Текст книги "Тиран, я требую развод! (СИ)"

Автор книги: Элайра Вэлморн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)

Глава 9

Сцена в библиотеке оставила после себя горькое послевкусие, похожее на привкус пепла во рту. Я победила в той маленькой стычке, унизила Лиану, в очередной раз вывела Эдвина из его ледяного равновесия. Но эта победа не принесла ни радости, ни удовлетворения. Она принесла лишь гнетущее осознание того, что я завязла. Завязла в этой грязной, липкой паутине чужих эмоций, в болоте его извращенной одержимости. Каждая моя провокация, каждый дерзкий выпад не рвал цепи, а лишь затягивал их туже. Он не ненавидел меня больше. Он… хотел меня больше. И это было в тысячу раз страшнее.

Мне нужен был воздух. Отчаянно, как утопающему. Воздух, не пропитанный запахом пыльных книг, дворцовых интриг и его ледяного, собственнического взгляда. Мне нужно было почувствовать себя живой. Не королевой Ки-рией, не злодейкой из романа, а Кариной. Той Кариной, которая когда-то умела радоваться простым вещам: ветру в лицо, скорости, усталости в мышцах после хорошей тренировки.

И я вспомнила. В прошлой, такой далекой и почти нереальной жизни, у меня была одна страсть. Лошади. Я не была профессиональной спортсменкой, нет. Но с пятнадцати лет я все свободное время проводила на конюшне на окраине города. Я чистила денники за право лишний час посидеть в седле. Я знала запах сена и конского пота лучше, чем аромат французских духов. Я знала, как найти подход к самому норовистому жеребцу, как заслужить его доверие, как стать с ним одним целым. Это было мое место силы. Моя свобода.

И здесь, в этом зеленом аду, у меня тоже были конюшни. Королевские. Огромные, знаменитые на весь континент. И в воспоминаниях несчастной Кирии они были местом страха. Эдвин был великолепным наездником, и одной из его жестоких забав было заставлять свою неумелую, боящуюся лошадей жену сопровождать его на охоте, где он наслаждался ее ужасом и унижением.

Но я была не Кирия.

Эта мысль, простая и ясная, стала моим спасательным кругом. Я не просто пойду на конюшню. Я покажу им. Я покажу всем этим надменным аристократам, этому жестокому тирану, и, в первую очередь, самой себе, что я не слабая, дрожащая жертва.

Решение было принято. Утром, отказавшись от завтрака, я велела ошарашенной Лине принести мне костюм для верховой езды. Разумеется, гардероб Кирии не предполагал ничего подобного. Пришлось импровизировать. Мы нашли какие-то плотные рейтузы, которые она надевала под зимние платья, и простую, но прочную мужскую рубашку из гардероба одного из пажей, которую пришлось ушивать прямо на мне. На ноги я натянула высокие кожаные сапоги. Это было далеко от элегантности, но было удобно. Практично. Я чувствовала себя воином, облачающимся в доспехи.

Мое появление на пороге королевских конюшен произвело эффект разорвавшейся навозной бомбы. Главный конюший, суровый, усатый мужчина по имени Гюнтер, который служил еще отцу Эдвина, замер с недочищенным седлом в руках и уставился на меня так, словно я была привидением. Конюхи, чистившие стойла, застыли, как соляные столпы. В воздухе повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь редким фырканьем лошадей и запахом сена, кожи и теплого навоза. Этот запах ударил мне в ноздри, и я вдохнула его полной грудью. Запах дома. Запах свободы.

– Ваше величество? – наконец выдавил из себя Гюнтер, кланяясь так неловко, будто его тело забыло, как это делается. – Чем могу служить? Его величество не планировал сегодня выезжать.

– Его величество может планировать все, что ему угодно, – отрезала я, проходя внутрь. – Сегодня выезжаю я. Оседлайте мне лошадь.

Я шла вдоль длинного ряда денников. Конюшни были великолепны. Высокие потолки с дубовыми балками, широкие проходы, вымощенные камнем, идеальная чистота. В каждом деннике, на золотистой соломе, стояли породистые, холеные животные. Арабские скакуны, фризские тяжеловозы, ахалтекинцы с их неземным, металлическим блеском шерсти. Это было настоящее сокровище.

Гюнтер семенил за мной, явно не зная, что делать.

– Конечно, ваше величество. Я прикажу оседлать вам Белую Лилию. Она очень спокойная кобыла, как раз для дамской прогулки.

Я остановилась у денника, из которого на меня смотрела изящная белая кобылка с кроткими, влажными глазами. Она была прекрасна. И она была абсолютно не тем, что мне нужно.

– Нет, – сказала я. – Я не собираюсь на «дамскую прогулку». Мне нужна настоящая лошадь.

Я пошла дальше. Я проходила мимо денников, заглядывая в глаза их обитателям. Я видела в них силу, грацию, ум. Но я искала что-то другое. Я искала вызов. Я искала родственную душу – такую же неукротимую, загнанную в клетку, полную ярости и огня.

И я ее нашла.

В самом дальнем, угловом деннике, отделенном от остальных более толстыми решетками, стоял он. Вороной жеребец. Огромный, с рельефными, перекатывающимися под атласной кожей мышцами. Его грива была длинной, спутанной, как у дикого мустанга. И его глаза… они горели красными углями на фоне иссиня-черной шерсти. В них не было ни капли покорности. Только ярость. Чистая, первобытная ярость.

Когда я подошла, он забил копытом, и звук удара о каменный пол гулко разнесся по конюшне. Он оскалил зубы, прижал уши и издал низкий, угрожающий звук, от которого у конюхов за моей спиной по коже побежали мурашки.

– Кто это? – спросила я, не отрывая от него взгляда.

Гюнтер побледнел.

– Ваше величество, это… это Демон. Мы зовем его так. Его привезли в подарок королю из диких степей на юге. Но он… он неукротим. Он никому не позволяет приблизиться. Он покалечил троих лучших наездников. Даже его величество… – конюший осекся, поняв, что сболтнул лишнего.

Даже его величество. Значит, Эдвин тоже не смог его подчинить. Идеально.

– Я поеду на нем, – сказала я тихо.

Наступила такая тишина, что было слышно, как муха бьется о стекло. А потом Гюнтер рассмеялся. Нервным, лающим смехом.

– Ваше величество, это невозможно! Он убьет вас! Это не лошадь, это дьявол во плоти!

– Оседлайте его, – повторила я, и в моем голосе зазвенел лед.

– Но я не могу! Я не могу рисковать вашей жизнью! Король отрубит мне голову!

– Если ты немедленно не выполнишь мой приказ, голову тебе отрублю я, – прошипела я, поворачиваясь к нему. – Прямо здесь и сейчас. Ты главный конюший или трусливый щенок?

Мой взгляд, должно быть, был страшнее, чем взгляд Демона. Гюнтер сглотнул, отступил на шаг и, бросив на меня полный ужаса и отчаяния взгляд, махнул рукой своим помощникам.

– Вы слышали королеву.

То, что началось потом, было похоже на цирковое представление с элементами корриды. Четверо дюжих конюхов с опаской приблизились к деннику. Демон метался внутри, как ураган, лягался, пытался укусить. Они пытались накинуть на него уздечку, но он срывал ее. Крики людей, яростное ржание коня, стук копыт – все смешалось в один оглушительный гул.

Я стояла и молча наблюдала. Я видела их ошибки. Они действовали силой. Они кричали. Они боялись его, и он это чувствовал. Он отвечал на их страх своей яростью.

– Стойте! – крикнула я так, что все замерли. – Оставьте его. Уйдите все.

Они недоуменно посмотрели на меня, но подчинились. Гюнтер хотел было возразить, но я испепелила его взглядом.

Когда они отошли на безопасное расстояние, я медленно, очень медленно, подошла к деннику. Демон все еще тяжело дышал, его бока вздымались. Он смотрел на меня своими налитыми кровью глазами, готовый к новой атаке.

– Привет, красавчик, – сказала я тихо. Мой голос был спокойным, ровным. Я говорила с ним не как с животным, а как с равным. – Ну что, они тебя достали, да? Думают, раз ты в клетке, то можно делать с тобой все, что угодно?

Я говорила, а сама медленно протягивала руку к решетке. Не пытаясь его погладить. Просто показывая ему свою ладонь. Демон фыркнул, отступая вглубь денника.

– Я знаю, каково это, – продолжала я так же тихо. – Жить в золотой клетке. Когда все вокруг ждут от тебя только одного – покорности. Когда пытаются тебя сломать, подчинить. Но мы ведь с тобой не такие, правда? Мы не сломаемся.

Я не двигалась. Я просто стояла и говорила. Я рассказывала ему о ветре, о свободе, о бескрайних полях, где можно нестись во весь опор, забыв обо всем. Я говорила не словами, а эмоциями. Я делилась с ним своей тоской, своей яростью, своей жаждой свободы.

И он начал слушать. Он перестал метаться. Он наклонил голову, и его уши, до этого плотно прижатые, чуть-чуть приподнялись. Он смотрел на меня уже не с яростью, а с любопытством.

Он медленно, очень осторожно, шагнул ко мне. Он вытянул шею и ткнулся своими бархатными губами в мою протянутую ладонь. Его дыхание было горячим. Я почувствовала, как по моей руке пробежала дрожь. Но не от страха. От восторга.

– Вот так, мой хороший, – прошептала я. – Вот так.

Я медленно открыла засов денника и вошла внутрь. Гюнтер за моей спиной издал сдавленный стон. Я знала, что рискую. Один неверный шаг, один резкий звук – и он мог меня убить. Но я не боялась. Я чувствовала его. Я понимала его.

Я подошла к нему и мягко провела рукой по его мощной шее. Он вздрогнул, но не отшатнулся. Я почесала ему за ухом, там, где он не мог достать сам. Он прикрыл глаза и издал тихий, почти довольный звук.

Я взяла уздечку, которую бросили конюхи. Я не стала набрасывать ее силой. Я просто показала ее ему, дала обнюхать. А потом спокойно и аккуратно надела ее на него. Он не сопротивлялся.

Когда я вывела его из денника, на конюшне стояла гробовая тишина. Все смотрели на меня, как на чудо. Гюнтер крестился.

– Седло, – сказала я.

Мне принесли тяжелое, богато украшенное седло Эдвина. Я поморщилась.

– Нет. Слишком тяжелое. Дайте простое, для выездки. И без мундштука.

Они принесли легкое кавалерийское седло. Я сама проверила все подпруги, сама подогнала стремена. А потом, не пользуясь помощью, легко, одним движением, вскочила в седло.

В этот момент Демон снова взбунтовался. Он почувствовал на себе вес всадника и инстинкт взял свое. Он взвился на дыбы, пытаясь меня сбросить. Я крепко вцепилась коленями в его бока, вцепилась пальцами в гриву, наклоняясь к самой его шее.

– Тихо, тихо, мальчик, – шептала я ему в ухо. – Это я. Все хорошо. Мы просто погуляем.

Он опустился на все четыре ноги, но тут же понесся вперед, к распахнутым воротам конюшни. Он мчался, как ветер, пытаясь вырваться, стряхнуть меня. Он петлял, резко тормозил, снова срывался в галоп. Это была проверка. Последняя проверка.

Я не боролась с ним. Я не тянула поводья, не пыталась его остановить. Я стала его частью. Я двигалась вместе с ним, предугадывая каждое его движение. Я позволяла ему выплеснуть свою ярость, свою панику. Я просто была с ним.

Мы вылетели во двор замка, а оттуда – в поля. И там, на просторе, он, наконец, сдался. Его бешеный галоп перешел в ровную, мощную рысь. Он больше не пытался меня сбросить. Он принял меня.

И тогда я почувствовала ее. Свободу.

Чистую, пьянящую, абсолютную свободу. Ветер бил в лицо, трепал волосы. Солнце слепило глаза. Под ногами проносилась земля. Мы были единым целым. Две души, вырвавшиеся из клетки. Я рассмеялась. Громко, счастливо, как не смеялась уже целую вечность. Я забыла о том, кто я. Я забыла об Эдвине, о Лиане, о разводе. В этот момент была только я, конь и ветер.

Мы долго носились по полям. Я позволила ему набегаться вволю. Когда он, наконец, устал, и его бока покрылись пеной, я повернула его обратно к замку.

Мы возвращались шагом. Усталые, но умиротворенные.

И когда мы въезжали во двор, я увидела его.

Он стоял на балконе своих покоев. Один. Темный, неподвижный силуэт на фоне серого камня. Он не мог не слышать моего смеха, не мог не видеть моего сумасшедшего полета. Он стоял и смотрел на меня.

Я остановила Демона прямо посреди двора и подняла голову, встречая его взгляд. Расстояние было слишком большим, чтобы разглядеть выражение его лица. Но мне это и не было нужно. Я чувствовала его взгляд на себе. Тяжелый. Пристальный. И в нем не было гнева. В нем было то самое, что я видела в библиотеке. Понимание. И что-то еще. Что-то похожее на удивление. На потрясение.

Он увидел не истеричную, сумасбродную королеву. Он увидел нечто иное. Силу, которую он не мог контролировать. Свободу, которую он не мог отнять.

Мы смотрели друг на друга целую вечность. Я – сидя верхом на укрощенном дьяволе, растрепанная, грязная, но абсолютно счастливая. Он – стоя в своей золотой клетке, одинокий и неподвижный, как статуя.

Я не знала, о чем он думал в тот момент. Но я знала одно. Сегодня я не просто укротила коня. Я показала ему, что меня так просто не сломать. Я вбила первый клин в его уверенность в собственной всесильности.

И это было гораздо важнее любой финансовой аферы.

Глава 10

Усталость навалилась внезапно, как только адреналин, бурливший в крови, отхлынул. Мышцы, о которых я и не подозревала, ныли тупой, сладкой болью. Все тело гудело, но это была приятная усталость. Усталость живого человека, а не запертой в четырех стенах куклы. Я сама расседлала Демона, проигнорировав робкие попытки Гюнтера и его конюхов помочь. Я долго чистила его скребницей, смывала пену с его боков, расчесывала его спутанную гриву. Он стоял смирно, доверчиво тычась мне в плечо бархатными губами. Мы заключили с ним безмолвный договор. Он стал моим единственным другом в этом холодном, враждебном мире.

Вернувшись в свои покои, я рухнула в кресло, не в силах даже позвать Лину. Я была грязная, растрепанная, от меня пахло лошадью, но я никогда не чувствовала себя лучше. Ощущение полета, свободы все еще звенело в ушах. Но оно, как яркая вспышка, лишь отчетливее подчеркивало темноту моей клетки. Я закрыла глаза, и перед внутренним взором снова встала его фигура на балконе. Неподвижная. Наблюдающая.

Что он видел? Что он понял? Мой поступок был импульсивным, продиктованным отчаянием и тоской по прошлой жизни. Но какие последствия он будет иметь? Я продемонстрировала не слабость и не истерику. Я продемонстрировала силу. Умение. Характер. А тираны не любят, когда их игрушки проявляют характер.

Весь остаток дня я провела как в тумане. Я приняла ванну, которую Лина наполнила какими-то успокаивающими травами. Я позволила ей накормить меня бульоном, потому что сил на сопротивление просто не было. Дворец жил своей жизнью, но до меня долетали обрывки слухов. Весь замок гудел. О том, как сумасшедшая королева укротила дьявольского жеребца, которого боялся сам король. Версии были одна фантастичнее другой. Говорили, что я ведьма, что я продала душу темным силам. Меня это забавляло. Пусть боятся. Страх – это тоже форма уважения.

Ужин прошел в гнетущей тишине. Эдвин, вопреки моим ожиданиям, не устроил скандала. Он вообще не пришел. Мне накрыли в моих покоях, и я ела одна, под сочувствующим взглядом Лины. Эта тишина была хуже любого крика. Она была тяжелой, полной невысказанных угроз. Он выжидал. Он обдумывал свой следующий ход.

Ночь опустилась на замок. Я отпустила Лину, сказав, что хочу побыть одна. Я долго стояла у окна, глядя на темный сад, на звезды, равнодушные и холодные. Я пыталась подготовиться. К чему? К его гневу? К новому унижению? Я не знала. Я знала лишь то, что он придет. Сегодняшний день не мог остаться без последствий.

Я надела простую ночную рубашку из тонкого хлопка, распустила волосы и легла в огромную, холодную постель. Но сон не шел. Каждый шорох за дверью заставлял меня вздрагивать. Я вслушивалась в тишину, пытаясь угадать в ней звук его шагов. Но замок молчал.

Прошел час. Другой. Я почти успокоилась. Может, я ошиблась? Может, он решил просто проигнорировать мой поступок, списав его на очередное проявление безумия? Я начала проваливаться в дремоту, когда это произошло.

Дверь в мою спальню открылась.

Она не скрипнула. Не хлопнула. Она просто отворилась. Абсолютно бесшумно.

Я резко села в постели, и сердце ухнуло куда-то в пятки. В дверном проеме, темным силуэтом на фоне тускло освещенного коридора, стоял он.

Эдвин вошел и так же бесшумно закрыл за собой дверь. Комнату поглотила почти абсолютная темнота, разгоняемая лишь слабым светом луны, пробивающимся сквозь щель в шторах.

Я замерла, боясь дышать. Мой мозг лихорадочно работал, пытаясь понять, что происходит. Это было не похоже на его предыдущие визиты. Тогда он врывался, полный ярости. Сейчас он двигался, как тень. Как хищник, выслеживающий добычу.

Мужчина не заговорил. Он просто стоял у двери, давая моим глазам привыкнуть к темноте. Я видела лишь его очертания. Высокий, широкоплечий. Он не был одет в парадный камзол. На нем была простая темная рубашка, расстегнутая у ворота, и узкие брюки. Домашняя одежда. Это почему-то пугало еще больше.

Он медленно, невыносимо медленно, пошел вглубь комнаты. Его шагов не было слышно на толстом ковре. Он словно плыл по воздуху.

Я сидела на кровати, сжавшись в комок, и наблюдала за ним, как кролик наблюдает за удавом. Я ожидала чего угодно. Удара. Обвинений. Угроз. Но он молчал.

Эдвин подошел к моему туалетному столику. Взял в руки серебряную щетку для волос. Я видела, как лунный свет блеснул на его длинных пальцах. Он повертел ее в руках, словно взвешивая, и так же молча положил на место.

Потом он подошел к гардеробу, где висело мое вчерашнее, абсурдное платье с павлинами. Мужчина коснулся ткани. Провел по ней рукой. Я не видела выражения его лица, но сам этот жест был настолько интимным, настолько собственническим, что у меня по спине пробежал холодок. Он изучал мой мир. Он вторгался в мое личное пространство. Без спроса. Без слов.

Мой внутренний монолог был похож на крик. Что тебе нужно? Зачем ты пришел? Говори! Кричи! Ударь! Сделай хоть что-нибудь! Эта тишина, это медленное, хищное движение сводили меня с ума. Это была пытка. Изощренная, жестокая пытка тишиной.

Наконец, он повернулся ко мне. И пошел к кровати.

Я вжалась в подушки, инстинктивно натягивая на себя одеяло, как будто этот тонкий кусок ткани мог меня защитить. Сердце билось так громко, что, казалось, он должен его слышать.

Эдвин подошел и остановился у изножья кровати. Он просто стоял и смотрел на меня. В полумраке я не могла разобрать выражения его глаз, но я чувствовала их. Я чувствовала их физически, как два бурава, которые пытаются проникнуть мне в душу, вывернуть ее наизнанку.

Время остановилось. Я не знала, сколько прошло времени. Минута? Десять? Вечность? Мы просто были в этой комнате. Двое. Враги. Муж и жена. Хищник и жертва. И между нами висело густое, наэлектризованное молчание.

Я больше не могла этого выносить.

– Что тебе нужно? – прошептала я, и мой голос прозвучал сипло и чужеродно в этой тишине.

Он не ответил. Он сделал еще один шаг, огибая кровать. Он приближался.

Я запаниковала. Я отползла к самой стене, упираясь в холодную, резную спинку кровати. Бежать было некуда.

Эдвин подошел к самому краю постели и опустился на одно колено, чтобы наши лица оказались на одном уровне. Теперь я могла его видеть. Лунный свет падал на его лицо, выхватывая из темноты высокие скулы, прямой нос, упрямый подбородок. Его глаза были огромными, темными омутами, в которых тонули звезды. И в них не было гнева. В них было что-то другое. Что-то, что я видела лишь однажды, в саду. Мрачная, голодная одержимость.

– Ты, – прошептал он, и его голос был низким, хриплым, интимным. – Мне нужна ты.

От этого простого слова у меня перехватило дыхание. Это было не признание в любви. Это было утверждение права собственности.

Он медленно, очень медленно, протянул руку. Не ко мне. Он коснулся пряди моих волос, лежавшей на подушке. Его пальцы были холодными, но там, где они коснулись моих волос, кожа вспыхнула огнем. Он намотал прядь на палец, слегка потянув.

– Ты пахнешь лошадьми, – сказал он так же тихо. – И свободой.

Я смотрела в его глаза, не в силах отвести взгляд. Я была загипнотизирована. Я понимала, что должна его оттолкнуть, закричать, позвать на помощь. Но мое тело меня не слушалось. Оно было парализовано этим тихим, вкрадчивым голосом, этим ледяным прикосновением, этим взглядом, который обещал и боль, и какое-то темное, запретное наслаждение.

– Ты удивила меня сегодня, Кирия, – продолжал он, не отпуская моих волос. – Я думал, ты просто капризная, глупая кукла. Но я ошибся. В тебе есть огонь. Дикий, неукротимый огонь. Такой же, как в том жеребце.

Эдвин наклонился еще ближе. Я чувствовала запах озона и ночной прохлады, исходивший от его одежды.

– И я хочу укротить этот огонь, – прошептал он мне в самые губы. – Я хочу сломать тебя. Заставить тебя подчиниться. Заставить тебя признать, что ты принадлежишь мне. Душой и телом.

Его слова были чудовищны. Но то, как он их произносил… этим хриплым, полным желания шепотом… что-то внутри меня предательски дрогнуло.

Он отпустил мои волосы и его рука легла на одеяло, рядом с моим бедром. Он не касался меня. Но я чувствовала жар, исходивший от его ладони, даже сквозь ткань.

– Я мог бы взять тебя прямо сейчас, – сказал он, и его голос стал еще ниже. – И ты бы ничего не смогла сделать.

Я знала, что это правда. И от этого осознания по телу пробежала волна унизительного, животного страха, смешанного с чем-то еще. С темным, постыдным любопытством.

Мужчина смотрел на меня еще несколько секунд, наслаждаясь моим страхом, моей беспомощностью. Я видела, как в его глазах разгорается пламя. Я была уверена, что сейчас он набросится на меня.

Но он этого не сделал.

Эдвин медленно поднялся. Выпрямился во весь свой огромный рост, глядя на меня сверху вниз.

– Но не сегодня, – сказал он. – Наказание должно быть заслуженным. А награда – долгожданной. Спи, моя королева. И знай, что я всегда наблюдаю за тобой.

Он бросил на меня последний, долгий, обещающий взгляд, повернулся и так же бесшумно, как и вошел, вышел из комнаты.

Дверь закрылась, и я осталась одна в темноте.

Меня трясло так, что стучали зубы. Я не могла сделать ни вдоха, ни выдоха. Я лежала, сжавшись в комок, и смотрела на дверь, за которой он исчез.

Это было хуже, чем побои. Хуже, чем оскорбления. Он не прикоснулся ко мне, но я чувствовала себя изнасилованной. Он вторгся в мое сознание, в мои страхи, в мои самые потаенные уголки души. Он показал мне, что может делать со мной все, что захочет, и ему для этого даже не нужно применять силу.

Он играл со мной. Как кошка с мышкой. И я с ужасом понимала, что эта игра ему нравится.

Я не спала до самого рассвета. Я лежала с открытыми глазами, глядя в потолок, и снова и снова прокручивала в голове его слова. «Наказание и награда». Он превращал наши отношения в извращенную игру, где он был и судьей, и палачом.

И я поняла, что мой тихий саботаж, мои финансовые махинации – это детские игры по сравнению с тем, что он затеял. Он хотел не просто моего подчинения. Он хотел моей души.

И я должна была найти способ спасти ее, пока не стало слишком поздно.