Текст книги "Боярышня Воеводина (СИ)"
Автор книги: Елена Милютина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 22 страниц)
Глава 6
Мужики разошлись работать, Гашку отправила Аглая им помогать, и шагнула за занавеску.
– Анна – сказала строго – пройди в горницу, переоденься! Да продуктами с Гашкой займись. Петуха ближе к печке положи, как немного оттает, разрубим и варить поставим. Уха куриная больным и раненым очень полезна.
Боярыня присела на кровать к Михаилу, пощупала шею, зажгла свечу, велела Муромскому ее держать, сама взяла серебряную ложку и осмотрела горло.
– Хорошо, налеты уменьшились. И жара нет, но к вечеру вновь подняться может, поэтому отвар выпей. Настоялся, полезнее будет. Три раза в день пить будешь! Раньше горлом страдал?
– Да, особенно, как ноги промочу. Горло болело и колени. Но такого жара, что бы сознание терять не было. Поболит, пополощу солью, и пройдет. Почти само. Лекарю не показывали.
– Зря, но ладно. Я полоскание сделаю, будешь три раза, после еды полоскать горло. Раз умеешь. Сейчас завтракать будем. Есть хочется?
– Хочется!
– Хорошо, аппетит первый признак выздоровления. Княжич сказал, что ты из рода Романовых, опальных при Годунове. Отец, мать живы?
Михаил задумался, что отвечать. Врать не хотел, хозяйка их, почитай спасла, признаваться было страшно. Старуха нахмурилась. Миша Муромский чутьем понял – нельзя сейчас врать. Вчера эта боярыня их жизни в руках держала. Соврут – обиду затаит. Как им тогда ее хлеб-соль есть, под одной крышей спать? А ехать пока нельзя, ежели в деревне лошадей просить с подводами, то тоже признаваться придется! А это опаснее, шпионы шведские могут прознать, а у них ни охраны, ни оружия, ни сил. Да и старуха с внучкой – ведуньи, хорошо вчера помогли. Вон, Миша чуть не умер, а сегодня уже есть хочет. И жара нет! Он посмотрел на друга и головой кивнул – признавайся!
Михаил вздохнул.
– Михаил Федорович Романов я, слышали, что мужики рассказывали?
– И как вы здесь, на севере очутились? Дорога на Москву вон где, отсюда далеко!
– Знак мне был. Иконе Тихвинской Божьей матери поклониться. Вот и свернули с пути. И хорошо ехали, быстро. И обо мне никто не знал, за приживальщика княжьего принимали. Так что шведы не на меня охотились, на Мишу. Хотели знатного отрока в плен взять и выкуп богатый получить. Наемники. У них только выгода на уме.
– Хорошо, что сознался. Только я не буду тебя именовать, как положено. Не обессудь. Мишей звать буду, как бабушка старая. А Михаила, дружка твоего, княжичем, что бы не путать. И весть пока посылать не будем. Я так думаю, пропажу твою или еще не вскрыли, думают, устал отрок, отдыхает. Или вскрыли, но скрывают, тайно ищут, а может быть и то, и другое. Воеводы в Калязине, Кашине, Бежецке да в Устюжине доложить боятся, сами ищут! А, ежели, как ты, княжич заподозрил, предатель в Устюжном сидит, то тем более беречься надобно. Только я думаю, нет там предателя. Уж слишком шибко ненавидят здесь шведов за все их непотребства! Скорее всего, разосланные их соглядатаи вашу дружину углядели и доложили. Много здесь варягов, русский хорошо знающих, столетия торговлю вели! Все поняли? Значит, тобой, Муромским прикрываемся – поехал, мол промысел отцовский проведать, да решил иконе чудотворной поклониться, благо недалеко. А с тобой, дружка твой, приживальщик, сирота роду хорошего. Ясно, отроки? Но, пока можно, прячу вас. Это когда Михаил полностью поправится, надо будет вас в Москву отправлять. Тогда сказку и объявим.
Оба закивали головами.
– Складно выходит! Только, что бы совсем правдиво было, не отцовские то промыслы, мои. Отец мне в наследство отписал.
– Так даже лучше, а то малая ложь все испортить может. Подозрительно, что князь сына младшего на промыслы отправил в такой край неспокойный. А тут все просто – своей волей поехал, на наследство взглянуть не терпелось! Складно! Хорошо, завтракать сейчас будем. Княжич, там тебя пироги дожидаются, вчера обещанные, Проспал ты их! Давай я сюда принесу, на столике рабочем поедите. Анюте некогда рукоделием заниматься будет – готовить надобно. Так скрытно будет, а то, не дай Бог, войдет кто из мужиков без спросу, увидит. И Аниной чести убыток! Муж мой покойный со старостой, да лесничим дружбу мужицкую водил, боярством не кичился. Да сродственники они, в каком-то роде! Вот и могут по старой памяти, без спроса ввалиться!
Видя удивленное лицо обоих отроков, пояснила – Я тогда к дочери уехала, она первым беременна была, молодая еще, тяжело носила, да и ребеночек слабым родился, десять дней только прожил. Боялись, что и дальше так пойдет, троюродные они. Митрополит Новгородский с трудом разрешение на венчание выдал. Много церкви тогда пожертвовали. Но потом наладилось. Вон, Анна какая ладная да здоровая получилась. Второй сын послабее будет, но тоже уже двенадцать годков полных справил. Так вот, на смертном одре Юра мне и покаялся, что, пока я в отъезде была, он девку деревенскую здесь, в Рыбежках, испортил, и понесла она. А лесничий прикрыл. Вот Гашка, Аграфена, и родилась. Юра крестным отцом стал. А больше детей у них не было, вернее, были, но дольше трех годков ни один не прожил. Так что она в него, в Юрочку. Богатырша! И я обет дала, Гашку под крыло взять. И, если найдется молодец, что не испугается замуж взять, то приданым хорошим оделить. Только пока не нашелся! Вот такая история. Так что прошу к Гашке относиться по-доброму, не шпынять, как девку деревенскую. Кровь в ней наполовину боярская, даром, что в подоле принесенная. И она о своем положении не ведает. Лесничего отцом почитает. Ясно? И Анне не сболтните. Не знает она ничего. Дева чистая, никакая людская грязь ее пока не коснулась. Да и я, пока жива, не допущу.
Парни переглянулись и дружно кивнули.
– Анна, это такая красивая девица, что с нами вместе за занавеской сидела? Боярыня еще просила ее не будить? – спросил Михаил, слегка покраснев. Муромскому это почему-то не понравилось.
– Она.
– Красивая, – вздохнул Михаил.
– Красивая. Сегодня рассмотрел, наконец.
– Почему сегодня? Ты же вчера сознания не терял, в беспамятстве не лежал, неужто не разглядел?
– Не до того было. За тебя переживал. Да и одета она была, как девка-чернавка, я не рассматривал! Только когда болт из плеча тащили, а она руку держала, рассмотрел, что сарафан простой, из домотканной пряжи, а рубаха под ним шелковая, жемчугом шитая. Видно, прячет бабка девицу, переодевает, но простое, грубое полотно она на теле носить непривычная, вот, шелк и надевает. Издалека не разберешь! Да и с ухватом здорово управляется. Вот за прислугу и принял.
– Надо же, здорово ты вымотался вчера, раз девицу не разглядел. Маменька жаловалась, что ты всех ее сенных девушек перебрал, ни одной не пропустил!
– Так поэтому и знал все ее замыслы. Твой отец, через моего брата, Симеона, что при нем состоит, весть мне передал, что бы я за Марфой, матерью твоей приглядывал, пока его нет. Предупреждал, что характер у нее властный, как бы в дела государственные вмешиваться не стала, да его вызволению из плена не мешала. Извини, тебе не сказал. Меня же к тебе по его воле приставили, что бы персона мужского пола была, но незаметная, кто отрока моложе 20 лет заподозрит!
– Надо же, не знал! Думал, маменька. Она все вокруг меня по своей воле держать пыталась!
– Поэтому отец твой и всполошился. Знал, что ты можешь быть избран. Его избрать не могли, инок, но понадеялись, что он тебе помогать будет. Вот так-то. Я то вначале думал, прости, что ты вообще тряпка безвольная, в руках маменьки своей. А родня у нее многочисленная, до власти жадная. Салтыковы одни чего стоят! Тебя бы венчали на царство, а коли управлять тобой не вышло бы, то уморили бы, и вот, уже они родственники царя последнего, тоже избраны могут быть. Твоя матушка тоже их остерегалась, Борису Салтыкову много власти не давала, держала от тебя подальше. А я подозрений не вызывал, просто отрок роду хорошего, а то, что инок Симеон, что при Филарете состоит из роду Муромских, брат мой родной, так это многим не ведано. А он мне писал как Сергий, мирским именем прикрывался, вот и считали, что брат родной пишет. Тебе всего не рассказал, прости. Ты натура открытая, в пылу высказал бы все Борису, и не получилось бы интригу тайно вести.
– Миша, я не обижаюсь, да и прав ты, глупо иногда я себя вел, да и образования почти никакого. О большом мире узнавать начал только из рассказов твоих! Но ты-то всего на два года меня старше, а так знаешь много!
– Последний я у отца. Впереди семеро. Он и Устюжен мне с трудом выскреб, в наследство. Меня с детства к службе государевой готовили, учить годков с трех начали. Отец мечтал в посольский приказ на службу пристроить. Я тебе не говорил, но я и латынь знаю, и греческий, и на трех иных языках говорю – на Франкском, Немецком и Аглицком. Когда Иоанн Грозный к Аглицкой королеве сватался, ему мой учитель письмо писал! Так что, если к какой принцессе свататься станешь, зови, сочиню. С чувством, что бы пленилась и согласилась!
– Не думаю, что получится. Страна в руинах, казаки бунтуют, кто в такое государство царицей ехать захочет. Да и наелся народ иноземцами. Ему царицу русскую подавай, что бы матушкой всему народу стала. Маменька уже про смотрины невест заговаривала. И наши девицы жуть, как пригожи… а скажи, кого на царский отбор допускают? Каких родов?
– Клич бросают по всем землям, отбор ведут вначале по наместничествам, да по городам крупным, и лучших из лучших уже в Москву отправляют. А там уже маменька твоя смотреть будет, женское естество проверять. И уже из ею отобранных, тебе представят. Так что, ежели кто люб, забудь. Вряд ли такое сито пройти сможет!
Миша поскучнел, и перевел тему.
– Слушай, узнай про завтрак, есть хочется! И спроси еще, вставать можно ли, все бока отлежал, да и нужник посетить надо, извини.
– Ты тоже извини, но в нужник я тебя не пущу. Он в сенях холодных, так что давай в поганый горшок, не кривись, и я с тобой, а то налечу еще на мужиков, выдам наше присутствие.
Воспользовались, только княжич собрался посудину под кровать сунуть, как Аглая пришла, с миской глиняной, кувшином и рушником – умываться.
Посуду забрала, за занавеску вынесла, и Гашку кликнула:
– Гаша, вынеси Анютину посудину, холодно ночью было не стала в нужник вставать! Нехорошо, завтракать скоро будем.
– Так, может, и кроватку Анютину прибрать надобно?
– Не балуй мне девку. Кровать сама приберет, как еду сготовит, не барыня! Пусть пока, занавеской прикрытая постоит, подождет. Это не горшок поганый, в этом неудобства нет.
Вернулась, слила отрокам на руки, умылись, завтрак принесла. Муромскому давешние пироги и яичню. Взвар в горшке поставила, горячий. Михаилу – творог, стертый с яйцом и медом, и молоком разведенный. Миша сам вызвался поесть, усадили его прямо на кровати, подушками обложили, на ноги валенки, что бы от пола холодного не замерзли. Хоть и укрыт пол шкурой, а все равно, как дверь открывают, холодом тянет. Изба-то на здоровых мужиков рассчитана, не на болеющих.
Деревенские быстро со всем управились, домой засобирались. Аглая попросила, раз уж они лесину валить будут, срубить ту сосну, что на краю поляны растет, одна-одинешенька, она все боится, что в сильный ветер та рухнет, как бы не на избушку. Мужики головами покачали, они уже другую наметили, пониже и с развилкой, большой и ровной. Колодезь с журавлем в деревне починить требовалось, но барыню уважили срубили, пришлось потом пилу брать, на двое распиливать, два бревна хорошие выйдут. Пригодятся, на доски распустить, али избу кому поправить, хорошее бревно всегда нужная вещь. Прицепили к одним розвальням два бревна, ко вторым вершок с ветками, что бы дорогу замести. И уехали потихоньку. Тут барыня позвала Гашку, взяла с нее клятву на кресте, что никому не расскажет, даже отцу, и познакомила с ней постояльцев нежданных. Гашка спокойно восприняла, то дело боярское, не простых людей, у нее свои заботы, поклонилась в пояс, и пошла своими делами заниматься – кур обустраивать, провизию привезенную в ледник прятать. Стирать наметила завтра, а сегодня только воду сменить, и, по возможности, кровь замыть. Анна готовкой занялась – народу прибавилось, и работы тоже. Печь затопила, петуха варить поставила. Михаил придремал, наевшись. Слаб еще. Михаил Муромский тоже перину на лавку вернул и прилег. Бабушка Аглая, как откушали, плечо ему перевязала, как обещала, раскрыла оба конца раны, порадовалась, что она почти сухая. Но на завтра пообещала снова боль устроить. Что бы не дай Бог нагноения не пропустить. Вот, намучился Михаил, прилег, и сморило его.
Глава 7
Дальше дни потекли скучно и размеренно. Мише больше рану не расковыривали, Аглая в последний раз пошуровала в ней какой-то железной палочкой с кругляшом на конце, сказала, что все хорошо, дальше будет только менять повязку и уже подумывала о том, как их отправить в Москву. Михаил слезно просил помочь посетить Тихвин, но Аглая строго сказала, что там какая-то непонятная возня, шведы ожесточились, начали притеснять местных, и это плохо закончится. А Богородица явно явила свою волю, не пропустив его в монастырь. Так что надо выбираться в Москву, принять царский венец, очистить государство от иноземной нечисти, а потом уже ехать на богомолье.
Михаил со вздохом согласился. Он уже начал потихоньку вставать, при поддержке Гашки, и даже отваживался дойти до нужника, но тут уже с поддержкой Михаила. Он напяливал на него шубу, которую удалось отчистить от крови и Анна аккуратно разрез на боку зашила, свою шапку, и обрезанные валенки, которые ему были отчаянно велики. Так и шествовали, в обнимку с Муромским. Аглая ворчала, что княжичу самому еще лечиться и лечиться, но отказать Михаилу Мише не позволяла дружба, хотя было тяжеловато. Дар тоже восстанавливался, но медленнее, чем рука. Пару раз даже выводил друга на улицу, подышать весенним воздухом. Весна все решительнее брала погоду в свои руки. Солнце пригревало, снега таяли, наступала весенняя распутица. Что затрудняло будущее возвращение к старой цели путешествия – в Москву. Аглая смотрела на будущего царя и качала головой. Больно ударили по его здоровью и тяжелые детские годы, заключение с сестрой Татьяной в тюрьму в Белозерье, где бы он и умер, но спасла тетка, сестра отца, княгиня Черкасская. Увезла сирот при живых родителях в свое имение. Потом, страшный 1611 год в Москве, голод, и почти два относительно спокойных года в Костроме. Все сказалось на здоровье будущего царя. Вот и сейчас, другой отрок давно бы поправился, а Михаил все еще слаб, вечерами не-нет и начинается лихорадка. Поит она его лечебными отварами, поит, да почти бестолку. Тут дар лекарский нужен, сильный, да уже нет у нее былой силы. Часть дочь забрала, Часть – годы прожитые, болезни вылеченные.
Инициировать бы внучку, тем более, кандидат под боком. И родовит, и молод, и одарен, да только не решится без родительского благословления руки внучки просить. А видно, что тянет обоих друг к другу. Вот и сейчас, сидят оба рука об руку на лавочке, Анюта ферязь княжича зашивает, дырку от болта арбалетного. Дорога́оказалась одежка отроку, матерью собственноручно расшитая. Как бы подтолкнуть молодежь, да страшновато. Без году неделя знакомы, вдруг характер у княжича тяжелый, а того хуже, если не у него, а у его матери. Хуже нет, если свекровь невестку невзлюбит, а как тут полюбить, когда привезет из глухого угла, неведомо кого! А так, вроде подходящий, образован, получше Анюты, пожалуй. Сама слышала, как они по-франкски ворковали, язык вспоминали, а потом он ей на немецком стихи читал, и на аглицком, вроде тоже! Нет, пусть идет, как идет, не буду вмешиваться, но за Анной надо лучше смотреть, как бы греха не вышло! Девица неопытная, из мужчин только с братом, да отцом общалась! Михаил-то, царь избранный, рассказал ей, что по княжичу Муромскому все девки его маменьки сохли. Дамским любезником слыл. Так колебалась до поры, до времени, боярыня Аглая Воеводина, пока сама судьба не вмешалась, и отступать стало некуда.
Проснулся Миша Муромский как-то под утро от стонов Михаила. Подскочил, подбежал – опять весь в огне горит! Спросил, что болит? Горло? Но нет, тот на колени жаловался, говорит, огнем горят, и распухли! Он со страху Аглаю разбудил. Та слезла с печи, посветила в горло, там все чисто. Михаил бледен, губы синевой отдают. Бабка ухо к груди приложила, сердце глухо бьется, и часто. Колени распухли. Дотронуться больно. Она примочку из скипидара и настоя листьев сирени сделала, шерстяными вещами колени закутала, приготовила отвар от лихорадки и воспаления, руку на груди подержала, постаралась сердце успокоить. Тут и настой сердечный подоспел, валериана, да пустырник, плоды боярышника и мята. Напоила, велела княжичу подушек побольше под спину Михаилу подложить, что бы дыхание облегчить. Заснул. Сама села у стола, рукой голову подперла, задумалась. Плохо дело!
– Бабушка Аглая, что с ним? Какая напасть? Вроде на поправку шел, уже ехать собирались!
– Плохо, княжич, плохо дело. Болезнь это, осложнение после горловой жабы, часто бывает. И говорил он мне, что часто у него горло болело, и колени после этого тоже, не обратила внимания! А это заболевание серьезное, на всю жизнь! Суставная лихорадка, по латыни – rheumatismus, называется. И что хуже всего, что видно, у него не в первый раз, просто раньше внимания не обращали. И то еще плохо, что при этой лихорадке не только суставы распухают от воспаления, но и по сердцу она бьет. Особенно, при повторных приступах. От этой болезни лекарства пока нет. Так и будет, при каждом обострении мучиться, пока она его в могилу не сведет.
– И что, он умрет⁇
– Все мы умрем, но не сейчас. Выздоровеет, переможет сейчас, надеюсь, но опасаюсь. Уж очень сильно сердце задето. И все равно, больным на всю жизнь останется. Годочков через двадцать она точно его в могилу сведет.
– И что, даже лекари с даром помочь не могут?
– Могут, если болезнь распознают вовремя. И силы хватит. У меня, честно говорю, не хватает. А Аннушка не инициирована. Сильна она, но дар полностью раскрыть не может.
– И что вам мешает ее инициировать?
– Кто тебя чародейству учил? Как ведьму инициируют?
– Ну… это, как бы поаккуратнее сказать? Девичества лишиться, лучше с колдуном, или чародеем. Для этого у ведьм и существуют шабаши!
– Да, черные ведьмы так инициацию и проходят! Напьются зелий, и прямо под кустом, не пойми с кем! Так то черные. Вредные. А в нашем роду только белые, человеку вредить не способные! Да и наша прародительница заклятие на род наш положила. Дар передастся только честно девичества лишившейся, то есть с мужем венчанной. Понял разницу? А где, от ворогов скрываясь, я ей мужа, равного по знатности и силе найду? Не за мужика же деревенского боярышню Воеводину, из рода, что Рюрика на Русь призвали, выдавать? Тут не каждый дворянин ровня! Так что ждет моя кровиночка своего суженого!
Миша потупился, подумал, и решился. Все равно, матушка уже заговаривала о женитьбе, вроде уже невесту с отцом вместе присмотрели! Так чего ждать, пока с какой-нибудь дурой пресной, некрасивой, безграмотной, но родовитой свяжут! Вот же прямо перед ним персик. Свежий, зрелый, красивый, и умный, и образованный, и с даром. А родители…что родители! Ему уже 19 годочков, первое совершеннолетие уже прошло. Правда, у знати оно в 21 наступает, но поженились же отец с матерью, когда ему было 18, а ей 15! И хорошую жизнь прожили! А священнику можно не говорить, что знатен, крестьян, купцов, да простых дворян и в 16 венчают! Решился, женюсь! А то вон, Михаил на Анну какими глазами смотрит, когда думает, что я не вижу! Станет царем, хлопнет в ладоши, и поднесут ему мою лапушку на белом блюде! И Марфа ей в свекрови достанется! Не приведи Бог! Миша слабоват, болезнь еще эта! Рано ему жениться. Пусть 20-ти лет ждет. Тогда в его распоряжении все невесты России будут! Любую выбирай! А у него, Миши Муромского, на сердце только Анюта, и в любви он ей признался, только никто об этом не знает! На Франкском признался, что бы не понял никто! А она на том же языке и ответила, призналась, что я один у нее на сердце! Решено, прошу руки, как заведено у франков, у родственницы старшей! Сватов, по русскому обычаю, засылать некогда! А заодно и Мишу спасти сможем. Анюта дар раскроет, и спасет!
Михаил встал, поклонился старухе боярыне, и произнес:
– Агафья Сергеевна, времена нынче тяжелые, не получится весь обычай соблюсти! Поэтому я, Михаил Муромский, младший сын Константина Никаноровича, князя Муромского, из рода Рюрика, просто, без сватанья и прочего обряда, прошу отдать мне в жены внучку вашу, боярышню Анну. Любим мы друг друга. Объяснились уже. Я бы подождал, с родителями бы переговорил, они возражать не стали бы. Я в семье считайте, единственный одаренный. Так что они мечтали мне невесту с даром найти. А то совсем он в семье угаснет! Да времена не позволяют. Где мы все завтра очутимся, одному Господу Богу ведомо! Так что даже лучше, что обвенчаемся сейчас, что бы уже никто нас разлучить не смог. И, может быть Мишу Аннушка вылечит!
– Быстро ты решился, княжич. Нет, ничего против тебя я не имею. Против быстрой свадьбы тоже. Но Анну-то мы не спросили, она-то согласна, вот так, без родни, без праздника, наскоро? И вообще, люб ли ты ей? Подожди, не перебивай. Я ввиду имею, не то, что вот так, встретились, понравились, не оттого, что привязанность сердечную получили, а просто долго без сверстников, в глуши Аня жила. А что бы захотела на всю жизнь, на горе и на радость с тобой жизнь связать. Так ли ты люб ей?
– Люб, бабушка, люб – раздался тихий голос с печи, – я и сказала уже Мише, это, не постыдилась!
– Подслушиваешь, егоза? – нарочито суровым тоном спросила Аглая – Раз все равно не спишь, спускайся сюда, да одень на себя что-нибудь, обсудим все спокойно. Серьезное дело решаем!
Анна быстро спустилась с печи, уже одетая в летник.
– Когда одеться успела?
– Так, бабушка, когда Миша тебя будил. Подумала, серьезное что случилось, вдруг помощь потребна будет!
– Быстра! А скажи-ка мне, внучка, когда это вы столковаться успели? Я, вроде за тобой следила, никаких разговоров любовных не вели!
– А мы, Аглая Сергеевна, на франкском. Хотел сначала на латыни, слышал, что знает ее Анна, а потом засмущался, и решил на франкском. Думал, сердцем поймет, если что. А она мне на франкском же и отвечает, другом сердечным назвала! Вот и объяснились, и никто ничего не понял! Миша, тот русский еле-еле знает, некому его учить было, а вы латынь знаете, меня Анна уже потом предупредила.
– Ну, раз вы сговорились уже, вопреки всем обычаям, то давайте обговорим все дотошно. Свадьба это дело серьезное. Вот, например, Михаил, привезешь ты молодую жену домой, а родители в штыки примут. Не по нраву она им! Что делать будешь?
– Я, бабушка, хоть и молод, но найду, чем на жизнь заработать не только себе, но и семье. При Михаиле, чую, не долго мне пребывать осталось. Как венчание на царство пройдет, много народу к нему прибежит, милости искать. Не до меня станет. Да и поход этот на богомолье, честно скажу, боком мне может выйти. Скажут, что и старше, и остановить должен был, много чего найдут, что сказать. Так что я, наверное, сюда вернусь, в Устюжин, буду за промыслом наблюдать, так спокойнее.
– А ежели отец тебя совсем наследства лишит? Так осерчает, что все, что дал отнимет?
– Не думаю, это уже его чести урон будет, но и тогда найду выход. Хоть через тетку, пристроюсь куда-нибудь на службу, где образованные люди с даром требуются. И еще один выход у меня есть. Секретный. – Михаил понизил голос, – брат мой родной у отца Михаила служит, Филарета. Вместе с ним сейчас в Польше, в плену. Это через него меня к Мише пригласили, и с поручением, только секретным, о том говорить не буду.
– И не надо. Вижу, серьезно настроен. Тогда вот какое мое слово: дам я согласие на венчание, с тем условием, что ты, княжич, один Михаила провожать поедешь. Анна здесь останется, – Аглая подняла руку, предупреждая о возражениях, – приедешь, родителей известишь, оглядишься, как тебя примут, обустроишься, и вызовешь Анну себе. Мы с ней никуда не денемся, а если место менять надумаем, то у старосты Рыбежки весть оставим. Ясно?
Михаил подумал, признал, что права Аглая, Анна при ней спокойнее будет, чем на Москве, и ответил: – Ясно, согласен, так спокойнее. Как мы еще доберемся до Москвы этой!
– Тепеь о свадьбе. В часовнях не венчают полным обрядом, так что в церковь поедем. Церкви ближайшие у нас – Егорьевский погост в Дыми, но он на тракте стоит. Там опасно может быть, Антониева обитель ближе, но разорена шведами. Так что остается Великий двор, Званы, погост Михайловский, Там батюшка серьезный, все книги церковные в порядке содержит, грамотен. Только дорога туда плоховата, вот и обошли шведы ее стороной. И церковь в честь твоего святого, Михаил. Ну, по морозцу с утра проедем как-нибудь. 12 верст, за день обернемся. Я старосту вызову, пошлю Гашку, договоримся о подводе. Все, решено. Пошли, хоть немного доспим до утра. Хлопот много. Тянуть нельзя, раз уж решились. Отроку помощь срочно нужна.
