Текст книги "Иди на мой голос"

Автор книги: Эл Ригби

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 31 страниц)

Когда я уже заходила к себе, из-за соседней двери высунулась сонная мордашка Пэтти. Она похлопала глазами и зевнула.

– Леди Лоррейн Нельсон. А звучит неплохо…

И проворно захлопнула дверь. Интересно, это лунатизм? Подумать об этом я смогла лишь на протяжении минуты. Едва я рухнула на кровать, все мысли разом сгинули.

…Мертвый сон напоминал спасительный, необходимый и недоступный сейчас опиумный дурман. Лишь раз за ночь он прервался: какая-то сила, что-то сродни шепоту на ухо заставило меня уже в брезжащем свете проверить, на месте ли тетрадь. Она была надежно спрятана под подушкой. Наугад я пролистнула несколько страниц со странной мыслью: после стольких секретов не мог ли итальянский сам превратиться в английский?

Но слова по-прежнему защищали от меня свою тайну.

«…Не удивительно ли – выбирать в супруги тех, кто походит на нас чуть ли не как две капли воды? Конечно, я не о внешности, но душа… Моя прекрасная Терезия, мой ангел, прохладна и рассудительна, как и я, была такой, еще когда я ее встретил, – юную, серьезную ученицу, глядящую строго, но приветливо. Конечно, я не берусь судить о страстях ее сердца, а они есть, я испытываю их действие на себе, особенно в дни, когда она видит меня с юными певицами. Пусть Терезия и не итальянка.

Так и Моцарт подарил сердце юной особе, которая кажется мне его двойником – столь же веселой и ветреной, немного лукавой и, вне сомнения, жаждущей подобраться ближе к солнцу. Конечно, Констанц Вебер осторожнее – как и подобает благовоспитанной девушке, иногда она обдумывает свои, а заодно его поступки. В семье, насколько я знаю, Констанц выпала роль Золушки – так ведь зовут героиню в грязном платье, с вечно опущенными глазами? У нее была старшая, любимая матерью, сестра Алоизия, и более того, я слышал, Моцарт был влюблен в нее, а она растоптала его сердце. Не могу судить, насколько сердце растоптано; он явно сумел оправиться к нынешнему времени. Во всем, кроме одного: он отныне ненавидит Париж. Страшно и холодно ненавидит Париж, где Алоизия то ли покинула его, то ли вовсе разорвала помолвку сухим формальным письмом. И я могу понять моего друга. Шумный, капризный город, где мне случалось переживать и взлеты, и провалы.

Так или иначе, Констанц тоже из тех, кто со временем вырвался от строгой матери на свободу. Мне забавно наблюдать за ней и Моцартом на приемах: оба низкорослые, живые, подвижные, говорливые. У обоих удивительно большие детские глаза и слегка вьющиеся волосы, выбивающиеся из-под париков. Оба кажутся немного неуклюжими, но танцуют так, будто отражаются друг в друге, за ними всегда наблюдают. И еще…

– Мой отец ненавидит ее. Может, потому что она, в отличие от него, любит меня таким, какой я есть, не требует большего.

– А потом?.. Ведь знаете женщин, их терпение к невзгодам не безгранично.

Моцарт улыбается, когда я предусмотрительно уточняю это.

– Потом я и сам потребую этого от себя. Она будет счастливой. Мы будем счастливыми.

Его карьера на взлете. Недавно в Вене гремело „Похищение из сераля“. Зингшпиль [35]35
  Зингшпиль – национальная немецкая разновидность комической оперы XVIII в. С разговорными диалогами между музыкальными номерами.


[Закрыть] , который пришелся впору к новому повороту во вкусах императора Иосифа: последний год он снова горит национальным немецким театром, а вот к Италии охладел. Даже мне случилось поработать с немецким направлением, поставив оперу, но именно тогда я понял, что, покинув родину, хочу хранить верность ее певучему языку. Это наполняет сердце спокойствием и уверенностью, а немецким музыкантам вроде Моцарта дает шанс показать себя в родной стезе. Я рад этому. Ничто не может быть важнее, чем разнообразие и равенство.

– А что вы думаете о том, чтобы однажды создать оперу в соавторстве?

– Кажется, мы рассоримся уже на выборе языка.

– Предложим выбрать императору! Или сойдемся на французском.

– Но дальше надо будет выбирать жанр, и вот тогда…

– Друг мой, я хочу научить вас быть легкомысленным и верить в сказки.

– А я так хочу, друг мой, чтобы вы стали серьезнее.

– Моя супруга говорит, вы зануда.

– Моя супруга считает, что вы – ветреник.

– Что же оскорбительнее для уважающего себя мужчины?

Такие разговоры в тени парков, на чужих постановках и концертах, во время дружеских визитов стали уже привычными. Как и смех, в котором словно есть своя музыка».

День третий. Жертвы моды

[Томас]

Немыслимым усилием я приоткрыл глаза. Белеющий потолок с лепниной был незнакомым. Я попытался сесть, но приступ тошноты тут же заставил рухнуть обратно, на жесткую подушку – совсем не такую, как на моей съемной квартире. Неожиданно отозвалась болью еще и нога. Вчера я ударился, поднимаясь по лестнице. Секунду… по лестнице? Моя квартира на первом этаже. Где я, черт возьми?

Я осторожно повернул голову. Со стены на меня строго смотрел знакомый портрет маленького мальчика. Я выдохнул. Я вспомнил.

Вчера мы с Артуром Сальваторе, кажется, решили, что неудачу с поимкой отравителя нужно залить, и отправились в бар. Мне стоило труда уговорить токсиколога на это, но он сдался. Я попытался прикинуть, сколько мы выпили. Была ли третья бутылка премерзкого виски плодом воображения?.. И как я оказался у Артура?

Вечер и половина ночи сливались в полосу. Мы много говорили. Впрочем, скорее орали: вокруг было чертовски шумно. Черт…

Вчера

– Знаете, Артур, всю жизнь хотел в большой город. Не к этим диким обезьянам и слонам, а вот в такой, как Лондон! Но политика, управление – это не мое, всегда больше любил стрелять, чем беседовать! Хотя, может… – Чувствуя, что язык заплетается, я подлил себе еще. – Да плевать.

Он не сводил с меня глаз. Он тоже пил много, но, казалось, совершенно не терял головы, даже держал спину по-военному прямо. Это особенно впечатлило меня; я подался вперед и хлопнул его по плечу.

– Люблю таких, как вы. Сам всегда хотел таким стать.

– Каким?

– А… – я нарисовал пальцем что-то неопределенное в воздухе. – Чтобы кто-то, посмотрев на меня, мог сказать: «высший класс».

Он никак не отреагировал.

– Э?..

– Что значит «высший класс»?

Я нахмурился.

– Трудно сказать. Но я чувствую. Как тигр. Тигр чует тигра. Давайте выпьем за тигров.

И мы выпили за тигров. А потом за что-то еще. И еще. Постепенно бар почти опустел, наступила тишина. Сальваторе неожиданно спросил:

– Почему вы меня позвали?

Я был честен:

– Больше некого. И… – я попробовал быть еще честнее, – подумал, что вам нужна помощь в виде чего-нибудь крепкого. Мне вот нужна.

Губы Артура вдруг скривились в нервной усмешке.

– Ненавижу проигрывать, Томас, а сегодня проиграл. Люди погибли. Вы надеялись, а я был недостаточно внимателен. Простите.

Вид стал потерянный, даже слишком. Токсиколог впервые потупился, мне вдруг стало его жаль, и я, подавшись ближе, решительно заявил:

– Вообще не ваша обязанность – быть ищейкой. Я надеялся, что вы заметите что-то, но не так, чтобы особо верил. Бестия хитра. Слишком хитра, мне уже кажется, она невидимка.

– А мне кажется, – отозвался Артур, – что разгадка слишком проста, поэтому мы не можем ее увидеть. Даже Нельсон.

Это «даже» меня покоробило.

– Он правда настолько хорош? Никак не могу в этом убедиться. Может, потому что слишком много из себя строит.

Сальваторе взглянул на плескавшуюся в стакане янтарную жидкость и ответил:

– Герберт Нельсон – хороший детектив, но не настолько, чтобы видеть простые разгадки. Сколько его знаю, он все усложняет. Это ему всегда мешало. Не только в сыске.

Мы долго молчали. Последние посетители вышли, и настала тишина – странная, давящая. Такой же безмолвной была ночная Агра: казалось, выйдя на балкон резиденции, уловишь каждый шорох, каждый вздох огромного города и простиравшихся вокруг бескрайних земель. Но в Индии причиной шорохов не могла быть крадущаяся в темноте многоликая женщина, несущая окровавленные ноты. Я оглянулся. Никого, кроме собаки под соседним столом и бармена, протиравшего стойку и не обращавшего на нас внимания.

– Расскажите об этом типе, именем которого она зовет себя, – попросил я, подпирая кулаком подбородок. Веселость уже покидала меня, ее сменяло знакомое ощущение сонливой опустошенности. – Он был таким же хорошим убийцей?

– Он вообще не убийца, насколько мне известно. Он был богат, счастлив, талантлив. Король музыки того времени, по словам Нельсона. Точнее, наследник, это место он занял вслед за Глюком, о нем-то вы слышали?

Решив не углубляться, я кивнул, и он слабо улыбнулся.

– С чего принцу завидовать нищему? Человеку, у которого не было шансов занять под солнцем место?

– Моцарт прославился, – возразил я. – Его даже я знаю. В отличие от этого, второго…

– Как и многие. – Сальваторе сдул со лба прядь волос. – Запоминают всегда таких. Тех, кто ищет место под солнцем, а не тех, кто его нашел. Сальери почти забыт в Австрийской Империи. Где-то – прослыл убийцей. А вот в Сиятельной Республике, его, я слышал, почитают. Там его родина.

– Не удивлюсь, – хмыкнул я. – Венецианцы всегда были странными. Лучше бы их проглотил какой-нибудь сосед, а не наоборот. То, как они разрослись в годы Великого Взлета, просто ужасает. У этого городишки-мышки зубищи льва!

Артур отпил из бокала.

– Если бы не они, у нас вообще не было бы воздушных кораблей. Мир был бы другим, намного… проще, полагаю, да и скучнее. А мой отец, возможно, был бы дома.

Шутить о венецианцах расхотелось. Мда, мировые перемены уходящего века, даже подняв мир к облакам, возымели прескверную изнанку. Помолчав немного, я спросил:

– Давно вы один, Артур? Почему не женились?

– А вы? С вашим положением святое дело – завести семью.

– Я… – Усмешку пришлось давить силой, – не сидел на месте. У меня была довольно опасная жизнь. Рейд за рейдом, расстрел за расстрелом, да что я вам рассказываю. Даже став политиком, не успокоился, хотя, казалось бы, что может быть скучнее политики?

Последняя фраза ему явно понравилась: уголки губ на секунду приподнялись в улыбке.

– А я вот проявил упрямство. Был недостаточно примерным сыном.

Удивленный этой откровенностью, я хотел задать вопрос, но в последний момент решил подождать. Артур продолжил сам:

– Родители ждали, что я женюсь на одной девушке. Она дочь старых друзей семьи, и мой поступок не одобрили. Они очень хотели породниться. Чтобы у нас с той девушкой родились дети. Конечно, когда я сказал, что не люблю ее, они поняли, но… сами догадываетесь. Все и так было не гладко: им не нравилось, что я ушел в науку, что я замкнулся, да многое не нравилось. Мы отдалились. Когда одна из сестер, как раз вышедшая замуж, прислала из Эдинбурга письмо и сообщила, что у нее будет сын, родители с радостью приняли приглашение в гости – без меня. Отец был свободен. Они уехали. Улетели…

Я налил ему еще виски, но он не стал пить.

– Напали с корабля, вроде бы индийцы, хотя описать детально никто не смог. Запомнили только: молодые, были отлично вооружены. Они спикировали на небольшом бриге, прямо с палубы забрали отца, грозясь, если не пойдет, убить остальных. С ним они сразу исчезли, никого не грабили. Телеграфист дал сигнал поздно. С тех пор я не видел отца. Мать на какое-то время повредилась от горя рассудком. Сейчас здорова, но не захотела возвращаться. Так и осталась с семьей сестры.

Он замолчал. Я посмотрел на его бледное лицо, лихорадочно думая, что сказать, и сказал самое банальное:

– Я верю, что он жив. Глупо похищать такие мозги, чтобы просто от них избавиться!

Ответ прозвучал очень тускло.

– А я знаю, что он жив. После похищения в Эдинбург пришла записка от неизвестного, где он говорил, что отец в безопасности. Но они не отпустят его, пока он не спроектирует для них корабль с аэродинамической железной обшивкой. Это все. Никакого торга.

– И… сколько прошло времени?

– Пять лет, мистер Эгельманн. Но это не все, что вам, наверное, нужно знать. В конверте с запиской лежала и карточка, очень похожая на недавние. С подписью S.

«Она опасный враг». Так Сальваторе сказал однажды. Сказал, а я не послушал. Но черт возьми, почему же теперь…

Кровь прилила к голове. Кулаки сжались сами; я, вскочив, треснул ими по столу и навис над токсикологом.

– Какого черта вы молчали?!

Волна гнева его нисколько не испугала. Лицо по-прежнему было каменным, он даже не шевельнулся. Голос зазвучал еще холоднее, чем раньше.

– Я не глуп, мистер Эгельманн, чтобы утаивать подобное от королевской службы разведки – расследованием занималось именно это ведомство. Они тогда не обратили должного внимания на карточку…

– Понял. – Я опустился на место. Мне стало стыдно за вспышку. – Простите. Но то, что вы молчали, когда моя цель – поймать ту женщину…

– Как видите, я рассказал.

– Но не сразу, а сейчас, когда… – я прищурился, – выпили две бутылки.

– Хотите правду? – Сальваторе закусил губу. – Я боюсь за него. Вот и все.

У меня не было отца. Вообще не было никого, за кого я мог бы беспокоиться в случае исчезновения: все окружение детства состояло из таких же голодных озлобленных мальчишек, принесенных в подолах сестрами милосердия или шлюхами. Еще была пара сравнительно сердобольных женщин, заботившихся о нас, и полдюжины контуженных солдафонов, тех, что не могли уже быть на линии фронта, но не растеряли тяги к муштре и растили в грязных бараках нас – «на убой». Они не особо надеялись, что, даже научившись стрелять, узнав основы стратегии и поняв, с какого бока подходить к лошади и летучей лодке, мы выживем. Ни к кому из них я не привязался и с огромной радостью, едва разменяв шестнадцать, ринулся на фронт. Я не тяготился одиночеством. И совсем перестал ощущать его, когда смерть стала завтракать и ужинать со мной за одним столом. Может, именно поэтому я не был «высшим классом». Но я понимал Артура.

Перегнувшись через стол, я схватил его за плечи и встряхнул.

– Послушайте, такого не случится. Мы освободим его.

– Все, кто когда-либо пытался искать его, говорили это. Но не находили никаких следов. Даже разведка.

– Я не все, Артур. И, слава Богу, я не глупее засидевшейся в кабинетах разведки.

Я качнулся из стороны в сторону, не удержав равновесия. Сальваторе качнулся на стуле вместе со мной, хмыкнул и придержал меня, в свою очередь взяв за плечи.

– Я вам верю. Пойдемте по домам. О делах лучше говорить на трезвую голову.

Дальше я помнил, что он, шатаясь, волок меня на плече и ловил кэб. Помогал подняться по лестнице, на которой я навернулся… и вот я просыпаюсь в его доме. Смотрю на портрет, где он с родителями и сестрами, мать держит руку на его плече. Артур улыбается. Вроде серьезен, а вроде… счастлив?

* * *

Что-то было не так. Да, точно: когда мы уходили накануне, Сальваторе развернул портрет к стене. Сейчас семейство – снова лицом. А ведь едва ли у токсиколога вчера нашлись силы перевесить эту махину. Особенно после того, как он тащил меня.

Я прислушался: ни шагу. Окна были закрыты, но по комнате, казалось, гулял сквозняк. Я приподнялся, оглядел полупустую комнату. У дивана стоял стол, в двух местах прожженный кислотой. Я усмехнулся. А потом взгляд упал на небольшой конверт на самом краю. На конверте была моя фамилия. Я взял его и извлек записку на тонкой дорогой бумаге. Такой же знакомой, как почерк, которым были выведены слова.

«Конфеты начинают мне надоедать».

Ниже была реалистично нарисована полицейская гондола и приписано:

«Кстати… не знаете, где лучше всего спрятать корабль?»

– Томас?

На пороге стоял растрепанный Артур с двумя стаканами в руках.

– Доброе утро. – Я взглянул на него поверх записки. – Как ваша голова?

Он прошел в комнату, присел на край дивана и протянул мне один из стаканов, заполненных каким-то густым напитком медового цвета.

– Думаю, примерно как ваша. Болит.

Поднеся стакан к носу, я поморщился: запах был не то чтобы неприятным, но острым. Слишком острым для моего нынешнего состояния.

– Что это? И что там? – почти простонал я.

– «Устрица прерий». Сырое яйцо, виски, перец, уксус[36]36
  Устрица прерий – один из традиционных английских коктейлей американского происхождения. Упоминается (правда, без точного названия и с одним замененным ингредиентом) в серии книг П. Г. Вудхауза о Дживсе и Вустере.


[Закрыть]. Мертвого на ноги ставит.

Набравшись мужества, я кивнул и сделал глоток. Вкус оказался своеобразный, но что-то в составе – скорее всего, виски – слегка вернуло меня к жизни. Сальваторе наблюдал с усмешкой, но нахмурился, заметив письмо.

– Выходили на улицу?

Я мотнул головой.

– А вы?

– Нет. – Он взял лист и рассеянно пробежал строки. – Вы говорили кому-то, что проведете ночь у меня?

– Артур, я сам несколько минут назад не знал, что провожу ночь у вас!

– Черт… Значит, она как-то вас нашла.

– Почему-то не удивлен.

Токсиколог поднялся и вышел из комнаты. Я слышал, как он хлопает дверями, проверяя замки. Вздохнув, я откинулся на подушку и сделал еще глоток спасительной отравы, постепенно примиряясь с ее запахом и вкусом. Когда Артур вернулся, мир уже казался мне сносным. На вопросительный взгляд Сальваторе покачал головой.

– Ничего. И… кажется, вы могли понять, что лучше его не трогать.

Он глядел на портрет. Я отставил стакан и страдальчески потер висок.

– Ворочать картины? Сейчас? Если не заметили, я…

– Простите. – Он явно смутился. – Думаете, это… она?

– Возможно. – Я перевел взгляд с его расстроенного лица на счастливое лицо мальчика с портрета. – Но тут она права.

– Что?

Он уже шел к картине. Я окликнул:

– Артур. Оставьте.

Сальваторе вопросительно обернулся. Взгляд пронизывал насквозь. Я начал жалеть, что лезу, но и сдавать назад было бы глупо.

– Вы – тот, кто вы есть, – тихо произнес я. – И вам от этого не откреститься. Но семья останется семьей. Развернутая картина ничего не изменит.

Сальваторе молчал. Я уставился в свой пустой стакан. Дурак, к чему это было?

– Томас.

Я вскинулся. Доктор из Калькутты неожиданно улыбнулся.

– Может, вы и правы. И так или иначе, – улыбка увяла, – сейчас это не главная проблема. Есть план? Снова слежка?

Все было по-прежнему. А может, даже чуть лучше. Я нервно усмехнулся и, поднявшись, направился к стойке с телефоном.

– Хорошая мысль. Позвоним в Скотланд-Ярд.

Бестия сказала, конфеты ей надоедают. Интересно… как бы она оценила этот ядреный коктейль?

[Падальщик]

Утро в газетных архивах Королевской библиотеки не было бесполезным. Теперь я знал все о взлете и падении Хлои Нормы Лайт, первой женщины в Парламенте. Оставалось понять одно: действительно ли это связано с происходящим сейчас в Лондоне? Клубок предстояло разматывать примерно с середины. Мой путь лежал в паб, ютящийся близ доков, – «Три пенни». Там когда-то прятался от полиции контрабандист Август Марони.

Паб встретил тишиной: посетителей в раннее время не было, лишь из глубины помещения доносились какие-то звуки. Пройдя по грязному полу и потревожив пару упитанных крыс, я достиг стойки. Хозяин заведения неспешно расставлял бутылки на дальней полке. Услышав шаги, он обернулся.

– Чего надо, мистер? Ищете кого? – Он вытер со лба пот.

– Да. Билли.

Хмурый взгляд не отрывался от меня. Я повторил:

– Билли. Сам знаешь.

Имя было названо случайно. Я не сомневался, что среди отребья, регулярно трущегося здесь, какой-нибудь особенный Билли непременно найдется. Мне нужно было всего лишь завязать беседу. Хозяин заведения прищурился.

– Билли будет завтра. Передать что-то?

– Есть вести, которые не передают.

– Понимаю, – помедлив, отозвался мужчина. – Вот только… – Он приблизился и навалился на стойку локтями, – не похожи вы на посыльного. И нечего вам здесь делать. Проваливайте.

Голос звучал пока мирно, но я знал: скорее всего, мой собеседник вооружен, а Темза достаточно глубока и достаточно быстро течет. Тем не менее я повторил жест – навалился на стойку и пристально посмотрел в крупное лицо.

– Неплохо. Вот только я никуда не уйду. Можешь не беспокоиться, те, кого ты покрываешь, меня не интересуют. Пока.

– Ищейка, – процедил сквозь зубы мужчина, облизнув губы. – Не было печали…

Я кивнул с улыбкой.

– Ищейка. И со странностями. Знаешь, люблю на досуге послушать… о покойниках. И многое прощаю за хорошие рассказы. Понял?

Настороженная агрессия разбавилась изумлением. Мужчина даже перекрестился.

– Не совсем, мистер. Какие покойники?

Я снова усмехнулся.

– Один тип, который лет семь-восемь назад обретался тут. Мне даже плевать, кто заправляет теперь его делами с оружием, сепаратистами и прочим…

– Мистер! Тише!..

Я милостиво понизил голос в ответ на этот вопль: он обещал скорую капитуляцию.

– Меня интересует женщина, с которой он спал, и молодая девушка с изуродованным лицом. Не думаю, что сведения дороги тебе как память. Поделись – и освободишь себя от многих проблем.

Он нахмурился. Я молчал, готовясь в случае любого неадекватного действия врезать в зубы. Но он уже решился; сцепив в замок пальцы, поднял взгляд и ответил:

– По рукам. Вот только знаю я о Марони мало. Не такой был человек, чтобы трубить на каждом углу. А девчонка…

– До девчонки дойдем. – Я опустился на деревянный табурет. – Начинай.

Два брата. Давно

Марони явились примерно в начале июня. На фоне разношерстной и не всегда приличной публики заведения они выделялись: кутили в меру, не дебоширили, шлюхами не интересовались. Поначалу многие принимали братьев за переодетых констеблей, но быстро засомневались: простоват ход, слишком демонстративно чистоплотными были эти типы.

О них знали мало: только что итальянцы, а прибыли из Индии, провернули что-то с черной торговлей. Скорее всего, просто залегли на дно, прежде чем растрачивать денежки. Среди местных нашлось немало желающих напроситься «в дело», которое, судя по виду новых постояльцев «Трех пенни», приносило доход. Но и младший Август, и старший Джулиан всех сторонились. У них явно были где-то свои, в чужаках они не нуждались.

Хозяин уже тогда слышал странное неанглийское слово «мафия» и поступил здраво: предоставил братьям лучшие комнаты, угощал алкоголем «за счет заведения», не дерзил. Велел девочкам быть поласковее, но без дозволения не переходить того, что в опрятном мире леди и джентльменов звалось устоями. Братья этого не любили, могли и ударить. Хозяин «Трех пенни» совсем не хотел проблем.

Постепенно к Марони привыкли. Они избегали публики, особенно Джулиан: он коротал дни за книгами, которые таскали ему чумазые мальчишки. Август был общительнее, хотя нет, неверное слово. Скорее Август любил шум и не мог долго обходиться без чужих голосов. Он нередко сидел за стойкой, потягивал что-нибудь – как правило, вино, – и слушал, просто слушал. Вокруг контрабандиста образовывался небольшой «мертвый круг»: никто не знал, что будет, если потревожить его королевское одиночество в грязной говорливой толпе. А потом заявилась она.

Смуглая девушка вошла в «Три пенни», как вошла бы в класс своей гимназии. Ведь, судя по виду, она наверняка училась именно в таком заведении: юбка на ней была простая, рубашка белая, туфли начищены. Она смотрела вперед, пока ей свистели и улюлюкали в спину. Вот она уже пересекла «мертвый круг» и приблизилась к Августу Марони.

– Я хотела бы с вами поговорить.

Итальянец усмехнулся. Хозяин думал: застрелит нахалку, как от мухи отмахнется. Но он только уточнил, отставляя бокал:

– А знакомы ли мы, юное создание? Ты не из здешних. Как ты меня нашла?

– Поболтала немного с книгоносами. Они ведь ходят к вашему брату?

Кто-то потребовал выпивку; хозяин отвлекся, а когда вернулся к стойке, разговор уже шел вовсю. Лицо Марони странно побледнело, он забыл о вине и как раз спрашивал:

– Да за кого ты меня принимаешь, милая? За жиголо?

«Милая» улыбалась. Улыбка была странная, не по себе от таких. Слова звучали желчно:

– Это же не только деньги. Если вы связаны с Индией, как тут болтают…

– Стой! – Марони терял всякую учтивость. – Это уже точно не твое дело.

– И все же? В конце концов, это… еще и недурное развлечение. Разве нет?

Некоторое время Марони молчал, сверкая глазами куда-то в пустоту, наконец снова пригубил вино и все же ответил:

– Может, и сойдемся. Вот только надо поболтать еще. Ты не раскрываешь всех карт.

Девушка покладисто, понимающе кивнула.

– Что ж. Подумайте, ну а завтра я с вами свяжусь. Доброго дня.

Она грациозно встала и направилась к выходу; вслед уже не свистели. И хозяин «Трех пенни» отлично помнит, что именно с этого началось худшее.

[Лоррейн]

Пэтти-Энн варила кофе. Уже на пути к кухне я услышала пение – арию все из той же «Волшебной флейты». Теперь Пэтти мнила себя Папагено и гремела вместо музыки приборами. Едва я вошла, она обернулась.

– Как спалось?

Я пожала плечами, рассматривая ее аккуратно расчесанные, уложенные волосы.

– Неплохо… А где мистер Нельсон?

Пэтти двусмысленно фыркнула и оправила платье.

– Расстроена, что он спал не с тобой?

Она засмеялась, отвлекаясь от кофе на поджариваемый хлеб. Я не стала комментировать оскорбительное предположение и просто сообщила:

– Мы сегодня наверняка понадобимся Эгельманну. Не хочу попасть под горячую руку.

Пэтти сдвинула брови.

– Сначала завтрак. Приведи себя в порядок, а я накрою.

Я в замешательстве уставилась на нее. О таких вещах, как прическа и тонкости туалета, у меня никогда и речи не шло, пока не выпью кофе и не почувствую себя человеком. Завтракать я привыкла в древнем отцовском халате; я буквально выросла в нем и только недавно окончательно перестала тонуть в длинных полах и рукавах. Я потерла лоб.

– Как бы сказать… для данного времени суток я одета очень прилично.

Пэтти, расставляя кофейник, кастрюлю с овсянкой и несколько тарелок с ветчиной, тостами и сыром, вздохнула.

– Клянусь Богом… Вы с моим братом живете в столице, а повадки как в глухой провинции. В Вене не так.

Опускаясь за стол и беря приборы, я тихо ответила:

– Здесь не Вена, Пэтти. По крайней мере, мы не поджигаем дома.

Она закусила губу. Я, понимая, что повела себя нетактично, собиралась извиниться. Но морщинки на низком лбу уже разгладились; Пэтти будто спохватилась:

– Да что я, в Вене-то прожила недолго. Просто это чудесный город, Лори, и хочется иногда вернуться туда. Кстати… – Она с надеждой заглянула мне в лицо, – что с тетрадью?

Здесь мне было чем порадовать ее и загладить вину.

– Договорилась с приятелем, знающим итальянский: как только встретимся, отдам тетрадь ему и узнаю, что это. Так где Нельсон?

Пэтти уже отвлеклась на кашу, ответ прозвучал довольно невнятно.

– Ушел с утра, ничего не сказал. Только предупредил, что заниматься «идиотскими кондитерскими» сегодня не намерен, так и передать. У него важные дела.

От возмущения я уронила ложку. Какого черта этот… сыщик меня подводит? Раз уж Эгельманн поставил нас в упряжку, можно было и пожертвовать делами, просто ради того чтобы новый сумасбродный шеф Скотланд-Ярда не лишил нас обоих лицензий! Нет. Как только закончим «сладкое дело», съеду. Лучше жить в борделе и по ночам слушать стоны моих девочек и мальчиков, чем оставаться в сумасшедшем доме с элементами зоопарка.

– Но, – от нерадостных мыслей меня отвлек голос Пэтти-Энн, – сегодня вместо него можешь располагать мной.

Я вынырнула из-под стола, положила ложку на салфетку и взяла с тарелки хлеб.

– Спасибо, Пэтти. Но боюсь, Эгельманн не перепутает тебя с твоим братом. Так что…

Раздался стук дверного молоточка. Пэтти выскочила в холл и вскоре вернулась, ведя за собой чумазого мальчишку в истрепанной одежде и нахлобученном на нос дырявом цилиндре. Лицо было частично то ли в саже, то ли в грязи, лишь по количеству сережек в ушах я узнала цыганенка Джека, помощника Артура. Мальчик помахал и, бесцеремонно пройдя к столу, ухватил кусок хлеба и два ломтя ветчины.

– Я это… – Прежде чем приняться за счастливо найденный завтрак, он решил все же доложить: – Мистер Сальваторе и мистер начальник полиции просили передать, что ждут вас через час в «Викторианской пышке» – это кофейня на Бейкер-стрит.

Я знала заведение, находящееся неподалеку от дома знаменитого Холмса. Что ж, мальчики выбрали старый сценарий, неудача ничему их не научила. Снова будет напичканное бесполезной полицией помещение? Но кое-что удивило меня еще больше.

– Мистер Сальваторе и мистер Эгельманн тебя послали? Они вместе?

Джек, занятый едой, неопределенно пошевелил пальцами и, проглотив кусок, ответил:

– Дома у мистера Сальваторе он был. Еще мистер Сальваторе просил вас взять вещь, которую вы должны отдать. Вот.

Попутно стащив со стола два куска сыра и начатую бутылку молока, он протопал мимо Пэтти в коридор. Только звук захлопнувшейся двери вывел мою новую соседку из оцепенения.

– Кто это? – возвращаясь за стол, спросила она.

– Джек. Странный, но, как Артур говорит, умница. Пора собираться, путь неблизкий, а, судя по туману… – я кинула взгляд в сторону окна, – гондол сегодня не будет.

– Лори. – Пэтти допила кофе и подняла на меня взгляд. – Я с тобой. Надоело дома.

– Мы будем вести слежку, и…

– Я тихонько! – Она схватила меня за рукав. – Совсем-совсем!

Спорить не хотелось, настроение испортилось окончательно. Поэтому я кивнула и отправилась собираться. Причесываясь перед зеркалом, я смотрела на отражение. За последние дни я осунулась, немного похудела и выглядела очень сонной. Хорошо, что Жерар не планировал пока фееричных постановок и не нуждался в помощи. А еще… как только все кончится, устрою себе опиумный вечер. Хорошо бы все кончилось сегодня.

Пэтти тем временем пришла в небывалое оживление. В Вене кофейни, кондитерские и «шоколадные дома» были основным местом досуга, надевать туда полагалось лучшее, и поэтому, когда по лестнице, подпрыгивая, сбежало завитое существо в платье с турнюром[37]37
  Турню́р – модное в тот период приспособление в виде подушечки, которая подкладывалась дамами сзади под платье ниже талии для придания пышности фигуре.


[Закрыть] и шляпке, я не особенно удивилась. Пэтти деловито потерла руки.

– Что берут на слежку? Лупу? Бинокль?

Я покачала головой, спрятала револьвер и направилась к двери.

– Внимательность, терпение и логику.

И еще странную тетрадь, которую я всю дорогу не решалась выпустить из рук.

«…Последняя нота – удивительно задорная – тает в воздухе. Публика, даже не дав тишине укрепиться, аплодирует. С места дирижера мне прекрасно видно: у многих в зале сияют глаза, исчезла некоторая сонливость, в какую погрузило их предыдущее сочинение. Определенно, я сделал правильный выбор, завершая программу вечера: есть особое, неповторимое, энергичное очарование в третьем концерте Баха. Хотя все партии здесь струнные, звучание пестро играет, сродни радуге. Но если радуга рано или поздно исчезает с неба, музыка Баха незримо живет уже больше полувека. Я вовсе не согласен с теми современниками, кто считает ее безнадежно устаревшей. Жаль, Баха редко исполняют. Даже этот концерт, если бы не случайная находка, мог бы пылиться в одной из библиотек Бранденбурга, как пылился почти все предыдущие полвека[38]38
  Речь идет о Бранденбургских концертах, преподнесенных Бахом в качестве подарка маркграфу Бранденбург-Шведта. И в реалиях нашего мира они действительно были обнаружены лишь в XIX веке. До этого сочинения Баха практически не исполняли.


[Закрыть].

– Это было чудесно. Спасибо, Вольфганг.

Я давно укоренил традицию: по завершении концертов Венского Музыкального Общества лично благодарить исполнителей-участников, хотя бы тех, с кем успею перемолвиться словом. Я не знаю, важна ли эта благодарность, но точно знаю, что для меня невыразимо ценна помощь каждого. Общество, начинание чисто добровольное и существующее за счет пожертвований и сборов, не оплачивает эту помощь за редкими исключениями. Каждый флорин идет в поддержку вдов и сирот музыкантов, и многие одаренные мастера прекрасно понимают значимость фонда. Великий талант часто неотрывен от великого добросердечия.