Текст книги "Боярышня Воеводина (СИ)"
Автор книги: Елена Милютина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 22 страниц)
– Помогите! – из последних сил прохрипел он и упал лицом в снег.
Глава 4
– Бабушка, смотри, двое! Что делать будем? Платье наше, русское, свои! Давай в дом занесем, там расспросим.
– Подожди, Анюта, боязно, кто такие, не знаем, горница у нас одна, не запереть, в сенях холодно. Все-таки двое мужиков. Откуда взялись, неизвестно! Хотя… погоди-ка!
Тут один из лежавших на снегу людей застонал и забормотал что-то невнятное. Агафья сошла с крыльца, склонилась над человеком, лежащим на разодранной в клочья, когда-то богатой шубе, пощупала голову, и кивнула внучке.
– Этот болен, жар сильный, горит весь. И ранен, бок распорот. А этот его тащил, видно, на своей шубе, так как сам в одном кафтане! Придется в дом нести! – вздохнула старушка – как бы только болезнь не заразная, хотя о море никто в округе не слышал! Не вовремя Гашка ушла, придется нам с тобой вдвоем в горницу нести. Давай за ноги берись!
– Бабушка, давай ты за ноги, полегче все же!
– Цыц, тебе еще детей рожать, а мне уже все равно, так что бери за ноги, подожди, шубу с него снимем, тяжелая, боярская, все легче будет!
Сняли шубу, шапку оставили, занесли в комнату. Пока положили на пол, у печки, пошли за вторым. Тот подняться пытается, и что-то сказать. Хорошо, значит сам дойдет! Помогла Анюта на ноги встать, плечо подставила, завела мужика в избушку, усадила на лавку у стола. Бабушка шубы подобрала, в сени занесла, завтра посмотрит. Дверь затворила, засов задвинула, занавеску плотную на окно спустила, и засветила ценность великую – свечу.
Первым делом больного осмотреть решила. Совсем молодой отрок, лет 16–17, только усики пробиваться стали. Темно-русые волосы стрижены в кружок, слиплись от пота. Кафтан зимний, суконный, горностаями подбитый, сукно тонкое, на груди галуны золотом шитые, ворот и обшлага тоже. Дорогой кафтан. Верхние порты тоже на меху, бархатные, сапожки сафьяновые, с меховой же подкладкой Шуба была не длинная, с разрезами, на соболях, явно дорожная, что бы на коня садиться удобно. Рукавицы мехом внутрь. Пояс дорогой, шелковый, плетеный, узорчатый. Левый бок кафтана прорезан и испачкан в крови. Смотреть надо, что за рана. Не из-з нее ли жар?
Стала раздевать. Спутник болезного сунулся помогать, отстранила, сказала, что бы не мешал, а то сам свалится! Так, рубаха шелковая, оберегами расшитая, в крови измазана, шелк к ране присох. Кровотечения нет. Надо отмочить, перевязать с травками, с ромашкой, да тысячелистником. И, скорее всего, жар не от раны! Согнулась приложила ухо к груди. Дыхание тяжелое, но не хрипит. Легкие не тронуты. И то хорошо! Позвала Анюту, что у печи крутилась, чугунки ставила, воду вскипятить. Ухватом за зиму ловко научилась орудовать, прямо как девка-чернавка. Не пристало боярышне, да нужда всему обучит. Гашка одна не справлялась, а бабке учиться поздно. Приказала внучке ложку принести, серебряную. И свечу держать. Сама зеркальце взяла, дорогое, венецианское, покойным Юрой еще невесте подаренное, зайчик поймала, ложкой рот открыла и в горло заглянула. Точно! Здесь зараза, все красное, и белым обметано. Как бы не горловая зараза! Анечка ей не болела, да и страшная она, почти всегда смерть! Не задохнется, когда налет ниже сползет, так от сердечной слабости умрет! Обернула платком шелковым палец, зеркало велела Анне держать, да отвернуться, что бы выдохом больного не дышать, сама аккуратно белый налет снять попыталась. Счастье какое! Легко снялся! Значит, простая горловая жаба! При заразе налет цепко держится, не снимешь! Видать, воды холодной, разгорячившись, хлебнул, али снег в рот положил. Видно, в битве побывали, разгорячился, пить захотел, снег почище схватил, и в рот! Вот и застудил горло! Не придется грех на душу брать, да выволакивать умирающего на мороз, что бы внучку спасти. И поправиться у него шанс есть. Травками отпоим, медом, малиной, вот и полегчает. Надо только рану проверить, не глубокая ли. Если живот вспорот, то не жилец!
– Анюта, готовь отвар против жару! Да малины и смородины сухой добавь, а как чуть остынет – меду! Там, в закутке почти полная кадушка! Ох, не вовремя я Гашку отпустила! Тебе помогать придется! Да часть отвара без меда отлей, рану обмыть.
– Ничего, бабушка, заодно твоей науке поучусь! От меня не убудет! У нас в сенях клюква мороженая, давай я воду клюквенную сделаю, с медом – и жар снимает, и горло очищает! Пить-то ему много надо!
– Умница, все помнишь! Только полушубок накинь, как в сени пойдешь, а то сама простудишься, у печки час крутилась, разгорячилась. Да полушубок, я сказала! – прикрикнула. И девице подмигнула. Шуба-то дорогая, с воротником из белой лисы, северной, на соболях, аксамитом крытая. Нечего перед гостями незваными, неведомыми, богатством светить! А полушубок простенький, вывороченный, почти крестьянский, только то, что сшит не из грубых овчин, а из шкур овец, что на дальних южных горах пасутся, у басурман. Да и выделан тонко. Но с первого раза не заметят! – Да свечу возьми, там, в ларе, у самой стены дедова одежда сложена. Выбери отроку пару рубах попроще, полотняных, он потеть будет, как жар спадать начнет, менять придется. Шелк, он для этого не подходит. Да порты прихвати тоже полотняные. У него исподнее шелковое, заменим. Гашка потом постирает. Да, чуть не забыла, простынь возьми тоже холстинную, постарее, помягче, на повязки порвем. Дружок-то его тоже ранен, вон, сидит, помалкивает, а рукав весь в крови. Пропал кафтан! Завтра на чердак слазаю, подберу что-нибудь из Юрочкиных.
Пока женщины хлопотали вокруг друга, Муромский огляделся. Странная изба. Вроде срублена на манер крестьянских, сени, да горница, печь простая, русская, да только изразцами узорными выложена, вся, кроме шестка. На лежанке – постель, видно, в мороз на ней спали. Да и мебель не крестьянская. Стол дубовый, доски полированы, столешница воском натерта, ножки толстые, но резные, как столбы у крылечка. За печкой кровать с перинами, горой подушек, наволочки с кружевными оборками. Полог над кроватью тоже их мелких кружев. Дорогая вещь, крестьянам не по карману. Окошки завешаны толстыми шторами, что бы свет наружу не проникал, не выдавал лихим людям. Да только занавешены не рядном, а дорогим бархатом на шелковой подкладке. Старуха просто одета, вдовье платье, сукна темного, тонкого. Плат вдовий, пять же шелковый. Внучка у печи хлопочет, прям как деревенская девка, и наряд похож – посконный сарафан, крашенный, а вот сорочка под ним – шелковая, атласная, по вороту и на запястьях мелким, речным жемчугом изукрашена. В сени выходила – полушубок накинула, но когда его в дом вела, то в шубке была, богатой. Ворот из белой, серебристой лисы, что на дальнем севере, в краю вечной зимы живет, ценности неимоверной. Да и крыта даже не просто бархатом, аксамитом дорогим. Непростые хозяева у избы, ох непростые! Девица лицом чиста, пригожа, только не разглядеть в темноте, свеча у бабки в руках, в подсвечнике золоченом. Хлопочет старуха около Миши, раздевает, умело так. Внучка исподнее полотняное принесла, развесила у печи, чтобы нагрелось после холодных сеней. Вдова с Миши уже рубашку снимает, на присохшую к ране ткань чистой водой полила, отодрала, свечой светит, рассматривает. Миша так на полу и лежит, даже на лавку не переложили. Старуха рану промыла, вздохнула, как показалось, с облегчением:
– Повезло парню, меч по ребрам скользнул, внутрь не проник! Жить будет, если горловое воспаление переможет! Ты-то вроде старший, чего не остерег, что нельзя снег в пылу драки глотать?
– Да я, почти сразу, как они подскакали, сознание потерял, силы не рассчитал. Да и ранили меня.
– Что же ты, Аника-воин, от стрелы в плечо силы теряешь? Али учили плохо?
– Учили хорошо, – обиделся за папеньку Миша, – да кровь пошла, вот, сила и ослабла, надолго не хватило. Но отбились, живы. Миша меня на коня взвалил и увез подальше от битвы.
– Родичи, что ли?
– Нет, друзья.
– В наших краях неспокойных что потеряли?
Миша решил приять весь удар на себя. Прикрыться князьями Муромскими.
– Поехал в Устюжном проверять, как промысел работает, не надо ли чего, охраны достаточно ли, Время тревожное, пригляд нужен. Да наслушался разговоров о чудотворной иконе Тихвинской, дорога, сказали, спокойная, решил съездить, когда еще в этих краях окажусь. Только кто-то весть шведам подал. Ждали нас в деревне Острочи, в полон хотели взять, дружина в бой вступила, а как я силу потерял, Миша меня увез, чем закончилось, не знаю. Весточку бы послать, что жив.
– Устюжин, слышала, князьям Муромским принадлежит. – Прищурилась бабка умело промывая рану на боку у Миши. – Пожалован, как отобрали имущество у окаянной бабы Марфы, что Новгород хотела ляхам да литвинам отдать. Анюта, подай ларец медный, там нити шелковые, да иглы. Я нити отберу, ты их с иголками кипятком обдашь, и вином хлебным зальешь. Да вином этим мне на руки плесни! Да не много, мало его от деда осталось, в деревне такого нет. Так ты, вьюнош, кем Муромским приходишься? На приказчика не похож, приказчики бархатную ферязь не носят, тем более, в поездку! Не боись, представься, надо же знать, кого к нам занесло, сами пуганые!
– Княжич я, младший. А это друг мой, Романов, из опальных бояр родом.
– Знатные отроки, значит. Сильна матушка твоя, сорока с лишним годочков такого сынка ладного родила. Анюта, возьми свечу, зашью рану, неглубокая, но он в жару мечется, растревожит. Ни к чему это. Потом, княжич, тобой займусь. Потерпи уж, дружок твой совсем плох, помрет без помощи. Вот и ладно. А теперь, княжич, помогай, переодеть твоего друга надо в полотняное исподнее. Мне одной тяжело, а Анюта девица чистая, ей на мужское естество смотреть невместно. Анюта, постель разбери, простынку чистую постели, да перинку одну достань. Постелем гостю на лавке, а его другу, как болезному, ты кровать уступишь. Со мной, на печи поспишь. И тепло, и мне спокойнее. Хоть оба и ранены, но все мужчины. Да отвернись, бесстыжая, на подглядывай, не на что там любоваться!
– Бабушка! – возмущенно воскликнула девушка, и, отвернувшись, стала разбирать кровать. Миша спиной чувствовал ее возмущение. Помог бабке переодеть друга в чистое, перевязать бок чистой полотняной полосой, оторванной от простыни, и уложить в кровать. Бабка велела внучке напоить его отварами и поставить чашку с клюквенной водой рядом, на складной столик. Закончив с Мишей Романовым, повернулась к Муромскому.
– Кафтан пропал. Но ежели снять сможешь, может получиться спасти. Иначе рукав вспарывать придется.
Миша, скрежеща зубами, принялся стягивать ферязь. Она была ему дорога, матушка сама расшивала, своими руками. С рубахой уже не церемонились, просто срезали пропитанный кровью рукав.
– Ого, – сказал бабка, рассматривая рану, – смотри, Аня, почти весь болт арбалетный в плече, а добраться сюда сумел, и друга вытащил! Силен ты, парень.
Она начала щупать вокруг раны. И вдруг, замерла, как будто прислушиваясь к чему-то.
Потом остро посмотрела на Мишу, и сказала, уже с почтением:
– Силен ты, парень, да только сила твоя не в оружии. Так?
– Так, сударыня, не знаю, как вас величать!
– Аглаей Сергеевной Воеводиной кличут. Можешь бабушкой Аглаей звать. Не обижусь. Огорчу сейчас. Болт арбалетный у тебя в плече застрял. Обломался, но почти весь в ране. На верхушке у него не наконечник, гладкий, как у стрелы, а такой зазубренный, как гарпун, кованный. Крепко сидит. Ежели его прямо так тащить, все плечо разворотим, крови море будет, долго заживать станет, да и рука усохнуть может, ежели какую-нибудь жилу важную повредим. Так что путь один – разрезать плоть, что наконечник не прошел, там чуть-чуть осталось, Он почти под кожей, да и вытянуть его не обратным, а прямым ходом. Понял? Потерпишь? Стара я стала, чары боль снимающие попробую наложить, но не уверена, что получится. Выложилась, друга твоего, леча, жар снимая. А ты сам тоже почти пустой. Швыряться шарами огненными научили, а силу рассчитывать – нет. Чудо, что с истощением смог сюда от тракта доползти и друга вытянуть! Так что терпеть придется.
– Потерплю.
– Аня – скомандовала бабка – достань из дедова сундука нож его охотничий, заточи остро, промой и прокали на углях, да не докрасна, просто проведи над огнем раза три! Не дергайся, княжич, каленым резать не буду, с тебя и холодного хватит. А прокалить надобно, что бы заразу убить. Болт и так грязный, лишнего не надо. Аня готово? Тогда нитки готовь, может шить придется. Да, еще щипчики дедовы достань, которыми он снасти чинил, и тоже прокали! А ты, княжич, держись! Могу деревяшку дать, закусишь, что бы губу не прокусить!
– Давайте – тихо сказал Миша, и добавил, – меня Михаилом зовут.
– В честь святого вашего, Муромского, что ли?
– В честь него. Давайте деревяшку!
– А я уже разрезала! Рука у меня легкая, не заметил! Держи, деревяшку, тащить больнее будет!
Глава 5
Через час пытка закончилась. Крепко застрял окаянный болт в плече. С трудом вытянула старая ведунья. Пришлось внучку на помощь звать, руку княжича держать. Он все время ее за болтом, который старая ведунья с силой за наконечник тянула, перемещал. Несознательно. Просто намученное тело само хотело боли избежать. Пришлось Анюте крепко держать, за само плечо и за локоть. Да еще пару раз срывался со щипцов скользкий от крови железный наконечник. Легче стало, когда он все же из плоти весь вышел, смогла бабка ухватить пальцами, за стержень и выдернула остаток болта. Миша всю деревяшку прогрыз, крик давя. Стыдно было перед девицей слабость показать. Но все-таки вскрикнул, когда старуха рану чистила. Вначале отваром лечебным, а под конец хлебным вином плеснула. Вот тут Миша, уже искрошивший зубами деревяшку в щепки, и вскрикнул. Так обожгло, что казалось, железом каленым прижгли! Слышал, что так лекари латинянские делали. Аглая Сергеевна на его вопрос усмехнулась, сказала, что это только лишнее мучительство, а пользы ноль, больше вред. Кроме раны еще и ожог. А крепкое хлебное вино и всю заразу убьет, и плоти не повредит. Да, жжет, но все быстро пройдет и больше болеть не будет! И шить она его рану не станет, наоборот, завтра еше раз расширит, что бы все, что скопится в глубине вытекло. Глубокая рана. Не дай Бог закроется снаружи, а внутри вся грязь скопится. Антонов огонь начаться может, а это смерть неминучая, тут даже, если руку отсечь ничего не поможет, слишком высоко ранение. Антонов огонь быстро расползается. Мигом до сердца дойдет. Так что лучше помучиться несколько дней, рану тревожа, чем его допустить! Рубец, конечно грубый будет, но он не девка, что бы гладкими телесами мужиков пленять, а как говорят, шрамы мужика украшают. Сразу видно, воин.
Измученный Михаил, как повязку наложили, придремал, на стену головой прислонившись, но его девица, Анюта, потревожила. Остатки рубахи помогла снять, старуха ее прогнала, и сама Михаилу грудь и спину от крови и пота обтерла. А Анюта рубашку подала. Так же дедову, но шелковую, нарядную. Расшитую по вороту, подолу, и нарукавьям шелками разноцветными. И поясок к ней плетеный. Поясок к месту пришелся. В той рубашке двое Михаилов поместиться могло. Богатырского сложения был муж покойный бабки Аглаи. Миша себя дохляком не считал, тело упражнял постоянно, хотя особо этого ему особо не нужно было. Обычно чародеи больше на дар полагались. Видел он таких в Москве, да и в Костроме тоже. Тело слабое, худой, как червяк, вся сила в дар ушла. Сколько такой супротив войска в битве продержится? Теперь Миша по себе знал, сколько сил дар забирает. Не следил бы за телом, не копил силу телесную, так и не очнулся бы после перерасхода сил чародейских. А если бы и очнулся, то еще целую седмицу бы лежал, пальцем пошевелить бы не смог, так и пропали бы они с другом. Есть хотелось, хоть сапог кожаный грызи, но стеснялся попросить у хозяев. Живут в дремучем лесу, от деревни почти две версты, наверняка у них с припасами не густо. Вон, старуха несколько раз сетовала, что услала девку, холопку, видимо, прислужницу, в деревню. Наверняка за припасами. Так что потерпит. Анна продолжала у печи хлопотать. Бабушка что-то растирала в глиняной миске деревянной ложкой. Обернулась к нему
– Что, соколик, отошел от моего лечения? Сейчас ужинать будем. Гашка, видимо, в деревне, у родни заночевала. Местная девка. Дочь лесника, что мужу на охоте помогал. Всю науку у отца переняла. Братья-то в младенчестве померли, а эта богатырша, вот ее отец премудростям и обучил. И силки ставит, и снасти под лед спустить умеет, дает нам приварок к обеду, а то на солонине, да на соленой рыбе зиму тяжело бы пережили. Только вот готовить не умеет. Пришлось Анюте стряпню осваивать. Не боярское дело, но справилась. Да и мужу будущему, приятнее будет, если жена своими руками пирог испеченный, поднесет! Так, гоголь-моголь, яство заморское я сбила, для друга твоего. Пропотел. Хорошо. Сможешь помочь переодеть исподнее, да простыню сменить? Нехорошо ему во влажном лежать.
Пришлось Мише подниматься, да из последних сил помогать. Справился. А тут по горнице такой дух от поспевших пирогов поплыл, что слюной чуть не захлебнулся. Старуха на него посмотрела и головой покачала. А Анюта уже на стол собирает. Протерла, тряпицей влажной, столешницу, скатерть каемчатую расстелила, посуду ставит. Посуда простая, деревенская, но ложки серебряные, и вилки, новшество латинянское, к ним. Налили Михаилу щей суточных, на солонине. На блюдо большое, басурманское, Анна пироги выложила. Скромно потупилась и сказала: – Не обессудьте, сударь, с капустой, морковью и с зайчатиной. Гашка вчера утром, силки проверила, зайца словила и разделать успела. Сама я потрошить дичину не могу, противно. Но начинку приготовила. Бабушка, гостю нашему пирога можно, после голода-то?
– Можно, все можно, только помалу. Так что щей половник, не больше, ему бы сейчас что полегче, ухи куриной бы. Тяжеловаты щи-то. Но ничего, от одного половника худа не будет! И пирожок один съесть может. взваром запьет, и порядок!
– Бабушка, к ужину я ватрушек с ягодами напекла!
– Хлопотунья моя! Ватрушки попозже, поспит, и потом чаю с ватрушками отведает. Все-таки почти двое суток не ел! Давай, сударь, кушай! Да не торопись, медленно, а то еда на голодный желудок комом встанет!
Какое там, медленно, Миша и понять не смог, куда и щи и пирог исчезли. Он бы сейчас быка бы съел и не поморщился. Но ведунья строго-настрого запретила больше есть… Сказала подождать, перед сном взвар сделают с ягодами сушеными, да с кипрейным листом, тогда еще пироги можно съесть, один с мясом и один сладкий, с ягодами. А остальные Анюта на шесток поставит, вот они теплые и будут. Постелили ему на лавке, напротив устья печи. Тепло что бы было. Догадливая бабка принесла рубаху попроще, полотняную, в которой спать не жалко. Перину с кровати сняли. У Анюты их целых три лежало, да под самым низом – сенник. И большую доху положили, тоже, видимо, дедову, что бы укрываться. Под голову – подушку пуховую. Только Муромский лечь собрался, как Миша очнулся. Смотрит удивленно, его зовет. Подбежал. Тот на локтях приподнялся, озирается.
– Миша, где я? – хрипло, но внятно.
– Добрались мы, друг с тобой до жилья человеческого. Спаслись!
– А я что, заболел? Помню, как в метель шли, потом, раз, и все!
– Жар у тебя был, сильный. Упал без памяти. Тащить пришлось. Шубу свою вместо волокуши использовал, дотащил.
– До деревни?
– Нет, до деревни здесь две версты еще, до избушки охотничьей. Здесь вдова хозяина здешних мест с внучкой хоронятся. Вот, приютили, согрели, накормили, тебя отварами от жара отпоили.
– Так, – прозвучал властный голос Аглаи, – очнулся. Хорошо. Не утомляй его, княжич. Горло-то болит, отрок?
– Болит, глотать больно.
– Значит так. Болит, не болит, а пить-есть надобно. Так что, давай покормим тебя. Я тут гоголь-моголь сбила, яйцо с медом. Потихоньку глотать будешь.
– А можно сначала попить? А то горло сухое, как будто наждак там!
– Да, конечно. Анна, давай питье клюквенное, смешай горячее с остывшим, что бы теплым было.
Анна подала новое питье. Михаил жадно приник к кружке. Выпил больше половины, вздохнул. Аглая его начала кормить с ложки неведомым гоголем-моголем. Михаил глотал, не морщился. Так все и сьел. Потом снова кислым питьем запил, а под конец, кружкой отвара против жара. Потом подозвал Михаила заставил наклониться, и прошептал просьбу о неотложных нуждах. Михаил, краснея, оглядываясь, что бы Анюта не услышала, прошептал бабке на ухо просьбу. Та хмыкнула, принесла зачем-то валенки большого размера, но короткие, велела одеть, так же и доху, потом вытащила откуда-то горшок с ручкой, как для малых детей, велела помочь приятелю, а потом она ему нужник покажет. Он в сенях, так что бы не вздумал босиком и без дохи туда ходить. Сама оделась и Анюту с собой увела, Слава Богу. Михаилу сказала не вставать слаб еще. В посудину поганую дела сделать. Тот краснел, но все успешно совершили. Миша посудину унес, валенки надевать не стал, сапоги зимние, на меху он так и не снял. Доху только одел. Показала где нужник, прямо в сени встроенный, но аккуратный такой, дыра крышкой закрывается, запаха нет. И сиденье для задумчивых дел на крючке кованном висит, бархатом обито! Вылил Миша посудину, зачерпнул ковшиком из большой бочки воды, сполоснул и снова вылил. Аглая строго запретила из маленькой кадушки брать. Вода в бочке из озера, из проруби, для нужд простых, руки помыть, умыться, постирать. Посуду помыть. А в кадушке вода для питья и готовки, родниковая. Кстати, Аня мыть посуду не стала – сложила в ушат и горячей водой залила.
– Не разрешаю ей ни стирать, ни посуду мыть, – пояснила Аглая, – и так готовит, а ручки белые, благородные, загубить можно. Так что это все на Гашке!
Горшок велела под кровать подставить. И самому к другу вставать, если приспичит. Ей с печи тяжело слезать будет, да и засмущается отрок – хоть старая, а все равно, баба! Но Мише на руки сама слила. И на печь залезла! Анна уже там тихо сопела – пока он поход в нужник совершал, тихо разделась до нательной рубахи и на печь, на лежанку залезла. Миша убедился, что наевшийся и напившийся друг спит, жара нет, тоже, наконец-то, прилег и провалился в глубокий сон без сновидений.
Утром, утомленные вчерашним днем все проспали. Миша проснулся от сильного стука в дверь. Подскочил. С печи торопливо спускалась Аглая. Слегка приоткрыла уголок занавески, присмотрелась. Выдохнула: – Свои! Глашка с отцом и староста. Но все-тки, спрячься, княжич от греха, пусть лучше не знают, что у меня гости! Миша удивился, но старуха быстро задернула отгораживающую часть комнаты с кроватью, занавеску.
– Анна, быстро оделась и туда!
Свернула перину на лавке, сунула Мише в руки, и кивнула туда же. Вслед полетели его сапоги и обрезанные валенки. И скользнула Анна, растрепанная со сна, в свободном, домашнем летнике, прижимая к себе одежду.
– Тихо сидите, Аня, ты спишь! И отрока предупредите!
Миша тихо опустил перину с подушкой и дохой прямо на пол, в углу, у окна, и присел на кровать к Михаилу тот открыл глаза, хотел что-то спросить, но Анна властно закрыла ему рот ладошкой, прижимая палец к губам. Михаил понял. Послышался стук засовов, негромкий разговор, в горницу вошло несколько человек.
– Здрава будь, боярыня! – послышался густой бас.
– Тсс, Еремеичь, не голоси! Ання спит. Вчерась допоздна пироги пекла! Да поздно уснула, все Гашку ждала, переживала.
– Да что со мной сделается в родных краях! Метель бушевала, вот и осталась на ночь. Предупреждала же, что непогода будет, а барышня верить не хотела! Сегодня уже тихо, снег лег, прямо зима! – Прогудел женский низкий голос, под стать первому говорившему.
– Мы с братцем решили проведать вас, боярыня. Почитай всю зиму не виделись, как уговаривались, что бы дорогу не торить. Сегодня решились, думали, ветром следы заметет, а он стих, проклятый. Ничего, Пару лесин срубим, заметем дорогу. А потом подтает и не видно будет. Дозволишь, боярыня, лесину не сухостойную срубить? – раздался мужской голос пописклявей, чем первый.
– Хитер ты, Акимушка, да по старой памяти разрешаю для благого дела. Новости-то какие, выкладывайте!
– Новостей полно, за этим и приехали. Да и помочь, чем можем. Дров подколоть, если надо, Перенести что тяжелое. Приказывай!
– Давайте сначала новости, Гашка, растопи печь, подогрей пироги и взвар. Угоститесь, гости дорогие, чем бог послал. Анюта как знала, наготовила пирогов, как на полк, пропадут, нам столько не съесть.
– Там мы припасов привезли, гостинцы. Медведь-шатун объявился, двух коров задрал, прямо в стойлах, окаянный. Одну успели прирезать, да и теленка вытащили, живой, отпаиваем, телочка. хорошая коровка будет. Так что мяса привезли немного, корова худовата, но хоть суп сварите, не все солонину есть. Так вот. Мы с братом вдвоем того шатуна выманили на вторую коровку, да с собачками боярина покойного, Юрия, и взяли на рогатину. Шкура негодная, линючая, но окорок для тебя закоптили. Рыбки тоже, богатый улов перед ненастьем был, привезли. Ушицей побалуешься. Да пяток кур собрали, с петухом. Зерно у тебя есть, до лета прокормишь, яйца будут. Да двух молодых петушков зарезали, заморозили. И творога немного, коровы-то почти у всех в запуске, молока пока мало, как отелятся, много молока будет!
– Спасибо, мужики, балуете вы свою боярыню! Новости давайте!
– Сейчас барыня! Новости у нас хорошие. Заканчивается смута! Царя на Соборе избрали. Давеча вестник проезжал, по всем селам ездит, весть разносит. Избрали Романова, Михаила Федоровича, отрока. Хоть какая-то родня прошлым правителям! Да и отец у него великого ума мужик. За веру сейчас страдает, что не допустил католика-латинянина на Русь! Так что скоро порядок в государстве наведут. Царя нового в Москве ждут, венчать на царство готовятся! Шведы зашевелились, разлад у них. Король велел сыну своему домой ехать, раз на Руси ему ничего не светит, а верхушка против. Солдаты тоже домой хотят. Много богатства с нас не возьмешь, разорена страна-то, а их король на Польшу нацелился, там много чего пограбить можно! Вот и боятся не успеть к грабежу! Вот такие новости.
– Хорошие новости, спасибо!
– Так ты говори, боярыня, что нам делать, а то дни еще короткие, не успеем.
– Так раз кур привезли, оборудуйте клеть в сараюшке, крепкую, что бы лиса не добралась, да воды принесите, в большую бочку с озера, а в кадушку с родника, да дрова дорубите, что с осени лежат, вот и все дела. Гашка, покажи все. А я хоть приоденусь, а то выскочила к вам чуть ли не простоволосая! И одного петуха в дом занеси, пусть разморозится, давно ухи куриной не едала!
– Так мы привезли еще и курицу, только она старая, нестись почти перестала, но цыплят хорошо высиживает. Может ее под нож?
– Нет уж, у нас пока щи еще не доедены, как раз петух размозится. Не будем куру губить, раз цыплят хорошо водит В курятник ее, со всеми, и гнездо сделайте. Цыплят наведет, летом цыплятами полакомимся! Хоть и приходит страна в порядок, а я думаю, нам лучше дочку и зятя здесь дожидаться. Спокойнее!
