Текст книги "Боярышня Воеводина (СИ)"
Автор книги: Елена Милютина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 22 страниц)
Боярышня Воеводина
Глава 1
Воет ветер, бросает в мелкие переплеты окошка пригоршни снега. Сквозь занесенные стеклышки слабо проникает дневной свет. Трещат на морозе стволы вековых деревьев. Задувает ветер в трубу русской печи, и бьется под его ледяным дыханием пламя на горящих дровах. И не верится, что уже первый месяц весны подходит к концу! Уже бы должны вовсю появляться проталины, набухать почки, начинать журчать ручьи, прилетать первые, ранние пташки. Но нет. Сковал север многострадальной Руси лютый мороз. Повалил снег, засыпал и леса, и поля, как будто гневается сама природа на своих непутевых детей, что никак не могут навести порядок на своей обширной земле. Какой год на Руси нет порядка. Топчут ее земли сапоги иноземцев. Вот и гневаются лесные духи, которые еще остались не изгнанные христовым светом. Хорошо в такую погоду тем, кто имеет крышу над головой, запас дров перед печкой, да теплую одежду на теле. Плохо, ох, плохо путникам в такую непогоду.
Но скрывающимся от ворогов людям такая метель на руку. Можно быть спокойным. Не сунется никто в глухие леса. Побоятся. Значит, можно спокойно ужинать и ложиться спать, не кладя острый топор под подушку. Только тревожно за ушедшую в соседнее село холопку Гашку. Девка он сильная, на лыжах лучше мужика ходит. Ушла с утра по морозцу в ближайшую деревеньку Рыбежку, по речке названную, да не успела вернуться до начала ненастья. Бабушка волнуется, что услала девку за солью и за новостями. А то они с внучкой в охотничьей избушке покойного бабушкиного мужа ничего не знают, что в большом мире творится! Просидели всю зиму одни-одинешеньки, как медведи в берлоге. А что им оставалось? Зять, боярин Воеводин, отец Анюты ушел в ополчение, как прошел по Руси клич князя Пожарского, и сынка, малолетку 12 годков с собой зачем-то забрал. А дочка, наследница бабки Аграфены, Анастасия, тоже сильная ведьма с ним пошла, внучку на нее, старуху кинула. Хотя, правильно дочь поступила. В их роду все сильными ведьмами-ведуньями были. И врачевать могли, и дорогу от зверья расчистить, и глаз ворогам отвести. Помогали, чем могли воинам.
Прятались они сперва в вотчине мужниной, недалеко от Дымковой Антоновой обители, у Дымковского озера. Проклятые вороги – шведы, не сумев взять монастырь Богородицы в Тихвине, защитила пресвятая Богородица свою обитель, где Икона, писанная с нее евангелистом Лукой пристанище себе нашла, разорили менее крепкие обители. И второй монастырь в Тихвине, еще строящийся, и Антониеву обитель, что на Дымковском озере. Монахи жили привольно, за стенами не прятались, считали, не найдут их в глухих лесах, ан нет, узнали дорогу, вороги, разорили обитель. Часть Божьих людей прикончили, часть все же разбежалась. Один инок в ближайшей деревне, Рыбежке осел, часовню срубил неподалеку, и молится за многострадальную Русь. Так что пришлось и им с внучкой, да с девкой дворовой, холопкой Гашкой тоже бежать по осенней распутице в избу охотничью, у Ландского озера стоящую. Хорошо, что зять припасов туда навез, на три года трем бабам хватит. Дров много, зиму спокойно пересидели. Только, пока снег лежал, никаких новостей из большого мира до них не доходило. Вот, как дорога протаяла немного и пошла Гашка в деревню, узнать, что и как, где вороги, и долго ли им еще прятаться.
Нет, она бы так и сидела тихонько, ждала бы мужчин, но Анюту, внучку жалко. Девка в самой поре, шестнадцать лет. Ей инициироваться пора. Да только боярышня, чей род старше Рюрика, которого их предки и призывали на Русь, может в кровать лечь только с мужем венчанная. А не познав мужчину, причем, лучше чародея, да посильнее, не сможет она дар бабкин принять. Не дай бог, не доживет она, Аглая, до инициации внучки, и пропадет их семейный дар. Дочь – то ли жива, то ли сгинула, долго ли в военном походе до беды.
Вот, сидит ее кровиночка у окошка, пригорюнилась, вестей ждет. Перед ней подушка, булавками утыкана, коклюшки с нитками, но не работает, сидит, то ли в свои думы ушла, то ли слушает, что ветер ей нашептывает. Сильна девица, даже без инициации даром может пользоваться. Не в полную силу, конечно. Но может. И красавица писанная. Косы золотистые, каждая в руку толщиной. Адский труд в бане такие промыть, вдвоем с Глашкой с трудом справляются. Глаза, не глаза, очи, большие, голубые, как небо весеннее. Личико чистое, носик прямой, губки, как лепестки цветка шиповника. Заглядишься и пропадешь. И телом крепка, но не груба. Все, что надо кругленькое, а в поясе тонкая. Ступни маленькие, узкие, такие ножки в сафьяновые туфельки, жемчугом расшитые одевать надо, а не в валенки, как сейчас! Хорошо, что не в лапти! Ради безопасности пришлось переодеть боярышню в крестьянский груботканный сарафан, а толку? Все равно, рубаха шелковая. Не может грубую крестьянскую ткань на теле носить. Пробовали, что бы совсем в крестьянское одеться, не вышло. Натирало грубое рядно рубахи девичье тело до крови, пришлось только верхний сарафан оставить, а рубашку – шелковую.
И воспитание Анюта получила лучшее, что можно было. Не то, что некоторые барышни, что псалтырь и тот прочесть не могут, и в счете до трех путаются. И читать, и писать внучка умеет. И не только на русском, и на греческом, и на латыни, и по-франкски говорит. И математику освоила. Не только арифметику, но и геометрию, и алгебру, так что ушлым купцам ее не обмануть. Добрая хозяйка будет. По знатности рода следовало бы им, боярам Воеводиным, в Москве, в Думе царской заседать, да оплошали их предки в свое время. Связались с окаянной Марфой, Новогородского посадника женой, что хотела Новгород под руку литовских латынян отдать. Спохватились, да поздно. Жизнь и богатства сохранили, но в опалу попали. Запретил им Великий Государь Иоанн III из земли Новгородской выезжать, так и сидели в своих вотчинах и в правлении сына его, Василия, и в грозное для бояр время Государя Иоанна IV. Может, оно и к лучшему вышло. И жизни сохранили, и достаток. И в окаянное время Бориса, и самозванца Дмитрия уцелели. Но, когда кличь по всей Руси кинули, не стал боярин Воеводин отсиживаться, собрал малую дружину из холопов, к военному делу пригодных, и пошел с князем Пожарским ляхов из Москвы выгонять. Почитай почти два года вестей нет.
Предавшись воспоминаниям, не заметила старая боярыня, как темнеть стало. Нет, видно Гашка не решилась идти обратно в пургу, заночевала у родни в деревне! Умная девка. И родом из здешних мест. Не пропадет! Темнеет. Лучину, что ли засветить? Нет, лучше не надо, огонек далеко виден будет, еще накличет лихих людей. Пока видно все, а Анюта все равно работать при лучине не станет, глаза бережет, умница. Завтра пурга стихнет, окошки от снега отряхнем, вот и будет вся работа видна. Богаты Воеводины, вон, муж покойный даже охотничью избушку, для увеселения поставленную добротную срубить велел, даром, что только горница, да сени, всю зиму пересидели, не мерзли. И даже в окошки приказал стекло заморское вставить, мелкое, мутноватое, но стекло, не слюду. Так что и зимой светло. И свечи у них есть, только берегут их. Мало осталось, вечерами по-крестьянски лучину жгут. Вспомнился Аглае муж, покойный. Вначале красивым парнем, что приехал с отцом своим по делу к ее батюшке, да и увидел случайно молодую девицу, хозяйскую дочь качающуюся на качелях, на лугу за усадьбой. Полюбил, посватался. Родители согласие дали. Роды равные, да и даром Бог ни тех, ни других не обошел. У Вындиных по женской линии, у Воеводиных – по мужской. Ведьма и чародей. Свадьбу сыграли. Хорошую жизнь прожили. Да только пережила Агафья своего мужа. Здесь же, на Ландском озере несчастье случилось. Налетел летом ветер, пошел дождь, и стал тонуть утлый челн с рыбаками из Рыбежки. Боярин хорошим хозяином был. Сам поплыл в своей ладейке спасать убогих. Спасли, но продуло старика в сырой одежде, от легочной болезни сгорел за три дня. Не помогло ни ведовство жены, ни свои способности. А дочь, Анастасия, тоже по любви замуж вышла, но за родича, тоже Воеводина, из младшей ветви. Рыбежку с окрестностями в приданое отдали. С трудом разрешение церкви получили, троюродных обвенчать. Может, поэтому и внучек слабоват здоровьем вышел! А вот Анюта, как на подбор, и здорова, и дар будет посильнее, чем у бабки!
Что-то внучка насторожилась! Нужели Гашка все-таки вернулась? Не побоялась⁉ Или все же вороги? Что делать? Стара стала, не чую уже, кто к избушке подходит – друг, или лиходей!
Глава 2
Княжич Михаил, младший сын князя Муромскго, древнего и уважаемого рода, считал себя счастливчиком. Родители любили младшенького, последыша, рожденного, когда казалось, что женский век княгини уже подошел к концу, 40 с хвостиком бабе было. Отец был доволен, опять мужскую силу показал. Миша был в семье двенадцатым. Рожать принято было много, не все детки доживали даже до трех годочков! А у Муромских выжили все! Никто ни болезнь моровую, детскую не подцепил, ни в речке, купаясь не утонул, ни с коня не упал, все выжили! Восемь сынов и четыре дочки, все как на подбор, сильные, красивые. Богатыри! Девки заглядываются. Одна беда – если всех имениями богатыми оделить, то обеднеет род Муромских, измельчится! Конечно, родовые вотчины старшому отойдут, Даниилу, Даньке, он сейчас родителю в управлении помогает. Да и двум следующим по хорошему городку выделить можно, не обеднеют! Но это трем, сзади еще пять! Да и дочерям приданое нужно такое, что бы не стыдно было. Земли в приданое раздавать не стал, назначил золото, каменья самоцветные, ну и прочий приклад – ткани дорогие, перины пуховые, посуду драгоценную. И так всех расхватали. Ценный товар! Шутка ли, мать двенадцать детей родила, выкормила, ни одного не потеряла, значит, дочери тоже добрыми женами станут. Наследников родят. Полюшку, младшенькую, выдали, как раз перед кончиной последнего государя законного, Федора Иоанновича. Потом уже спокойные времена закончились. И остались младшие мальчишки, пятеро, не пристроенные.
Надо парней пристраивать, а куда? Раньше таким знатным отрокам был хороший путь – на службу государеву. Нет, не служивым дворянином, которому что царь дал, тем и богат, по деревеньке он каждому все же наскреб, князья как-никак! Да где того царя взять? Борису служить что ли⁈ Безродному, трон в обход более знатных семейств подло захватившему? Вон, Шуйские ближе родня к почившему Федору! Не жаловал царь-выскочка родовитых. Соперниками считал. Романовых, хоть и дальнюю родню царского рода, и то в заговоре и воровстве обвинил и всех мужчин в монахи постриг, с женами. И в ссылку! Там часть царских родичей и померла. Крохи от сильного рода остались. И то, Федор – Филарет в монашестве в плен к полякам угодил, отказался грамоту о передаче престола Московского польскому Владиславу, королевичу, подписывать, если тот в православие не перейдет. Вернется ли, неизвестно. Сынок его у родни, сиротой при живых родителях маялся. Хорошо, хоть мать из ссылки вернули, взяла сына под крыло. Вот и четвертый княжич Муромский тоже постриг принял, но по своей воле. Теперь инок Симеон. Начал прислуживать Филарету, как тот захворал, выходил, так при нем и остался. Тревожно, выживет ли в плену у латинян! Да и дар ему достался, слабый, правда, но у латынян и со слабым даром на костер отправляют! Трое младших в военное дело пошли. Предпоследний у князя Пожарского в учении оказался, двое постарше свои дружины на отцовские деньги собрали, вооружили, и тоже с князем на Москву пошли, честь и славу добывать.
Мишенька остался, последыш. Названный в честь предка, пресвятого Михаила, сына Константина Муромского, отдавшего жизнь за примирение горожан и князя. Мальчишка вырос при матери, которая долго не отпускала баловня от своего подола, оказался сильным чародеем, видимо, спящий в семье до времени дар перешел к мальчишке. Образование ему дали хорошее, да он и сам стремился к знаниям, нашли и старого чародея, обучить чароплетству.
Только в 12 лет забрал отец Мишу от матери, учить мужским наукам – как мечом владеть, как дружиной командовать, однако умом понимал, что образованному мальчишке прямой путь на государеву службу, в посольский приказ. Да только время смутное, ни посольства, ни приказа. Однако, как Москву освободили, появилась надежда. Собрали всенародный Собор, царя выбирать. Долго спорили, и наметили сына Филарета, Михаила, Мишеньки тезку. Сыграла роль, конечно, тут личность отца, да и родство с угасшей царской династией. Слабенькое, дальнее, но все же лучше, чем ничего.
Филарет из плена письмецо передал ближним людям. Попросил найти наставников для отрока, жил неприкаянным, по родственникам, грамоту еле-еле осилил, надо подобрать кого посмышленей, что бы увлек сына науками! И выбор пал на Михаила Муромского. Род достойный, однако не на виду, претензий на большую власть нет, опять же трое святых в роду, от Владимира киевского род числят. И отрок образован, три языка знает, не считая латыни и греческого. Да и старше Михаила Романова всего на два года. Мать, Ксения, в монашестве Марфа, одобрила. Княгиня Муромская, Наталья, с ней поговорила, обещала Марфа ей беречь второго Михаила, как своего. Познакомили. Отроки друг другу понравились. Да началась вокруг претендента подозрительная возня в Москве, и увезла Марфа обоих отроков от греха подальше, в Костромскую вотчину Романовых, им возвращенную.
Отроки – тезки подружились. Марфа что бы различали, кого она кличет, стала звать по отчеству – Михаил Федорович, и Михаил Контантинович. Много времени проводили вместе. Михаил Романов радовался обретенному другу, раньше у него, сына ссыльных, друзей не было. Равные по происхождению сторонились опальных бояр, а худородных родня до него не допускала. Михаил – старший понял свою роль правильно, постарался увлечь тезку чтением, осторожно к письму приучить, что бы хоть свою подпись красиво написать умел, объяснял, как важно уметь прочесть документ не только печатный, но и писцом писанный. А вдруг подпишет то, что ему писец прочтет, а в документе на бумаге совсем другое, и казнят по его подписи хорошего человека, да вот хоть друга Мишу! О выборах царя Миша с ним не заговаривал напрямую. Михаил Романов боялся этого до дрожи, да и мать его то молилась, что бы участь сия ее Мишеньку миновала, то в разговоре со своими девушками планы рассказывала, как она править при сыне будет, пока муж далеко. Миша о ее планах знал все, недаром почти всех девушек своим вниманием почтил. Лукавая была Марфа, бывшая Ксения Шестова, по мужу Романова. Кроме Миши Муромского, приставила к сыну племянника своего, Бориса Салтыкова, молодого человека больших амбиций. Но был он старше обоих Михаилов больше, чем на 10 лет, заносчив и горд, так сердечным другом Мише Романову, в отличие от тезки, не стал. Очень был чувствителен Миша к чужой заносчивости. Да и упрям порядочно. Если что решил – не переупрямить, даже матери. Только напрямую не конфликтовал, притворялся послушным сыном, на малые уступки шел, в результате все поворачивал по-своему. Миша Муромский на прямой конфликт с Салтыковым не повелся, умен был, все его промахи видел, и иногда, в нужный момент другу Михаилу напоминал. Умел Миша интриговать, да и дар помогал. Волшебство, если его во-время применить, большую пользу оказать может. Например, почувствовать угрозу неминуемую. Так убедил Миша Марфу, что ненадежна их костромская отчина, много народа на ее Мишеньку ножи точит, и уехали они в Ипатьевский монастырь в Костроме, под защиту высоких стен.
Наконец, в первой половине месяца березозола (марта), приехали послы от Собора, объявили весть, что избран Михаил Федорович царем всея Руси! Миша заметался, не зная, что ответить. Марфа, как всегда, лукавить стала, сутки возражала, но Мишу друг ободрил, да и Борис, видя впереди блестящее будущее, помог. Марфа, для виду повозражала, но благословила сына принять царский венец! Послали гонца. Стали к отъезду в Москву готовиться. Но снова заупрямился Миша – потребовалось ему перед иконой Тихвинской Божьей матери помолиться, испросить у нее благословления на царство. Миша, друг, рассказал ему как-то, что Иоанн Грозный молился иконе перед казанским походом, и потом взял неприступный город. Мать возражала, и, что шведы под монастырем шастают, и припомнила недавний рейд поляков, когда спасло их чутье Миши Муромского и самоотверженность старосты Сусанина, заведшего отряд ляхов в непроходимые дебри, где они и померзли. Но Михаил уперся.
Друг Миша, видя тупик, как всегда нашел решение. Развернул перед дружком карту, и подсказал выход. С маменькой не ругаться, поехать, как решила она, через Ярославль, Углич, в городке Калязин, на Волге, не сворачивать на тракт, ведущий к Троице-Сергиевской лавре, а потом на Москву, а заявить, что хочет ехать через Тверь, по Волге. Благо весна холодная и Волга еще не вскрылась ото льда. Чуть дальше Калязина, есть городок Кашин, от него тракт на Бежецк, и дальше на Устюжин, городок с железными промыслами, его, Мишино, наследство. Отсюда по ярославскому тракту прямой путь на Тихвин! По самому тракту можно не ехать, проберутся по обочинам, лесами, да и чутье Мишино никто не отнимет. А от Тихвина или на Тверь, или в Новгород, по Волхову, если не вскроется. А уже оттуда на Москву. Марфа позже выезжает, скажешь, что устал и хочешь в Калязине, тихом городке, передохнуть сутки. Салтыкова ушлем вперед, путь проверить, и доложить о приезде. Пусть через Лавру едет, там короче!
Если честно, надеялся Миша, что устав от дороги, Михаил передумает, и изберет путь полегче, но не учел упертость молодого друга. В Калязине, услав надутого от собственной важности Салтыкова «торить» дорогу, Михаил отдыхать не стал, поднял дружину, настроившуюся хорошо погулять вечером, и, без отдыха приказал свернуть на Бежецк. Благо, путь наезженный, обозы с железом постоянно идут.
Глава 3
– Бабушка! – прислушавшись к завыванию ветра вдруг воскликнула Анюта – послушай, кто-то «помогите» кличет!
– Что ты, девонька, не блажи, только ветер завывает!
– Нет, бабушка, это человек! Вот, еще, неужто не слышишь? Ты же полноценная ведьма, не то, что я, всей силой владеешь!
– Ох, Анюта, стара я стала! Только и мечтаю, как бы до солнышка дожить, старые кости погреть в последний раз! Тебе надо мою силу передать, этим и живу. Мой Юрочка давно меня ждет.
– Бабушка, не говори так, на кого ты меня оставишь! Все разъехались, папенька с братиком и маменькой на войну ушли. Никого у меня не останется! Налетят дядьки-тетки, братья-сестры отцовские, растащат все наше добро, предками накопленное, станусь я сиротой у них в приживалках! Послушай, передай мне силу? Я приму, не испугаюсь!
– Да то-то и оно, что не может девица невинная силу ведьмовскую принять!
– Так что делать, бабушка? Не с мужиком же деревенским честь девичью терять? Не пойду на это даже ради родовой силы.
– И правильно, не перейдет наша сила к девице, с первым встречным честь потерявшей. Только с венчанным мужем, после как вокруг аналоя обведут, кольцами обменявшись. Так наша прародительница постановила. Мы ведьмы чистые, белые. Для спасения людей сила нам дана, не то, что черные вредительницы! Вот, весна придет, поедем в Тихвин, отгонят, небось от него ворогов, защитит свою обитель пресвятая Богородица, и сыщем там тебе мужа, лучше бы с даром, а нет, так и простой подойдет. Дар у наших женок сильный, и без мужней силы для ворожбы достаточен.
– Ой, бабушка, послушай, снова зов слышен, уже близко!
– Погоди-ка, плат надену, и ты голову покрой, шубку надень, да топор возьми! Жаль, что Гашки нет. Девка здоровая, двух мужиков стоит! Да не зевай, что не так, топором по лбу, и все разговоры.
– Бабушка, лихие люди сами бы уже в дверь ломились! Помощь кому-то нужна! Открывай двери!
По тракту до Устюжны добрались за полтора дня. Ночевали в Бежецке, городской голова встретил с почетом, вести до него уже дошли. Выспались в тепле, новости узнали. Шведы сейчас стоят у Грузина, что на Волхове, ждут своего прынца, которому кто-то русский престол обещал, даже православие решил, нехристь, принять. В Тихвине небольшой гарнизон, в основном сидят в недостроенном Введенском монастыре, кстати, девичьем. Монашек портят. В основную святыню не суются, и паломникам не мешают, так что тихо, без шума и пышности проехать можно. По Ярославскому тракту мало кто ездит, но беречься надо, шайки мародеров и провиантские команды шведов иногда шалят. Шведы оголодали, местные старшины продовольствие не поставляют, их прынца не признают. Да и поляки недобитые иногда попадаются. Так что проехать можно, но с опаской и осторожностью. Так что зря Миша Муромский надеялся, что отговорят местные жители его друга ехать дальше, только воодушевили рассказами о чудесах, что у иконы происходят. Еще более интерес разожгли. К ужину в Устюжном были. Мишу Муромского с поклонами встретили, как барина. Хлеб-соль поднесли. Царя будущего не узнали, за приживальщика приняли. Тот не обиделся, подмигнул другу – чем меньше узнают, тем спокойнее. Пусть считают, что княжич свое наследство проверить решил, заодно и чудотворной иконе поклониться. Переночевали опять с удобством, Миша пораньше сбегал, на дело железное посмотрел. Что же, печи дымятся, молоты стучат, мехи мальчишки раздувают, плавят руду. Потом молотом из крицы сырого железа шлак выбивают. Не стоит дело. Времена лихие, железа много требуется. Муромским – доход.
По тракту ехали уже с опаской, голова устюженский выделил княжичу еще десяток дружинников княжеских, что промысел от лихих людей охраняли, с фузеями, так что народу прибавилось. Михаил обещал, как обратно до Твери доедет, в Новгород решили не ехать, шведов опасаясь, вернет бойцов обратно, наследство охранять. По тракту до погоста Усадище-Дыми ехали спокойно, пару раз натыкались на мелкие группы оборванцев, не поймешь какого роду, но те, видя хорошо оборуженную дружину, не решались напасть и сами куда-то разбегались. Так что Миша уже считал, что их авантюра закончится хорошо, но не тут-то было! У деревни Острочи, когда до Тихвина было рукой подать, нарвались на большой отряд, провиантская команда шведов, из Тихвина. Почти регулярные войска. Видимо, неспроста те мелкие группки по дороге встречались, разведывали. Потому что устроена была настоящая засада. Видимо, сообщили кому надо, что знатный боярин на богомолье едет. Знатный, богатый, раз с охраной, значит, ценный приз. Выкуп от родни хороший взять можно! Слава Богу, что о другом Михаиле пока ничего не знали, потому что береглись, старались в полон взять бояр, а не убивать. Знали бы о Михаиле Федоровиче, убить бы постарались, что бы путь своему прынцу расчистить! Сеча была знатная, если бы не фузилеры, не отбились бы. Воевода, что дружиной командовал, Муромскому крикнул:
– Не лезь в драку! Спасай Михаила!
Подхватил Миша поводья коня царского, и метнулся на север, через замерзшую реку Тихвинку, в глухие леса. Да попала в его коня стрела вражеская. Упал жеребец с всадником. А противник уже нагоняет! Хлопнул Михаил коня царского по крупу, приказал двум воинам уводить Михаила в лес, подальше, а он отобьется, чары помогут. Но врагов набежало больше, чем он рассчитывал. Вначале мечом рубился, потом чарами кидаться стал, а когда понял, что не справится, совсем умирать собрался, вдруг вынеслись из леса трое всадников, разогнали толпу врагов, прибодрился, огненную магию подключил. Выложился до конца и сознание потерял. Очнулся перекинутым через седло коня. Которого тезка сквозь сугробы подтаявшие за повод тащил. Уже темнело. Мартовские дни, хоть и удлинились, а все равно, короткие.
– Миша, жив?
– Как видишь. Сам-то как?
– Очухался. Где мы?
– А черт его знает! На север ушли, далеко ли, не знаю, три часа уже тащу коня в поводу. Лес, сугробы хоть и подтаяли, но все равно, тяжело. Надо подальше от места битвы уйти. Трупы, кровь.
– Страшно?
– Не страшно, опасно. Весна поздняя, волки голодные, набегут на кровь. А нам и оборониться нечем! Вот, ищу, где на ночь остановиться можно. Жилья здесь на много верст, видимо, нет. Боялся, что ты умер. Теперь, раз жив, выберемся. Давай я тебя сниму! Конь устал, корма нет, а без него совсем пропадем!
– Подожди, там видишь, темное пятно, ельник, наверное. Лапник наломаем, ложе устроим. Одежда не промокнет от талого снега, вот и переночуем. Коня только покрепче привяжи, я встать попытаюсь. Надо же, выложился до обморока. Слышал, что так при большом расходе чар бывает, но у меня первый раз.
Приют нашли под большой елью. Михаил, несмотря на слабость, помог усталому тезке наломать большую кучу лапника. Коня привязали. К сожалению, вьюк оторвался во время битвы. И у Миши Романова шапка с головы потерялась. И оказалось, что оба ранены. Будущему царю бок пропороли острием меча, слава Богу, по ребрам скользнул, ни в грудь, ни в живот не прошел. Муромскому из шведского хитрого оружия – арбалета плечо пробило, высоко, крови много натекло, поэтому и сил на чары не хватило. Коня расседлали, привязали, седло отложили в сторону, а потник и вальтрап бросили на еловые лапы, улеглись в обнимку, что бы теплее было. К ночи подморозило, но не сильно, переночуют, плохо, что ветер подниматься стал, плохой признак. Заснуть не могли. Ветер шумит, все кажется, что слышны чьи-то шаги. От потери крови морозит. Да и есть хочется, если честно. И вдруг оба вздрогнули. Вдалеке раздался волчий вой. Заржал испуганный конь, рванулся, оборвал поводья, привязанные к стволу деревца, и поскакал куда-то в лес, не слушая криков. Лишились они средства передвижения! Теперь только свои ноги. Под утро мороз только усилился. Небо заволокли тучи. Полетели первые, пока редкие снежинки. Мишу Романова бил озноб. Муромский усиленно старался вспомнить карту. Ясно было – одни, раненые, в непроходимом лесу, без еды, если не найти жилья, они погибнут. Или замерзнут, или зверье разорвет. Кажется, на севере, у озера, была деревенька. Только сколько до нее, один Бог знает.
– Миша, скажи, ты точно на север шел?
– Старался, если запад слева, а там солнце садилось, то север прямо. Ты так меня учил!
– Так. Только… – остальное про себя подумал, не стал Мишу пугать, – «весна только началась, дни еще короткие, солнце ближе к северу садиться, если Миша поправку не взял, то они сильно на восток уклонились, а деревенька больше на северо-востоке, как бы мимо непроскочить, надо больше на восток брать»!
– Что?
– Ладно, нормально все! Ты что дрожишь? Замерз?
– Немного. Сейчас бы чаю горячего!
– Да, с пряниками и пирогами! Забудь. Если я правильно карту помню, и она точная, то на север чуть к востоку деревня должна быть. Название смешное, Рыбка, или Рыбешка. Наше спасение в том, что бы до нее дойти. Так что зубы сжимаем и вперед!
– Миша, а может, лучше назад? К тракту? Может, кто из наших уцелел!
– Ага, прямо к волчьей трапезе, на десерт! Они теперь долго не уйдут от добычи. Если, конечно, лесной хозяин, топтыгин еще не проснулся. Все-таки март, берлога подтаяла, тогда мы ему на закуску прибудем. Или шведам на радость. Целый будущий царь и княжич при нем! Да и далеко ты от тракта ушел. За целый день. Пошли, дольше сидим, меньше шансов к темноте хотя бы до озера дойти. Деревня на озере стоит, проточном. Значит, рыба не дохнет зимой, значит, рыбачат мужики! Вставай, пошли, а то погода портится!
Небо заволокло тучами, солнца не видно, пришлось ориентироваться по лишайникам на стволе и по проталинам у стволов. Миша вспомнил отцовскую науку. Не зря он его в лес на охоту брал, и как в лесу не плутать объяснял! Наметил путь на север и чуть-чуть на восток, взял ориентир, что бы лешак кругами водить не стал, и пошли потихоньку. Снегопад все усиливался. Начиналась настоящая пурга. Миша Романов брел еле-еле, он на него не злился, помогал. Вчера, пока он без сознания валялся, на спине коня, тот вон сколько верст по чащобе прошагал. Устал с непривычки, но виду не показал, друга не бросил. А то, что пурга началась, так это неплохо. Их следы заметет, враги не найдут. То, что их отряд отбиться сумел, он не верил. Ополченцы против регулярного войска! Так и ползли, пробираясь через бурелом, увязая в сугробах, сколько времени прошло, неизвестно. Сбились с пути, или нет, тоже. Кругом непролазная чаща. Признаков близкого жилья никаких. Все-таки, около деревень и валежника меньше, и сухостоя, мужики на дрова рубят. А вокруг один лесоповал. И небеса как взъярились, снег все гуще и гуще, ветер резкий, снегом в лицо бьет, и холодает, будто и не март. Михаил, тезка, шел, шел, не жаловался, удивительно даже, совсем ведь домашний мальчишка! Но вдруг резко встал, зашатался и осел прямо в очередной сугроб.
– Миша, ты что?
– Все, друг, не могу больше. Извини, оставь меня здесь, где-нибудь, под приметным деревом. Дойдешь, вернешься с мужиками. А то вместе сгинем!
– Ты что удумал? Давай, поднимайся, пошли, не будь бабой! Дойдем!
Михаил лежал неподвижно, будто не слышал Его била крупная дрожь.
Муромский тряхнул его, перевернул, лицо красное, потное, а самого озноб бьет. И горячий весь! Заболел. Попытался потрясти, нет реакции, только забормотал что-то неразборчивое. Михаил прислушался:
– «Мама, не буди, я сегодня службу пропущу, голова болит, и холодно»!
Бредит! Заболел! Господи, пропали! Он идти действительно не может, у него жар! А я его не брошу! В такой снегопад все следы заметет, потом не найти, так и сгинет. Надо тащить! Как? С собой ни ножа, ни меча, нечем лесины на волокушу срубить. Да и сбрую конскую они бросили, что бы тяжесть не тащить, не до нее было. Михаил в отчаянии сел прямо в снег, обхватив руками голову. Все, конец.
Сколько он просидел, не понял. Но очнулся, когда почувствовал что-то неправильное в порыве ветра. Принюхался, точно! Ветер пах дымком. Слабым, еле заметным, но дымком! Значит, люди в той стороне! У него как бы проснулись новые силы. Он попытался поднять Михаила, бесполезно! Тогда решился. Скинул с себя шубу, перекатил на нее бредящего Михаила, надел ему на голову свой уцелевший треух, не дай Бог, голову простудит, мозговая горячка начнется! Перехватил полы, и потащил тяжелое тело против ветра. Дымок становился все отчетливее, но силы таяли. Открылось кровотечение в раненой руке. Запах дыма есть, но впереди все такой же густой лес! Наконец, показалась полянка. Но ни огонька, ни следов! Миша уже полз из последних сил. Упал, и почувствовал, что уже не встанет! И он закричал в отчаянии. Вдруг услышат? Но вой ветра заглушал все звуки, уносил его жалкий крик в другую сторону. Тогда он прополз, подтягивая свой груз еще несколько метров, впереди уже ясно виделась большая тень. Жилье! Люди! Спасение! Но сил уже не было. Там, совсем рядом убежище, тепло, но до него не доползти! И утром, люди, явно боящиеся выглянуть и посмотреть, кто к ним приполз за помощью, найдут два трупа, занесенных снегом. Он снова закричал, хоть горло и саднило и получался больше хрип, чем крик, и снова пополз к такому близкому спасению. До крыльца, уже отчетливо видимого в сумерках, оставались считанные сажени. Так близко, и так далеко! Он даже не сообразил оставить Михаила, доползти одному и постучать! Выпустить полы шубы казалось ему невозможным! И тут дверь в избушку распахнулась и на пороге появилась тень. За ней вторая.
