переезжать в Кром, невместно вам в крестьянской избе пребывать. И одежду подобрать другую следует! Спасительницу вашу, Марьяну, не бойтесь, не обидим. Ежели ваш батюшка решит ее вознаградить, всегда через меня найдете! Настоятель Церкви Св Николая на песках, Афиноген. Так что пойдем мы.
