Текст книги "Боярышня Воеводина (СИ)"
Автор книги: Елена Милютина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 22 страниц)
Глава 22
Михаил задумался. Странное предсказание. Что за кавалер, что за болезнь его на грань поставит. Ладно, гадать нечего, поживем, увидим. Лето стремительно катилось к концу. Коров из леса пригнали, много телят народилось, всех сохранили. У кого дома поменьше пострадали, Михаил разрешил в лесах окрестных бревна взять, что бы починить остатки. Тут и страда подоспела. Вновь запели косы, бабы вязали снопы. Помогать убирать хлеба Михаил отпустил свободных от караулов солдат. Убрали, обмолотили, вот и солома для крыш. Хозяева побогаче дранкой крыли, а старостам и священникам, из уважения – гонтом. В конце августа съездили на ярмарку, у мастеров из лесов недалеко от Тулы закупили хорошие срубы, правда, дороговато, но спрос в этом году был большой. Обещали мастера сплавить вниз по Уле, Шату и Дону к сентябрю, когда дожди пойдут и реки полноводнее станут. К зиме успеют люди устроится. И тут пришло странное послание от Шереметьева. Дескать, сколько можно тянуть, почему крепость новому воеводе не передаешь? Срочно передавай и ждем тебя на Москве к началу сентября!
Миша слегка растерялся. Никто в крепость с грамотой на воеводство не приезжал. Он срочно отписал послание на Москву, так мол и так, нету у меня сменщика, не объявился. В свидетели своих попов взял. Через неделю примчался сам Шереметьев. Осмотрел крепость, почти восстановленный посад, похвалил за сенокос и жатву. Многие разоренные городки увлеклись восстановлением, а о кормах и хлебе и не вспомнили. Теперь у Москвы клянчат, а где Москве взять? Сообщил, что назначен воеводой в Лебедянь боярский сын Семен Леонтьев, уже месяц как должен был приехать. Сейчас за ним уже послано, но вряд ли успеют. Поинтересовался, говорил ли Миша с ксендзом о вере католической. Миша сказал, что вначале ксендз обрадовался, что может Михаила в свою веру обратить, но потом что-то заподозрил, стал юлить и такую околесицу нести, что смысла больше говорить с ним не было. Требовал сообщить его дяде, кардиналу римскому, что бы тот его выкупил. Но сдается Мише, не дядя ему кардинал, а отец незаконный. Так что забирайте его, может, за него что-то выторговать у поляков удастся. Шереметьев просидел в крепости неделю, так и не дождался сменщика махнул рукой, сказал, что спешить уже некуда. Хотел он Мишу приставить к посольству, отправленному в Англию, к королю Якову первому, что бы Михаил язык подтянул, да от акцента избавился. Подготовился к заданию следующему. А все сроки вышли, навигация заканчивается. Посольство сегодня-завтра уже отчалит из Архангельска, опоздали. И последние Аглицкие корабли с ними отплывут. Поэтому можно уже не спешить. Он сейчас вытрясет этого боярского сына из-под маменькиной юбки и пинком пришлет должность занимать. Мише теперь торопиться некуда, раньше мая навигация не откроется, так что сдаст крепость новому воеводе, и может ехать за женой. Тем более, швед вот-вот от Тихвина отступит. Потом будет время о новом деле для Михаила поговорить.
Сменщик явился в середине сентября. И Мише совершенно не понравился. Рыхлый, грузный для своих лет боярский сын из захудалого рода. А ведет себя, как будто в бархатную книгу род на первых страницах вписан. Покои воеводы, где Миша больше трех месяцев прожил ему и малы, и скудно обставлены, и обедать негде. Узнав, что Миша обедал вместе с гарнизонными старшинами, скривился, и заявил, что он панибратства не допускает, и потребовал себе отдельную трапезную. Попытался и на деньги, у неприятеля отобранные, лапу наложить, но священники не дали, Да и Михаил рявкнул, что добыча было получена при его воеводстве, так что Леонтьев к ней никакого отношения не имеет, и лапы свои тянуть к ней не смеет. Пусть считает эти деньги его, Михаила законной долей, которую он народу Лебедяни пожертвовал. И бумагу написал о том. И ковров с ладей воровских, которые они на ярмарке еще не продали тому тоже не видать, как своих ушей. Выделили самый простенький коврик, и хватит. В общем, оставлял Миша ставшую родной Лебедянь с тяжелым сердцем. Одно радовало – ушел швед от Тихвина, и может он за Анной свободно ехать.
Перед отъездом попросил его отец Серафим отвезти сироту, мальчишку прибившегося, сына незадачливого мстителя в Троице-Сергиеву лавру, в семинарию. Он уже и письмо ректору написал. Решил парень священником стать, грехи отцовские отмолить. Собрался, отцовских дружинников с собой взял, хотя барчук, в крепость назначенный и возражал. Но десятник строго сказал, что они люди князя Муромского, к младшему княжичу отцом приставленные, и от него ни ногой. Но когда выезжал, увидел в своем отряде и Николая, и Петьку с Васькой, которые тоже с ним ехали. Объяснили просто – они из дружины Шереметьева, он им велел Михаила сопровождать, они и сопровождают! Так и уехали, но Михаил оставил двух, последних голубей отцу Серафиму, предупредив голубятника, что отдает их священнику. Чтобы отец Серафим смог донести о поведении нового воеводы. Провожали Михаила со слезами, бабы с посада и слободы платочками махали, так что сам с трудом не прослезился. Парнишка от ранения оправился, на коне сидел ловко, так что хлопот не доставлял.
До лавры почти без остановок проскочили. В лавре устроили дневку, сняли комнаты в странноприимном доме, сходили к ректору семинарии, Мишина фамилия открывала все двери. Брата все знали, помнили, что келейник Филарета Симеон в миру звался Сергей Муромский. Мальчишку приняли на подготовительный год. Неграмотный. Отец Серафим, конечно, буквицы показал, но что за неполные три месяца выучишь? Михаил оставил из своих денег парню на обеспечение, да у него и свои были, от отца. Так что не пропадет. Попрощались, на следующий день с утра выехали, и к вечеру были уже у Волги. Переночевали, переправились, и вот, знакомая дорога, Бежецк, Устюжен, ярославский тракт. По нему быстро докатили до Ефимова. Потом около Горелухи свернули с тракта на Падихино, И вот уже до Рыбежки рукой подать. Сердце Мишино из груди выпрыгивало. Одно радовало, не было в этих деревушках, скрывающихся в дремучих лесах да болотах шведа. Нечего ему тут делать, только комаров кормить. И в Рыбежке было все спокойно. О никаком разбое в тех местах и не слыхивали. Дядька Денис настоял на отдыхе. Лошади притомились, Миша-то ехал о двуконь, вьюк его вез то Орлик, то Бессовестный, переименованный в Лебедяни в Беса. А остальным отдых нужен был, кормежка хорошая. Переночевали. В Рыбежку въехали рано утром, Миша сразу к старосте. Тут его и огорчили. Меньше месяца прошло с их с Михаилом отъезда, пришла весть, с купцами переданная, что семья Воеводиных сейчас в Ладоге, город от шведа очищен, там спокойно. Но убили отца Аннушки, когда обороняли крепость. Хотели ее наемники обратно захватить, братик тоже ранен, тяжело, не знают, выживет ли, и мать тяжело больна, просит Аглаю приехать и дочь привезти, проститься. Живут они в своем доме, так что все удобно, да только помирают.
Ну, Анна с Аглаей подхватились, собрались и поехали. Он сам их довез до места. Ехали долго, Тихвин объезжали, там самое жаркое время было. Ехали на Дыми, погост Егорьевский, Бор, свернули на Неболчи, оттуда на Будогощь, потом на Кириши, и там уже пересели на лодки и по высокой воде по Волхову до Ладоги. Успели. Обоих в живых застали. И братца, и мать.Он все время с ними ехал. Телегу оставлял у знакомого старосты в деревне, недалеко от Киришей, он же помог с местами в лодках купцов. Обратно на попутных доехал, лошадка отдохнула, так что к самому севу яровых поспел. А княжичу дорога проще выйдет Тихвин теперь наш, так что до него доедут беспрепятственно, оттуда на Липную горку, и опять на Будогощь, Кириши. Только на лодку не пересесть, вода низкая, пороги Волховские опасны, лучше потихоньку, по берегу. Тракт хороший по левому берегу, по правому лучше не ехать, там места глухие, иногда пошаливают лихие люди. Так что по левому бережку, через деревеньки, где остановиться можно. Доедут спокойно. Сегодня отдохнут, завтра выедут, и уже к ночи в Тихвине будут. И еще один вопрос. О приданом боярышни. Они налегке поехали, все здесь, в избушке оставили. До Москвы он, конечно, не довезет, а вот в Устюжен может, чуть позже. Как санный путь встанет.
Михаил поблагодарил, сказал, что в Устюжен ему подходит. Переночевали и поехали дальше.
Первые дни октября стояли теплые не по-осеннему, светило солнце, тихо, даже слышно, как падают с деревьев листья. Но ночами слегка подмораживало. В Тихвине Михаил надеялся разжиться теплой одеждой. Какая попадется, хоть крестьянской. Ругал себя, что не подумал об этом на ярмарке, в Туле. Но тогда было лето, жара, и он надеялся к началу сентября быть в Москве! А пришлось провозиться со сменщиком почти до октября. Но Тихвин был совершенно разграблен и разорен. Никакой торговли. С трудом нашли у старого тряпичника утепленный ватой опашень с отрезанными рукавами. Тяжелый и совсем не греющий. Хуже всего было с обувью. Летние, щегольские сапожки совсем не грели. Теплых портов тоже не было. А ведь старая травница предупреждала о простуде! В Тихвине задерживаться не стали, только посетили монастырь, Миша постоял у иконы, к которой так рвался Михаил, и понял что не зря! Снизошло на него умиротворение и осознание, что все будет хорошо, восстановится Русь, будет Михаил править 30 лет, а он, Миша Муромский тоже немалую роль в установлении мира сыграет. Со спокойной душой отправились дальше. В одной забытой Богом деревеньке удалось купить толстые шерстяные носки. Михаил натянул на них свои сапожки с трудом, стало теплее, но жали они неимоверно. С трудом ходил на привалах. Да ехать стало труднее. Наезженный тракт сменился почти тропою, местами дружине пришлось браться за топоры, расчищая завалы, поэтому скорость их упала. Да и ночевку удавалось найти с трудом. Редкие бедные деревушки могли только предложить полуземлянки, топящиеся по-черному, дымные, темные, тесные, вместе со скотиной и курами, взятыми в жилье ради тепла. Хорошо, если удавалось съесть яичницу на завтрак! Чаще кашу на воде и без соли. Ради пары серебряных чешуек хозяева отдавали гостям свой скудный обед, сами же подвязывали пояса потуже. И это осенью! Видно было, что давно уже прячутся в лесных дебрях, надеясь пересидеть лихое время, питаясь тем, что удалось вырастить на скудных делянках, отвоеванных у дремучего леса между болотами. Голод, нищета.
Но ближе к Волхову все стало меняться к лучшему. Дороги стали наезженными, Уже в Будогощи, стоящей на притоке Волхова, Пчежве, удалось переночевать в нормальной избе местного старейшины, отогреться, и, наконец, купить в одной из лавок теплые суконные порты. Не боярские, конечно, но Михаилу уже было все равно. Главное, теплые. А вот с сапогами была беда. Хоть лапти надевай! От которых тоже тепла нет, но хоть не жмут! Старый опашень не столько грел, сколько оттягивал плечи. Потертая многострадальная ферязь, сунутая отцом в поклажу тоже грела мало. Тегиляй он бросил в Лебедяни, убедившись в его бесполезности в бою, а вот сейчас стеганая одежка бы и пригодилась! До Киришей доехали быстро. Там переправились через Волхов, как советовал староста из Рыбежки, и поехали вдоль реки. Деревни тут были не в пример богаче, ночевали с удобством. Михаил полностью отдал право распоряжаться на привалах и ночевках десятникам Николаю и Денису, понимая, что сейчас он не то, что на князя, на рядового дружинника внешним видом не тянет, так, приблудившийся оборванец! Но самая главная неприятность настигла их совсем недалеко от Ладоги, в селении Вындин Остров, кстати, вотчина родителей боярыни Аглаи! Хотя до Покрова было еще три дня, выпал снег!
Десятники уговаривали Мишу переждать, просидеть в селе пару дней, тем более, мороз ударил не слабый. Но до Ладоги оставалось не более 20 верст, Миша ждать не пожелал. Тем более, никто не знал, задержится ли такая погода, или наступит оттепель Старики говорили, что иногда зима наступала так рано, и своих позиций уже не сдавала. А в наступившую оттепель дороги могло развести и пришлось бы месить грязь, как весной. Так что поехали. Досадное происшествие случилось примерно на половине пути. Захромал верный Орлик. Простой осмотр ничего не дал, надо было снимать подкову. Толковых кузнецов в округе не нашлось. Всегда мягкий норовом и послушный конь рвался, ржал и норовил поддать копытом при малейшем прикосновении к подкове. Видимо, болело сильно. Пришлось садится на так толком и не отдохнувшего Беса. Тот крякнул, но покорно понес всадника размашистым шагом. Охромевший Орлик затруднял и так не быстрое передвижение. А в предместьях Ладоги просто встал, Десятник Денис с трудом уговорил его доковылять до видневшейся невдалеке, напротив крепости, около моста через речку Ладожку, кузницы. Коня расковали. Опытный кузнец цыкнул на развоевавшегося жеребца, и тот понял, и встал спокойно. Причина оказалась проста. Криворукий кузнец, перековывающий коня в Тихвине, криво загнал один из гвоздей, и тот почто отколол кусочек копытного рога. По мягкой земле конь боли не чувствовал, а по прихваченной морозом твердой почве идти стало больно. Кузнец скусил болтающийся отломок копытного рога, предупредил, что пока не нарастет новый ни ковать, ни ездить на нем нельзя. Если им надо продолжать путь, то лучше купить нового, а этого или продать, или оплатить постой в какой-нибудь конюшне. Конь сразу видно, дорогой, боярский.
– Княжеский, – поправил Николай, – а не подскажешь, добрый человек, где живут бояре Воеводины?
– Воеводины? Известная фамилия. У них склады товаров чуть далее монастыря женского, а дом, каменный, сразу за монастырским огородом, рядом с малым курганом на берегу Волхова. Только у них коня на постой не возьмут. Нет у них лошадок. И ухаживать за ними некому. Поспрошайте лучше в доме купца Воронова, вон он, сразу за Ладожкой виден.
– Спасибо, только у нас дело к боярыне. Может, там и задержимся.
– Тогда ладно, езжайте, только они все на кладбище. Умерла молодая боярыня, хоронят.
Миша дернулся.
– Какая молодая боярыня – догадавшись о вопросе, тревожащим Михаила, уточнил Денис.
– Известно, какая, Анастасия Юрьевна, мир ее праху, почти два года легочной болезнью маялась. Мужа-то у нее при осаде крепости еще два года назад убили, а ее придавило конем его. Ребра поломало. И сынка в голову ранило. Боярыню выходили, да только легочная болезнь с ней приключилась, два года промаялась и сгорела. Мать ее, Аглая и дочка Анна в конце весны приехали, лечили, но поздно. Не смогли спасти. А сынок так и лежал в беспамятстве, и тихо на тот свет, не приходя в себя, ушел, хорошо, что причастить успели. Беда, от такого богатого да знатного рода осталась только вдова, Аглая, да внучка ее, Анна. Не дай Бог, помрет бабка, всё дядья со стороны мужа Анастасии растащат. Налетят, как воронье. Свои имения профукали, на сироту набросятся. И что ее бабка замуж не выдает?
Глава 23
У Михаила не было сил даже усмехнуться в ответ на восклицание кузнеца. За то время, пока расковывали и лечили Орлика, он промерз так, что зуб на зуб не попадал. Чувствовал себя ледяной глыбой. И больше всего мечтал даже не увидеть Анну, а согреться и снять, наконец сжимающие ноги сапоги, которые не снимал уже пять дней, боясь, что после ночи распухшие ноги просто в них не всунет! Наконец, тронулись. До усадьбы доехали быстро. Раскованный Орлик ожил и радостно семенил вслед за ведущим его Николаем. Бес, тяжело вздыхая, ступал медленно, видимо, мечтая о теплом стойле и отдыхе не меньше своего всадника. Но в усадьбе возникли трудности. Холоп, отворивший окошко в воротах наотрез отказался их впускать – хозяева не принимают, у них траур, только что умерла мать молодой боярыни и дочь старой, в доме готовят поминки, на которые приглашены только самые близкие друзья. Так что приезжайте дней через десять, а если у вас срочные вести – ждите хозяек, а там уже они решат, пускать вас, или нет.
Десятники дружно посмотрели на совсем сникшего Михаила.
– Поморозим княжича, – сказал Николай.
– Эй, малой, погоди, – спросил Денис у уже пытающегося закрыть окно холопа, – есть здесь какой-нибудь трактир, где мы подождать в тепле смогли бы!
– Всяким бродягам место дают в странноприимном доме, в монастыре, что справа от крепости. Туда езжайте.
Дружинники начали разворачивать коней, как сзади раздался зычный женский голос:
– Что тут происходит, кто такие?
Дружинники обернулись. Сзади них стояла здоровенная, краснощекая девица в богатой шубе, голова покрыта узорчатой шалью. Холоп торопливо распахнул калитку в воротах и заискивающе, быстро объяснил:
– Вот, Агафья Акимовна, пришлые люди, боярынь спрашивают, я им объяснил, что не до гостей нам, а они все не уходят!
Бывшая Гашка, а ныне ключница и доверенное лицо боярыни Аглаи, Агафья Акимовна, пристально оглядела дружинников. Видно, что издалека, долгий, трудный путь проехали. Кони отощавшие, усталые, сами пооборвавшиеся. Вон, сзади совсем оборванец сидит. Вроде знакомый. Она присмотрелась и ахнула:
– Княжич Михаил! Господи, откуда и в таком виде!
– Агафья Акимовна – обратился к ней сурового вида старый воин – мы издалека, с Дону, вот, княжича сопровождаем, выезжали из лета, приехали в зиму. Померзли. Хотели в Тихвине одеждой теплой разжиться, да весь город разорен и ограблен. А у княжича с собой только летняя одежда была. Нам бы погреться, да коней в стойла поставить. Утомились лошадки, да сменному княжьему коню кузнец в Тихвине копыто повредил, ему покой нужен.
– Эй, раскрывай ворота, это гости долгожданные, помоги коней расседлать, да позови других, пусть баню топят, согреть воинов надо.
– А как же поминки?
– Поминки поминками, а радость радостью. Заезжайте, гости дорогие, проходите в терем, грейтесь. Сейчас баньку истопим!
Въехали во двор. Денис помог Михаилу спешиться, тихо спросил:
– Сам-то дойдешь?
– Дойду, только поможешь сапоги снять, да выброси их сразу. Пять дней не снимал, сопрело все! Позорище!
Прошли в просторные, теплые сени. Михаила усадили около печки, сняли страшный опашень, отдали холопу, что бы выбросил. Сапоги стянули с трудом. Догадливая Гашка принесла ушат с горячей водой, добавила порошок горчицы, Миша аж застонал от удовольствия, когда ступни опустились в горячую воду.
Холоп Пашка, которому отдали опашень и сапоги княжеские с носками, фыркнул, но не выбросил, а отнес на задворки и выложил на мороз. Носки, конечно прорваны до дыр, а сапоги, хоть и летние, но дорогие, не кожаные, сафьяновые, да золотыми узорами изукрашены. Действительно, такие только князю, или боярину носить. Ну а он не гордый, проветрит, почистит, ему конечно, малы будут, ножка у знатного гостя много меньше его крестьянской лапы, так он сеструхе их отдаст. Заневестилась уже, вот и покрасуется на гулянках. Ни у кого таких не будет!
Михаил отогрелся, Гашка принесла ему башмаки домашние, с чистыми носками, помогла одеть.
– Сейчас что-то из одежды покойного боярина Никодима подберу, что бы после бани одеть.
Миша хотел возразить, но Гашка коротко сказала:
– Не бойся, княжич, боярин Никодим не таким богатырем, как Юрий Антонович был. Его вещи тебе только чуть велики будут, да и то, потому что исхудал. Денег что-ли не было на дорогу? Ни за что не поверю!
– Не всегда за деньги что-то купить можно, – вздохнул Михаил, – и деньги есть, да только товаров нет. И не рассчитывал я на севере осенью оказаться. Мне другая дорога предназначена была, много дальше. Да сменщик подвел, приехал сорок дней позже. Сейчас я бы уже на корабле плыл, а за Аннушкой бы мой брат старший поехал, с женой. Ждали только, когда заварушка в Тихвине закончится. Ехали мы по самым бедным местам. По две-три чешуи за горшок постной каши платили. Бедно народ живет, очень бедно. Агафья, у меня в тюке есть сменное. И исподнее, и рубашка, еще Аней вышитая. Берег, не надевал. Прикажи достать, а уж сверху можно что-то и боярина, теплое.
Прибежал давешний холоп, сообщил, что баня готова. Пошли всей дружиной. Прогрелись, напарились. Агафья, то есть Гашка, умница, всем дружинникам смену подобрала, а грязное велела в бане оставить, девки потом вымоют. Вышли, всех парней повели на кухню, обедать, а Михаила и десятников Агафья повела в трапезную, где поминки справляли.
Аглая вернулась с похорон замерзшая, злая и голодная. Анна шла рядом, всхлипывая. За хозяйками тянулись гости. Именитые купцы, ладожский воевода, боярин из рода Головиных, с сыном и помощником. Все с женами и дочерями. Поминки, женщинам можно. Аглая сразу заметила непорядок. По двору бегали слуги, кто-то тащил на конюшню копёнку сена, Дымилась трубы у стоящей на задворках бани. Подозвала подошедшую Гашку.
– Что случилось? Кто к нам пожаловал?
– Пожаловали, гости. Издалека, с Дону, отказать не могла, уж извини, боярыня.
– С Дону? – оживилась Анна – ничего не привезли?
– Замерзшие все, не спрашивала, сразу в баню наладила, греться. Они же с юга ехали, в легком, думали в Тихвине одеждой разжиться, да просчитались. Разорен Тихвин. А сегодня еще и мороз, и снег раньше, чем ждали, выпал. Если не хотите, я их приглашать не буду, отдельно накормлю. После, как гости разойдутся, переговорите.
– Зачем же людей обижать, как напарятся, приглашай, да только много их, все за столом не поместятся!
– Так, боярыня, я воинов отдельно накормлю, а старших в трапезную приглашу. Их всего трое.
– Умница, хорошо придумала. – И тихо, на ухо – Не томи, кто приехал? Сам, или просто весть привезли?
– Сам, боярыня, сам. Только замерзший, из тепла выезжали, домой не стал заезжать, прямо поскакал, надеялся по теплу успеть. Так что торопить не надо, пусть отогреется, как бы не захворал!
Аглая с трудом скрывала радость. Не подвел княжич, не забыл, как смог, так примчался. Скрывая неуместную улыбку, прошла к гостям. Оглядела стол. Все, как полагается. Кутья, взвар, меда хмельные, блины поминальные, с заедками. Выпили за помин души рабы божьей Анастасии. Воевода встал, речь сказал.
– Трудные времена на Русской земле. Всем нам надо крепко за руки взяться, забыть старые обиды и постоять за нашу землю. Защитить от ворогов. Вот и боярыня Анастасия не убоялась, пошла на войну с мужем, многим воинам жизнь спасла, Да сама не убереглась. Ты, Аглая, не сомневайся, мы вас с Анной в обиду не дадим. Даже, если родня набежит на наследство, прогоним. Вы нам как родные.
И со значением посмотрел на сынка своего, коего пристроил рядом с Анной. Девка видная, богатая, вдруг срастется. И, кажется, не зря. Вон, раскраснелась вся, похоже горит от нетерпения. Надо отвлечь от парочки, а то Аглая увидит и ушлет внучку! Он уже давно к боярыне подкатывал, да та все отговаривалась, что у Николеньки дар слишком слаб для Аннушки. Ну и что? Дар-то имеется. Может и свечу зажечь, и в печи дрова поджечь. Не всем же шарами огненными кидаться. Такие чародеи редки, на вес золота, и вряд ли про боярскую дочь Анну когда-нибудь узнают!
Он подтолкнул жену, она все поняла и обратилась к мужу:
– Скажи, батюшка, не получал ли ты весточек их Москвы, как дела на Руси? Не стоит ли нам ждать очередного набега? Говорят, что бы принятие венца Михаилом сорвать, на Москву безбожный Ивашко Заруцкий двинулся! Он руку скверной полячки Марины держит, хочет провозгласить ее, неизвестно от кого прижитого сына, царем!
Бабы заохали. Воевода смутился. Старая новость! Ну да ладно, можно и о Заруцком поговорить.
– Заруцкого больше боятся нечего. Разбили его на голову. Князь Одоевский разбил. Вначале под Тулой, потом под Даньковым, тот на юг податься хотел, по Дону. Да на пути его крепость Лебедянь встала. Так вот, с четырьмя кулевринами, да с шестью пищалями от многотысячного войска отбились, народу положили тьму, а воевода в ней, даром, что молод, сильным чародеем оказался, и обоих магов, что с Маринкой плыли, изничтожил. И все их ладьи потопил. Ушел Ивашко на Волгу, в Астрахань, там его уже ловят, так что для Москвы он уже не опасен. А остатки войска его под Воронежем князь Одоевский разбил. Вот, я всегда говорил, что нельзя мальчишек у материнской юбки долго держать. А ты отпрыска нашего никак воевать, славу добывать не отпустишь!
– Что ты несешь, старый! Молод Николенька еще, и двадцати лет ему еще нет.
– Воеводе в Лебедяне тоже двадцать еще не исполнилось, А Александр Ярославич Невский имя свое за битву со шведом в неполные 20 лет получил!
– Ну и что, это давно было, а сейчас мы родовитые, это дворянам служилым надо удаль демонстрировать, что бы имениями государь наградил, а нашему роду и так положено бок о бок с боярами в думе сидеть!
– Зря оправдываешься, Евдокия. Воеводой в Лебедяни как раз был княжий сын, кстати, Рюрикович. – Досадливо прекратил неуместный спор с женой воевода.
В это время вошла Агафья, и доложила:
– Наши гости издалека, с Дона, дозвольте, боярыня проводить к столу!
Гости оживились. Анна вздрогнула и уставилась на открывающуюся дверь. А через несколько минут, пренебрегая всеми приличиями, уже висела на шее у вошедшего первым молодого человека.
– Миша, Мишенька мой, живой! – причитала она.
Женщины за столом поджимали губы, видя такое бесстыдство. Сынок воеводы сидел раскрыв рот.
– Чему удивляетесь? – грозно спросила Аглая, – жена мужа с войны дождалась. Вы своих разве не так встречаете? Прошу любить и жаловать, княжич Михаил Муромский, младший сын князя. Аннушка моя с ним еще в апреле обвенчана. Да молодому мужу сразу пришлось на войну уехать. Она его, как верная жена ждала. Дождалась вот.
Бабы сразу в несколько голосов загомонили, поздравлять Анну стали. Воеводин сын сидел насупившись. Пашка у двери рот раззявил. Что же это, он мужа боярышни, тьфу, уже княжны, Анны пускать не хотел! Слава Богу, Агафья вмешалась, узнала, конфуза избежали! Гостей усадили за стол, угощать стали. Михаил сочувствие хозяйкам высказал, и, даже бокал меда выпил, вопреки своему обычаю. Аглая настояла, для здоровья. Воевода приосанился, важность напустил, спросил:
– На Дону воевали, княжич, вместе с князем Одоевским?
– Да, на Дону. Против Заруцкого.
– И в какой роли?
– Воеводой в крепости был. Надо было там порядок навести, а потом заступить путь войску вора Ивашки, не пропустить в низовья Дона.
– А почему в крепости порядка не было?
– Все просто, раньше ей владел боярин Ромодановский, он из рук католика Сигизмунда Польского на город грамоту получил. Боярина сослали, а воевода старый остался. Он попа латинского пригрел, ксендза, и часть гарнизона в латинскую веру обратил. Батюшку, что воспротивился непотребству, в подвал бросил, и часть тех, кто против выступал. Хотел сдать крепость без боя Ивашке и Маринке безбожным. Да только Господь знамение явил, воззвал батюшка Серафим к нему, и поразила предателя молния с пустого неба. Тут все отступники обратно в православие вернулись, и вместе с городом Михаилу присягнули. А потом воевали честно, и Лебедянь врагу не отдали.
– Княжич, а вы Маринку видели? Правда, что она так хороша собою, что ни один мужик перед ней не устоит? – Спросил кто-то из женщин.
– Маринку видал. Даже говорил с ней, сдаться предлагал. Баба, как баба, не особенно красивая. А чары для нее наводили двое чародеев, магов по-ихнему. Вот с ними повозиться пришлось. Одного в Дону утопил, второго просто, из фузеи застрелил.
– Так вы чародей?
– Да.
– И все их ладьи пожгли?
– Нет, ладьи я не жег, силы не тратил. Ладьи пушками потопили.
– А как же, говорили, что они все вдруг встали, и дальше плыть не могли, а еще, что вы пушки зачаровали, так, что они сразу по 10–20 человек сражали насмерть!
Михаил рассмеялся. До чего народ додуматься может. Скоро он по воздуху у них летать начнет! Надо разочаровать, сказки развеять. Может тогда поесть, наконец, удасться!
