Текст книги "Иди на мой голос"

Автор книги: Эл Ригби

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 31 страниц)

Я всегда старалась избегать странной темы, в отличие от нашего учителя музыки, мистера Эпплфорда. Он урок за уроком убеждал Фелис. «Не любить Моцарта? Как можно?!» Тщетно: Фелис виртуозно играла самые сложные сочинения Моцарта, но иногда с таким выражением лица, будто дотрагивалась не до клавиш, а до кошачьих кишок. Эпплфорд злился. «У музыки есть душа, не топчите ее!» – увещевал он. Фелис криво усмехалась. Я молчала. Для меня оба – Сальери и Моцарт – были слишком давно мертвы.

…На следующий день поле странной помолвки мы разъехались по домам. В то же лето с Фелис случилась та беда.

Я знаю: все началось с того, что ее мать, дама строгих правил, влюбилась в какого-то итальянца из Брикстона[34]34
  Брикстон – южный район Лондона, исторически – один из наиболее бедных и неблагополучных.


[Закрыть]. По письмам, это был настоящий проходимец: мистер Маро́ни пил, курил едкие сигары, купленные на деньги Лайтов, и пару раз приставал к Фелис. Мать позволяла ему ночевать в доме, в такие вечера моя подруга запиралась. Иногда Марони и Хлоя Лайт пили – так, что их пение английских гимнов было слышно на улице. Или того хуже – шли во двор, где итальянец учил ее стрелять по птицам. Фелис сгорала от стыда: по соседству жили члены Парламента, старые мамины друзья, родители наших одноклассниц.

Фелис не узнавала мать: за пару месяцев Хлоя Лайт превратилась в кого-то другого. Меня случившееся удивило меньше, я догадывалась, что, когда человек долго держит себя в узде, а потом внезапно «отпускает», может случиться что угодно. Но как же мне было жаль Фелисию, как я хотела забрать ее погостить к нам. Если бы мать позволила…

Но она не позволила. И случилось то, что случилось.

Пожар в доме Лайтов вспыхнул первого августа, и полиция впоследствии пришла к выводу, что причиной стали искры из камина. Миссис Лайт и ее ухажер допили вино и уснули. Фелисия читала, собираясь тоже ложиться спать, когда почувствовала слабый запах гари. Решив, что ей показалось, она вышла в коридор, потом на лестницу. Огнем был охвачен уже почти весь первый этаж.

Фелис все равно бросилась вниз. Недели за две до этого миссис Лайт стала жаловаться, что в верхних комнатах течет крыша, и теперь спала на первом этаже, в гостевой спальне, где и кровать была побольше – в самый раз для двоих. Фелисия не добралась до матери: все было слишком задымлено. Она надеялась, что огонь уже видно с улицы, пожарные успеют, в конце концов, наверняка Марони вытащит мать – он ведь здоровый, сильный. Фелис не знала, сколько они выпили и как крепко спят. Позже она говорила, что вечером чувствовала в доме сладкий запах. Тогда мы не придали этому значения. Теперь я догадываюсь, что это было. Опий.

Раскаленные решетки помешали моей бедной подруге вылезти в окно на первом этаже. Когда она дернула одну, обрушился железный карниз и рассек ей лицо. Она говорила, что какое-то время пролежала под гардинами, в дыму, чудом удерживаясь в сознании. Дальше ее воспоминания смутны: вроде бы выпуталась, доползла до лестницы, поднялась на второй этаж. Она знала, что решеток там нет. Фелисия была такая легонькая, такая худая, что преодолела часть спуска по водостоку. Только ближе к земле она лишилась чувств и упала, отделавшись вывихом и ушибами. Хотя если прибавить изуродованное лицо и поврежденный огнем глаз, ей могло бы повезти больше.

Пожарные и полиция застали Фелис сидящей под деревом, в саду. На вопрос, где мама, она ткнула пальцем в сторону пылающего дома и с улыбкой сказала: «Спит». Она не верила. Не понимала. Только через пару часов она более-менее пришла в себя, перестала то плакать, то хохотать, и все рассказала. Вечером мама с «ее другом» веселились, ели сыр и маслины, собирались «промочить горло». Это было последнее, что Фелис услышала, уходя. Ей ничего не показалось странным, только запах… сладкий запах. Полицейские, наверное, поняли уже тогда. Фелис отправили в больницу. Многие сомневались, что она сохранит рассудок. Ей не сразу сказали, что со счетов Лайтов пропали все деньги, а из дома – драгоценности.

Тогдашний начальник полицейского дивизиона очень жалел юную изуродованную сиротку. Он приложил все силы, чтобы хотя бы найти украденное, и про деньги все выяснил быстро: их сняла сама миссис Лайт, для некой «солидной покупки». Не дольше провозились с драгоценностями: какие-то приятели Марони сообщили, что он продал что-то знакомому ювелиру, совсем недавно. Богачка в ледже ничего не жалела для любовника. Всем бы такую, читалось в показаниях маргинального сброда.

Фелис лишилась состояния, одного из самых значительных в Лондоне. Первые подробности я узнала из газет, наперебой твердивших о «деле Лайтов». Скотланд-Ярду не давало покоя пропавшее сапфировое кольцо времен восстания Монмута. Меня мучило другое: Фелис не отвечала на письма.

Мне не удалось даже узнать, в каком госпитале она лежала. Я не видела ее до осени. Вопреки ожиданиям большинства, в школу она все же вернулась – еще более худая, бледная, в трауре. Лицо казалось нормальным, только глаз не двигался; его словно затянуло мутной пленкой. Девочки, ожидавшие явления настоящего урода и предостереженные классной дамой о том, что надо «проявить такт», были явно разочарованы.

Фелис вошла – в осязаемую испуганную тишину. Села за привычную парту, взяла привычные листы и начала рисовать привычные рисунки. Все слишком быстро стало привычным. Даже шептания о «Рехнутой Фелис» возобновились. Девочкам было любопытно, и я не сомневалась: некоторые злорадствовали. Странная Фелис, гордая Фелис, умница Фелис осталась нищей сиротой, а и без того не самая привлекательная внешность окончательно лишила ее шанса хоть за кого-то выйти замуж. Фелис рисовала Пилата, прокуратора Понтийского, умывающего руки. Лицо ее было похоже на ровную фарфоровую маску. Она ждала. Мы еще не знали, что летом Кристоф и его дядя в спешке покинули Блумфилд, не оставив ни писем, ни документов, ни даже книг.

…Вечером я заглянула за маску Фелис. Вода, которой она плескала на лицо, мутнела, стекая в таз. Моя гениальная подруга придумала сложный гримировальный крем в прошлом году; мы использовали его в спектаклях: он маскировал что угодно. Теперь Фелисия прятала с его помощью шрамы. Она согласилась быть рехнутой, но не хотела быть уродливой.

Кристоф не ответил на нашу записку. Вернувшийся посыльный сказал, что лавка О’Брайнов пуста. Фелис кивнула, поблагодарила и протянула ему полсоверена. Она словно оцепенела и грезила наяву.

Едва дверь захлопнулась, она подошла к тумбочке, вынула музыкальную шкатулку и швырнула ее в окно – с диким, исступленным, нечеловеческим криком. Лишь после этого она заплакала, закрыв лицо обожженными руками.

[Лоррейн]

Я сидела на тротуаре, упираясь в него ладонями и опустив голову. Я не чувствовала уличного холода – бившая меня дрожь была совсем другой. Боже… откуда, откуда он взял это? Я сама видела, как Фелис в гневе выкинула шкатулку, когда Кристоф…

Хватит.

Простое совпадение. Может, механик, которому Кристоф заказал подарок, сделал еще несколько шкатулок той же модели, продал, и… Хватит!

– Мисс Белл!

Шаги за спиной отдавались в висках. Я взвыла и прикрыла ладонями голову.

– Мисс Белл…

То ли из-за зажатых ушей, то ли правда голос Падальщика звучал мягко. Он приблизился и опустился на корточки против меня.

– Что с вами? Там, внутри, думают, что вас…

– Я не отравилась, – тихо сказала я. – Мне… просто дурно. Вещь, которую вы мне показали… откуда она?

– Розенбергер отдал ее мне перед отъездом, а ему ее прислал кто-то неизвестный. Вы ее видели прежде?

Я колебалась.

– Вы вся трясетесь.

Есть истории, которыми мучительно хочется хоть с кем-то поделиться. Но именно их больнее всего переживать заново. Я и так бесконечно вспоминала Фелис, раз за разом: череда образов, проклятый последний день, следом – все, что предшествовало развязке. Несправедливость. Несправедливость, по какой-то причине допущенная Богом. Несправедливость, из-за которой я усомнилась, что Бог есть.

– Мисс Белл.

Выдергивая меня в реальность, Нельсон вдруг взял мои ладони в свои и поднес к губам. Дыхание немного согрело пальцы. Подействовало неплохо: я вздрогнула и уставилась ему в глаза.

– Давайте вернемся и всех успокоим. А потом вы все расскажете.

– Вы… милый. Вас кто-то покусал? – осторожно уточнила я.

Он усмехнулся уголками губ.

– Слониха. С булочками.

Из горла вырвался сдавленный смешок и рассыпался в шуме улицы. Нельсон заговорил снова; его интонация по-прежнему была удивительно мягкой:

– Пожалуйста, идемте.

Я неуверенно начала подниматься. Он помог мне, придержав за плечи. Когда мы оба выпрямились, он, не отпуская меня, прошептал на ухо:

– Если я что-то сделал не так, простите. Если не я… что ж, мне очень жаль.

В кондитерской все уставились на нас, едва открылась дверь. Я заулыбалась и прошла к столику, аккуратно села за него и повернула голову, ища глазами кого-нибудь, кто принес бы мне свежий кофе. Но думала я не о кофе, скорее о том, что совершенно незаметно все вдруг раскололось. Снова. На «без Падальщика» и «с ним». Так уже бывало. «Папа жив» – «папы нет», «с Фелис» – «одна», «актриса» – «сыщик». Если бы моя жизнь была чашкой, черепки, наверное, давно превратились бы в мелкую крошку. Нельзя же столько раз биться на «до» и «после».

Шкатулка стояла на столе; я взяла ее и перевернула. Была вещь, неповторимая ни для одного ювелира: напыление на металле, послание для знающего. Я зажмурилась, поднесла шкатулку к губам, дохнула и открыла глаза, услышав удивленный возглас сыщика. Надпись проступила. Нельсон всмотрелся в контуры букв.

– Что это?

Я помнила фразу наизусть.

– «За искренний союз, связующий Моцарта и Сальери, двух сыновей гармонии». Это подарок на помолвку. Расторгнутую помолвку.

Нельсон задумчиво коснулся пальцем блекнущей надписи.

– Интересное вещество… реагирует на изменение температуры и влажности, так?

Я кивнула, отложив шкатулку.

– Моя подруга изобрела его. То есть, сначала она изобрела невидимые термические чернила, чтобы прятать записки, а уже потом, от скуки, это. Она показала состав нашему общему другу, и, когда он просил ее руки, то заказал в качестве подарка такую вещь.

– Почему Моцарт? – Он придвинул ко мне свою чашку и стал наливать остывший кофе. – Ваша подруга им интересовалась?

– Да. – Невольно я снова усмехнулась. – Он ей не нравился, представляете, считала его кривлякой и невежей. Сальери она любила больше. Кристоф знал, поэтому и надпись такая. Вот.

– А кто такой Кристоф?

Сыщик смотрел проницательно, будто мысленно записывая показания. Вот же зануда, мог бы просто еще раз посочувствовать, хотя, возможно, недельный запас человечности он исчерпал, попыхтев на мои ладони на улице. Я со вздохом пояснила:

– Наш друг, работал в книжной лавке. Потом уехал, до сих пор не знаю, что с ним стало. Магазин закрыли. Если подумать, – я подлила себе сливок, – с этого началось вымирание города. Знаете, мы очень скучали по Кристофу, особенно Фелис. Она… с ней летом случилась беда. Мать спуталась с каким-то типом и спалила дом. Когда Фелис приехала, ей так нужна была поддержка… а Кристофа не было.

Я подняла взгляд. Нельсон молчал, глядя через мое плечо, видимо, на новых посетителей кондитерской. Я решилась и закончила:

– Она умерла. Порезала вены, изуродовала лицо еще больше, а ведь после пожара оно и так было ужасным. С тех пор у меня нет подруг. Эта вещь о многом напомнила. Не знаю, что за жестокая шутка, откуда ее вытащили. Я предпочла бы не видеть ее никогда.

Падальщик покачал головой.

– А я думал подарить ее вам. Но если так…

– Погодите! – Я удержала его за руку. – Видите?

В черненом узоре, украшавшем стенки, я только сейчас отчетливо заметила скважину для крохотного ключика. Нельсон нахмурился и поднес шкатулку к самым глазам.

– Потайное дно или дополнительный механизм. Странно. Разломаем?

– Не надо, – попросила я. – Она же не будет играть.

Нельсон усмехнулся.

– Не хотите видеть эту вещь, но и ломать не хотите. Чего же хотите?

– Забыть, – глухо отозвалась я. – И все. Мне очень плохо без Фелисии. Но это не имеет отношения к делу.

Нельсон промолчал и взял с тарелки новое пирожное. Он выглядел задумчивым, даже мрачным. Ничего спросить я не успела: за одним из столиков какая-то женщина захрипела, забилась, а через несколько секунд рухнула на пол.

[Томас]

Джил, перегнувшись через стойку, держала за запястье круглого, низкорослого, хорошо одетого лысого господина. Тот громко и возмущенно вопил:

– Что происходит? Пустите меня!

Двое подоспевших коридорных взяли его в клещи. Я торжествующе усмехнулся и подмигнул Артуру.

– Похоже, все сделали за нас. И похоже, я приношу удачу. Пойдемте, глянем на отравителя.

Токсиколог нахмурился, но не ответил, встал и направился к задержанному. Джил помчалась во внутренние комнаты – звать хозяина заведения и вызывать наряд. Приблизившись, я внимательно вгляделся в лицо преступника, – ухоженное, открытое, лоснящееся от обильного пота. Вроде бы и не сумасшедший, хотя черт разберет… Жирный тип, встретив мой взгляд, сглотнул, но тут же, точно спохватившись, забился еще неистовее.

– Вы не имеете права, какого…

– Я начальник Скотланд-Ярда, сэр. – Я изобразил самую любезную улыбку. – И учитывая сложившуюся ситуацию, я имею право арестовывать всех, кто вызывает у меня подозрение. Покажите ваши руки.

Он молча протянул мне кисти запястьями вверх.

– Ладони.

На лице мелькнуло смятение, потом мужчина обреченно подчинился.

– Интересно. – Артур, наклонившись, стал изучать остатки коричневого порошка на подушечках пальцев. – Сами скажете, что это?

– Клянусь, это…

– Вывернете карманы, – потребовал я.

Снова он, видимо, отчасти парализованный моим резким голосом, подчинился. На пол выпала картонная коробочка, полная такого же порошка. Сальваторе поднял ее.

– Будем проводить экспертизу на стрихнин.

В глазах нашей жертвы отразился уже настоящий ужас. Я торжествовал: попался! Вскрыть бы ему брюхо прямо здесь, за всех этих отравленных детей, моего констебля и…

– Я клянусь! Это не стрихнин! Я не убийца, я всего лишь…

– Мистер Бэнсон!

Рокочущий голос раздался со стороны стойки. К нам в сопровождении Джил шел сам хозяин «Шоколадного дома», мистер Харви Харт, – высокий тощий мужчина с подбородком таким длинным и таким выпирающим, что впору вешать шторы. Своими узловатыми пальцами мужчина угрожающе похрустывал, будто собираясь в ближайшее время подраться. Желчное лицо стремительно, неровно краснело.

– Знаете его? – удивленно спросил я.

Харт очень недобро усмехнулся и взмахнул рукой.

– Конечно. Чарли Бэнсон, хозяин «Конфетной колдуньи», кондитерской в другой части набережной. Ему не дает покоя недавно полученное мной звание «Поставщик двора Ее Величества». – Он перевел взгляд с меня на своего поверженного врага. – Я, конечно, знал, что ты завидуешь, но чтобы убивать людей… да тебя повесят, друг мой. Я, пожалуй, приду посмотреть.

Казалось, последнее добило неудачливого кондитера: он взвыл, рванулся и упал на колени. В первый миг я решил, что Бэнсона хватил удар, но все было хуже.

– Стой, скотина! – запоздало завопил я. Арестованный уже подбирал с пола крупинки злосчастного коричневого порошка и запихивал в рот.

Джил пришла в себя и тоже завизжала:

– Остановите самоубийство!

Артур рывком поднял кондитера, а тот, вцепившись в его запястья, вдруг выпалил:

– Я докажу, что это не стрихнин! Докажу! Смотрите!

– Что ты тогда хотел подсыпать в мои пирожные? – громким хорошо поставленным голосом спросил Харт, поминутно косясь на заинтригованных посетителей. Он торжествовал победу и наслаждался собственным балаганом. Конкурент мучительно скривился.

– Я готов поехать в Скотланд-Ярд.

– Такая возможность обязательно будет! – Обескураженный, я схватил его за грудки. – Ах ты гаденыш…

– Сэр, я попрошу без…

Он вяло трепыхнулся, а не стоило. Я встряхнул его и рявкнул громче:

– В твоих интересах дать показания сразу, иначе достану с того света! А ну быстро, зачем она велела убивать людей?

– Кто велел? Ничего не велел, я…

Он вдруг охнул и схватился за живот. Сальваторе встревоженно взглянул на меня, потом на хозяина заведения.

– Воду сюда! Надо промыть желудок, вколоть раствор глюкозы, может, мы…

Пара служащих кондитерской, наиболее вышколенных, сходу ринулись за водой.

– Не надо ничего мне вкалывать и промывать! – Кондитер забился в моей хватке, по-прежнему прижимавший руки к животу. – Это не яд!

– Не яд… – ласково протянул я и красноречиво покосился на тальвар в своих ножнах. – А вот это?..

– Томас, постойте. И выпустите его, выпустите.

Поколебавшись, я внял просьбе Сальваторе. Он подступил ближе и обратился к преступнику – мягко, с той врачебной успокаивающей интонацией, которую я уже знал.

– Что вы приняли?

Странно, что подействовало: потрошение работает куда лучше. Так или иначе, Бэнсон перестал дергаться, постарался выпрямиться и почти шепотом ответил, косясь на Джил:

– Пусть дама отойдет…

Джил фыркнула, но не двинулась с места: ей было слишком интересно, что происходит, тактичностью она не отличалась. Токсиколог наклонился, – наш кондитер был намного ниже ростом – и предложил:

– Тогда тихо.

Бэнсон, пыхтя, встал на цыпочки и зашептал. Когда Артур выпрямился, он выглядел, как мне показалось, очень мрачным. До момента, пока не закрыл рот рукой и в темных глазах его не сверкнул сдерживаемый смех. Справившись с собой, он сказал:

– Не бойтесь, Томас. Если он говорит правду, это не смертельно.

– Значит, не за ним мы охотимся? – кисло полюбопытствовал я.

– Боюсь, нет. – Токсиколог вздохнул. – Но здесь такой переполох, что, думаю, наш убийца теперь…

– Помогите! Кто-нибудь! – отчаянно закричали из угла.

Мы обернулись. На полу у дальнего столика неподвижно лежали двое маленьких детей.

[Падальщик]

В Скотланд-Ярд мы прибыли одновременно с Эгельманном. Он был зол, поскольку тоже потерпел фиаско: в «Шоколадном доме», куда он отправился с Артуром, погибли дети. Еще большее бешенство у него вызвал некий конкурент хозяина заведения, который «на волне кондитерского террора» решил поправить дела, подсыпав в чужие пирожные слабительное. И Эгельманн, и его недалекие агенты начали торжествовать слишком рано. Конечно, зря.

Выслушав порцию причитающегося полицейского гнева, мы с мисс Белл покинули управление. Было поздно, я очень надеялся, что она устала и хочет домой. Но, когда мы уже стояли у крыльца, она вдруг спросила:

– Розенбергер не оставил вам ничего? Он не похож на человека, сдающегося без боя.

Я вздрогнул. Я как раз собирался отправляться за материалами Лестера, но брать кого-либо мне не хотелось. Особенно Лоррейн. Особенно теперь, по весьма неприятной для нее причине.

– Нет.

Она понуро стояла, не спешила подниматься по лестнице. Я спросил:

– Вы точно не отравились? Выглядите больной.

– Не думаю. Просто…

– Вспоминаете подругу?

Она села на ступеньку, нисколько не заботясь о чистоте юбки, и вытянула ноги.

– Она заслуживает того, чтоб о ней не забывали. Она была особенной.

– Все люди особенные. – Я наклонился к ней. – Например, вы.

Ее не впечатлил этот мутный комплимент, как и меня самого.

– Шкатулка… отдайте.

Переход был вполне понятен, и я подчинился. Лоррейн повертела игрушку в руках, потом, не открывая, спрятала.

– Будет у меня, как напоминание, что Фелис должна была стать счастливой. – Она встала. – Идемте?

– Нет, я еще прогуляюсь… подумаю.

Она кивнула и отвернулась.

– Не гуляйте допоздна. Удачи.

Дверь закрылась. Я подождал минуту, затем, подняв голову, свистнул. Ответом был шелест крыльев; трое голубей, вырвавшись из чердачного окна, мягко опустились: двое мне на плечи, один на голову. Вагнер, Шопен, Моцарт. Последнего я, поколебавшись, и взял в руки.

– Поможешь?

Голубь заворковал, вытягивая шею. Его сердце тепло, ровно отстукивало в ладонь.

– А вы летите.

Шопен задел меня светло-сизым крылом и вслед за Вагнером снова скрылся в окне. Я осторожно опустил Моцарта в нагрудный карман пальто.

Розенбергер жил неподалеку от Кенсингтона. Для семьи детектив-кондитер не пожалел денег на хороший дом и легко содержал его. Я бывал в гостях: там царила английская чистота, а пахло по-немецки вкусно: жена Лестера, как и сам он, любила готовить. Сейчас, приблизившись к дому и не почувствовав привычных запахов, я неожиданно ощутил тоску. Розенбергер не был моим другом, но без него что-то казалось потерянным.

Пройдя дорожку, я глянул на открытую террасу, где в теплые летние дни семейство любило пить шоколад с фирменным штруделем Розенбергера. Мебель отсюда унесли, на полу темнели разводы грязи. Пустота и тишина, будто никто и никогда не рассказывал мне здесь о расследованиях, ничьи дети не смеялись у меня над ухом и ничья жена не пыталась выгнать их спать. Ненавижу. Ненавижу эту женщину, может, она вправду сеет хаос?

Моцарт завозился в кармане. Я вспомнил указание, что голубя обязательно нужно взять с собой, и помог ему выбраться. Он полетел к террасе и, опустившись, начал что-то склевывать с пола. Это встревожило меня: не хватало только, чтобы заболел, съев какую-то дрянь.

– Перестань! – Я хлопнул в ладоши.

Этому призыву вернуться мои птицы всегда подчинялись безоговорочно. Но Моцарт подлетать не собирался. Раздраженный, я приблизился, поднялся по ступеням и сел на корточки рядом с птицей. Присмотрелся к разводам грязи, принюхался и…

Шоколадное тесто. Еще один фирменный рецепт Розенбергера. Мои голуби особенно любили его, и не успел я задуматься, откуда тесто взялось, как увидел под рассыпанными крошками что-то блестящее.

Предмет напоминал дверное кольцо. Я поколебался и взялся за него. Разбухшие доски поддавались плохо, но наконец удалось открыть небольшой люк. Я оглянулся: улица была пуста. Тогда я осторожно вынул обернутую бумагой коробку и, не открывая, сунул под плащ.

– Хватит с тебя. – Я поймал Моцарта. – Домой.

В кармане голубь сердито повозился, царапая подкладку когтями, но утих. Еще раз осмотревшись, я поспешил ловить кэб: почему-то не хотелось идти пешком. Странное чувство, будто за мной следили, не исчезло, даже когда я отпустил голубя, вошел в дом и заперся. На все три засова, чего не делал уже несколько лет. Некоторое время я стоял в коридоре, прислушиваясь: сверху доносились голоса. Лоррейн и чертова Пэтти. Как же не вовремя приехала, когда…

Чушь. Приехала, как приехала. И Розенбергер, и Леди просто нагнетали. Я не собирался паниковать.

Мухоловок в моей комнате стало больше, прибавились к ним и более безобидные, но массивные росянки: видимо, Пэтти успешно завоевала второй этаж. И откуда в моей маленькой ленивой сестре временами столько энергии? Пэтти всегда на этом выигрывала. Запах из-за растений теперь стоял действительно невыносимый. Я поморщился: пожалуй, Лоррейн права, пора переехать спать в другую комнату, почти пустую. Думая об этом, я остановился у фортепиано. Я вдруг представил девушку, о которой рассказывала мисс Белл.

Фелисия Лайт. Фелис, ненавидящая Моцарта, но играющая его так, что у всех захватывает дух. За ней я представил другого, тоже касающегося клавиш, – смуглого, темноглазого человека. Второй сидел рядом – полная противоположность. Мелодия шкатулки соединяла стиль обоих: мои музыкальные знания буквально вопили об этом. Может, не просто так? Но никто не мог дать точного ответа, а в домыслах смысла не было.

Я зажмурился. А ведь… сам я не умел сочинять. Сейчас, став старше, я понимал это с беспощадной и уже безболезненной ясностью. Я нажал крайнюю клавишу, и звук прозвенел в тишине. Развернувшись, я прошел в другую комнату.

Пэтти затопила камин, в доме было тепло. Опустившись в кресло, я открыл коробку. Сверху лежало адресованное мне короткое письмо.

Герберт, если Вы читаете это, значит, голубь вывел Вас на верный путь. Оставляю все, что было собрано мною и касается интересующей Вас особы. Во всяком случае, моя гипотеза такова, что все так или иначе связано с ней и ее организацией. Удачи. Л. Р.

В папке из плотного картона лежали разрозненные материалы – в основном, по собственным расследованиям Розенбергера. Встречались газетные публикации, где упоминались дела других сыщиков и нераскрытые преступления. Вскоре я убедился: все действительно так или иначе было связано с творческими кругами: здесь убили писателя, там расстреляли гастролирующую театральную группу, где-то умерла при таинственных обстоятельствах поэтесса. Дел были десятки. И множество красных карточек с одной и той же «S». Карточками можно было устелить пол в комнате, чтобы он стал кровавым морем.

Я уже собирался сложить все обратно, но зацепился за знакомое название.

«Клинки солнца». Эта сепаратистская группировка имела свой флот. Одной из последних ее акций была резня на музыкальном фестивале в Дели. Розенбергер не поленился написать кому надо – и получил снимок красной карточки, найденной на месте.

«Клинки солнца». Группировка, которую лично уничтожил Томас Эгельманн.

Я потер глаза.

Совпадение путало все карты. Эгельманн казался мне самонадеянным дураком, но дураком, которому я, так или иначе, мог верить. Он был солдатом – и умел сражаться. И… он же был политиком. А значит, умел лгать.

Но, может, ему действительно удалось выследить верхушку «Клинков…» случайно? Он и его люди не церемонились; как я слышал, при последней облаве были убиты почти все. Это его метод – рубить напрямик. Наверно, поэтому изворотливую Леди, действующую чужими руками, он считал личным врагом. Проклятье… а считал ли?

Я закрыл папку и глубоко задумался. Новый шеф Скотланд-Ярда еще недавно не вызывал у меня подозрений. И еще… ему поверил Артур. А Артур никому не верил просто так. Вот только кому сейчас мог верить я?

[Лоррейн]

Есть не хотелось, более того, – по-прежнему мутило даже от мыслей о еде. Но на кухню все же пришлось пройти; туда меня привлек непривычный запах шоколада. Пэтти приплясывала у плитки. Помешивая в кастрюле, она напевала арию Памины из «Волшебной флейты».

– Недолгим было мое счастье…

Услышав шаги, она прервалась и оглянулась.

– А где мой непутевый брат?

– Дышит воздухом. – Я опустилась на стул.

Пэтти взглянула уже с тревогой, сняла кастрюльку, вынула из буфета две чашки и разлила шоколад – темный, густой, пахнущий гвоздикой. Глядя на него, я поймала мысль: страшно хочу курить. Опиум. До беспамятства. Это нужно было перебороть. Вздохнув, я потерла глаза кулаками. Голова гудела, как двигатель воздушного корабля.

– Трудный день? – Пэтти поставила передо мной чашку и села напротив.

– Мы не спасли людей, – глухо отозвалась я. – И…

Я замолчала. Говорить о растревоженных Нельсоном воспоминаниях не хотелось, не хотелось о Фелис и о черепках.

– И? – тихо продолжила Пэтти.

– Ничего. – Я придвинула чашку ближе. – Просто вспомнила сегодня о вещах, которые раньше держала подальше.

На круглом лице отразилось понимание. Пэтти-Энн отпила шоколада и кивнула.

– Да, это неприятно. Посмотришь иногда на себя прошлую и спросишь: куда делась та дурочка?

Действительно. Куда?

– Вот я. – Пэтти возвела глаза к потолку. – Раньше только и мечтала о доме, семье, уюте. Мне с детства твердили: ищи гавань. А зачем мне гавань, если я не капитан? Мне и не везло. – Она вздохнула. – Только Фло… последний… с ним я на какое-то время поверила, что гавань нашлась.

– Он же был старый, – немного удивилась я.

– Да. Но, знаешь ли… у него было то, чего мне очень сильно не хватало.

– Деньги?

Пэтти неожиданно мягко рассмеялась.

– Мозги. – Она постучала себя по лбу. – Я не знала никого умнее. Пока жила с ним, приучилась читать, хотя раньше не хотела, ну, только пошлости про розовые бутончики и тех, кто их срывает. У Фло было много разных книг, но дело даже не в этом. Он… вечно искал что-то. Ему нравились тайны. Как тебе, как моему брату. Этого мне тоже не хватает, я трусиха, боюсь их. Но, – она закусила губу, – кажется, тайна его и убила.

– Да. Они это умеют.

Пэтти снова запела арию. Я слушала и пила шоколад, думая, спросить или нет. Все же спросила:

– Почему он поджег дом?

Пэтти замолчала. Она рассматривала поверхность стола и явно набиралась мужества, чтобы ответить. Я ждала.

– Мне кажется, все началось с музыкального аукциона, – наконец заговорила она. – Такое… ежегодное мероприятие в Вене. Распродают ноты, инструменты, вещи, принадлежавшие известным музыкантам. Фло купил там тетрадку, которую я утром показывала вам. Он был счастлив. Но чем больше он читал, тем больше мрачнел. Что-то угнетало его. И это не просто так… – Голос дрогнул. – Лори. Я, может, спятила, может, дура, но призрак…

– Тот, из кабинета? – мягко подбодрила я. Пэтти тяжело сглотнула.

– Да. Он… пришел из-за этой штуки. Не хотел, чтобы сгорела тетрадь. А не я.

Мы замолчали. Я уставилась в чашку. Интересно, как бы Фелис отнеслась к такой находке, если это то, о чем я подумала? А Кристоф?.. Торопливо отвлекая нас обеих, я заговорила о чем-то постороннем.

За болтовней прошел еще час, и мы разошлись по комнатам. Нельсон вроде не возвращался, и, опускаясь на кровать, я поняла, что немного беспокоюсь. Где ходит наша «гроза преступного мира»?..

Мысль была последней. Засыпая, я слышала, что за окном начинается дождь. А во сне…

Последняя смерть в цветочном городе. Давно

Это было первое, что я заметила. Золотистые пылинки в золотистых лучах. Много-много пылинок в алом мареве. Кровью были забрызганы пол, стены, шторы, кремовое покрывало. Под покрывалом…

– Фелис? – позвала я.

Тишина. Несколько шагов, три судорожных вздоха.

Алый и золотой были не единственными цветами комнаты. Еще белый, белые листы с рядами нот. Я не узнавала их, но имя повторялось повсюду.

Антонио Сальери. Сальери. Сальери.

Листы, перепачканные кровью, шуршали под ногами. Падали со стола и кровати, где лежала Фелисия, – я видела лишь обнаженную бледную щиколотку и не хотела видеть больше. Она не отвечала на мой голос, этого было достаточно. Я закричала.

* * *

Как же хочется курить после этих снов… но при всей моей тяге к саморазрушению, это не лучший вариант, особенно сейчас. Расследование не закончено. Потом…

Я покинула комнату и прошла по коридору – теперь, когда растений не было, тишина стояла абсолютная. Только шелест крыльев кого-то из голубиной стаи напоминал, что в доме я не одна. Спустившись по лестнице, я выглянула в холл. Синий форменный плащ Падальщика был на месте.

За дверью его первой комнаты дремали только недвижные дионеи; ловушки некоторых вяло потянулись в мою сторону. Я отступила. Интересно, где же сыщик? Неужели внял увещеваниям, переселился по соседству?

Так и оказалось. Открыв вторую дверь, я обнаружила его растянувшимся на диване, в окружении бумаг. Он спал, откинув голову на подушку, и выглядел умиротворенным. Безобидным. Странным. Постояв немного, я взяла с кресла брошенный плед и быстро накрыла им сыщика. Спокойной ночи, «гроза преступного мира». Надеюсь, хотя бы ты не видишь кошмаров.