Текст книги "Иди на мой голос"

Автор книги: Эл Ригби

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 31 страниц)

Мой собеседник снял очки, потер переносицу и снисходительно усмехнулся.

– Сразу видно, что ваша профессия не связана с документами. Конечно, всех детей регистрируют. Но считаете, легко собрать данные по стране? Да еще и… – он вздохнул, – за ее пределами. У людей нет крыльев, но есть привычка покидать гнезда.

– Понимаю. Извините, что побеспокоил. Видимо, мне следует обратиться куда-то еще.

– Нет, вообще-то я вас просто поддразнил! – Мужчина улыбнулся. – Вам повезло. У нас был специалист, который собирал данные о потомках – и якобы потомках – Бетховена, Моцарта, Гайдна, Сальери – многих. Увы, он умер. Но плоды его работы целы.

У меня мелькнула вдруг смутная догадка.

– Случайно не Флориан Кавелли?

– Вы его знали? – Пришел черед служащего удивиться, он даже снова нацепил очки.

– Моя знакомая дружит с его вдовой, – ответил я. – Она говорит, он был…

– Прекрасным человеком, удивительным специалистом, – вздохнул мой собеседник. – Если бы вы могли представить, как он был разочарован тем, что почти никто из потомков тех великих гениев даже не занимается музыкой!

– А они не занимаются? – С интересом спросил я.

– Я не все помню, что герр Кавелли говорил. Но точно знаю: были военные, пилоты, торговцы, даже циркачи. А большая часть просто затерялась, став обычными клерками.

– До какого поколения герр Кавелли успел проследить потомков?

– Так не вспомню. Пройдите в читальный зал, документы вам принесут. Они ведь уже заказаны.

– Заказаны? – удивился я. – Кем?

– Старая дама, – с охотой пояснил архивист. – Тоже англичанка, она ждет. Можете прийти завтра, когда ее не будет, но отказать ей мы не можем. Она запросила документы еще из Лондона, королевской срочной почтой.

– Я не могу ждать. У меня сегодня же обратный поезд.

Дамой могла оказаться Леди, и я был рад, что взял револьвер. Стараясь не выдать беспокойства, я поспешно сказал:

– Думаю, она не откажется поработать вместе. Тем более, помимо карт я прошу вас принести мне венские газеты за период с 1781 по 1791 год. Разумеется, я имею в виду номера с музыкальными статьями об интересующих меня людях. Премьеры опер, публичные концерты, скандалы…

Вновь странная улыбка появилась на губах архивиста. Зеленоватые линзы очков блеснули почти дьявольски.

– Удивительное дело, сэр, но их дама тоже заказала. Следуйте за мной.

Пока я покидал помещение, все служащие смотрели мне вслед. Определенно, с их точки зрения в забытой всеми гробнице наконец происходило что-то крайне интересное. И моя растущая тревога подсказывала, что они правы.

* * *

Женщине, сидевшей за столом, было около шестидесяти. Узкоплечая, с растрепанными, как воробьиные перья, седыми волосами, она живо подняла на меня глаза и заговорила по-немецки:

– Какая неожиданность! Молодежь ныне нечасто бывает в библиотеках.

– Здравствуйте. – Я учтиво улыбнулся, чуть склоняясь, и ответил по-английски: – Тоже не ждал кого-то увидеть. Особенно соотечественницу, да еще интересующуюся тем же предметом, что и я.

– Вы тоже выискиваете что-то о самом трагичном дуэте в музыкальной истории? – удивилась она. – Забавно. Зачем, если не секрет? Вы музыковед?

– Частный интерес, – уклончиво отозвался я. – Пишу небольшую статью, требуется материал. А вы, если не секрет?

Она звонко, молодо рассмеялась.

– Не секрет. Жених моей внучки дурит ей голову: якобы в родстве с самим Моцартом. Я пыталась что-то выяснить, но не смогла. Зато мне сказали, будто один венский профессор занимался генеалогией композиторов. У Моцарта было, если не ошибаюсь, два сына, один мог и оставить ребенка какой-нибудь девчонке. Так что есть шанс, что наш мальчик не врет, – она поморщилась, – хотя сомнительно. Я решила провести расследование. Тем более обожаю Вену, а музыкой интересовалась моя дорогая покойная сестра Дороти, которая…

Я ненадолго перестал слушать старую леди: все они так любят болтать, причем больше всего почему-то о покойной родне. А мне и так было о чем подумать под звуки чужого голоса, например, о записях из дневника, о детях Моцарта или…

– …тема вашей работы?

Я потер лоб и, уловив перемену интонации, почти успел понять вопрос.

– А… статьи?

Она лукаво прищурилась: конечно, поняла, что я отвлекся.

– Яды, – сказал я почти правду. – Отравления при дворе Габсбургов. Я криминалист, мое исследование на границе между токсикологией, судебной медициной и историей.

– Интригующая амбициозность. – Она нацепила на нос пенсне, внимательнее присматриваясь ко мне. – Простите, а как ваше имя? Мне кажется, я могу… вас знать?

– Можете. – Я кивнул с некоторым сомнением. – Артур Сальваторе.

– Точно! – Она весело хлопнула в ладоши. – Моя протеже, Лоррейн Белл говорила о вас. Описывала такого мрачного рыцаря печального образа. Я графиня V.I., возможно, вы тоже слышали обо мне от нее что-нибудь хорошее.

Я слышал – и неожиданно насторожился. Что-то встревожило меня, какая-то неуловимая деталь. Злясь на себя за нервозность, я торопливо откинул эти мысли.

– Несомненно. Мисс Белл очень тепло отзывается о вас.

– Чудесная девочка, умница и…

Закончить она не успела: двери распахнулись, и мужчина, с которым я недавно говорил, внес в пустой читальный зал несколько массивных листов и две подшивки газет.

– Осторожнее, все может рассыпаться, – строго предупредил он, удаляясь.

Я посмотрел на женщину.

– Зачем вам газеты, если вас интересует генеалогия?

– Ради собственного любопытства, – благодушно отозвалась она. – Если дорогой Гарольд впрямь в родстве с Моцартом, мне было бы интересно узнать, чем он жил. Газеты, даже желтые, в этом полезнее книг, так как ловят мгновения. Видимо, – она подмигнула, – вы считаете так же, раз не заказали книг для своей… статьи?

Я кивнул. Мне оставалось немного, и я спешил приступить. Мы оба погрузились в молчание, нарушаемое лишь шелестением страниц. Впрочем, скоро я услышал другие звуки.

Очень далеко отсюда, в других стенах и другом времени, осыпа́лся зимний сад.

«– Вот и провалились все ваши интриги, Сальери…

Он говорит с горькой шутливой улыбкой, а с тропических деревьев падают листья. В зимнем саду пришла в негодность крыша, и нежная теплолюбивая растительность мерзнет. Сморщенный желтеющий лист опускается на мое колено. Я не стряхиваю его.

– Я благодарен вам. Правда, благодарен. Но вряд ли все это поможет.

Мой поступок с „Женитьбой Фигаро“ не остался незамеченным, как не остался и другой: незадолго до этого я отказался от довольно выгодного заказа на новую оперу и передал его Моцарту. Щедрое вознаграждение не играло для меня роли, ему же снова помогло поправить дела. Вот только…

– „Так поступают все женщины“ сняли. Снова снимут и „Фигаро“, едва вы уйдете в отставку. – Он вдруг кашляет, сгорбившись, но, прежде чем я успел бы что-то спросить, пружинисто выпрямляется. – Право, Сальери. Смешно. Этому городу я не по вкусу. Или не по зубам.

Он дерзко, но мрачно усмехается. Я качаю головой.

– Ваше время еще придет.

– И тот человек… он торопит меня. Торопит снова. Я видел его во сне вчера.

Я вздрагиваю и все-таки смахиваю пожухлый лист. Неожиданно он кажется мне невыносимо отвратительным. Отвратительным, как ноготь мертвеца.

– Кажется, я вам говорил. – Я сильно давлю лист каблуком. – Вы придаете слишком много значения дурацкому розыгрышу ваших друзей из ложи. [53]53
  Речь идет о масонской ложе, к которой Моцарт принадлежал.


[Закрыть]

– Это не розыгрыш. Это другое.

– Что?

– А вы не понимаете? Мне казалось, ваша вера в Господа сильна.

– Слишком, чтобы признавать такие вещи чем-то… – Я запинаюсь, колеблюсь, но заканчиваю: – свыше. Господь не позволил бы себе столь страшных шуток.

– Если бы это была шутка Господа! Молитесь за меня, Сальери. Молитесь.

И, поднеся к лицу собственные ладони, он смотрит на них так, словно видит впервые.

Заказ на реквием для некого почившего лица Моцарт получил при весьма странных обстоятельствах: от человека в черной одежде и маске. Вольфганг не может сказать, ни как незнакомец попал в его дом, ни как ушел, ни о чем именно была недолгая беседа. Лишь две вещи неумолимо подтверждают то, что встреча с мрачной тенью не привиделась моему усталому, все чаще болеющему и, что скрывать, злоупотребляющему вином и табаком другу. Первая – сто дукатов щедрой предоплаты, а второе… жар.

– Я должен успеть, должен закончить. Он приходил уже трижды. И сны, эти сны…

Второе – остервенелая одержимость, с которой Моцарт работает над заказом. Душевные силы, бросаемые им на чужую смерть. Я уже видел фрагменты реквиема – прекрасного, как многие его творения, и невыносимо давящего, как ни одно из них. Даже музыка, сопровождавшая смерть Развратника, не сравнится с тем, что рвется с исписанных размашистыми рядами нот страниц. Реквием страшен. И в окружении Моцарта нет человека, которого не встревожила бы произошедшая с ним перемена.

– Я просто болен. Я… болен? Как вам кажется?

Еще несколько пожухлых листьев падает с замерзающего дерева. Я поднимаю голову и долго смотрю на скукожившиеся, потемневшие плоды.

– Я же не врач, Вольфганг. Обратитесь лучше к…

– Врачи осточертели мне, – горячо возражает он, и кулаки вдруг сжимаются. – Они не могут понять. Сальери, скажите, вы знаете, что это, – когда кто-то стоит над вами каждый раз, как вы пишете? Стоит и будто бы только с улицы, и весь холодный, и ничего не говорит, но вы чувствуете, как он дышит. Дышит и… ждет…

Он запинается. Как никогда остро я сознаю то, что причиняет мне боль.

Мы не просто воюем за разные миры. Мы принадлежим разным мирам. И это иные миры, чем немецкая и итальянская музыка. Когда я пишу, ничье холодное дыхание не касается меня. Когда я пишу, я освещен солнцем. Я живу с этим ощущением. Оно зародилось в детстве, когда мать с ласковой улыбкой слушала мою неуверенную скрипичную игру, и укрепилось, когда герр Гассман приводил меня в церковь, указывал на витражи и говорил, что, если музыка от сердца, Бог услышит ее через этот цветной свет. Ни в одну жизненную минуту я не чувствую себя счастливее и спокойнее, чем когда пишу. И как чудовищно, когда шепот смерти слышится тебе в каждой твоей ноте.

– Мне очень страшно. – Он закрывает глаза.

– Нет, Вольфганг. Я… не знаю, что это такое. Мне… не понять. Простите.

Слова падают камнями; с ними – легкая листва. Порыв сквозняка задевает мое лицо.

– …Но я знаю, – подняв со скамьи плащ, я накидываю ткань ему на плечи, – что чашка хорошего кофе или шоколада согреет вас и взбодрит. А когда реквием будет закончен, вы забудете все, как страшный сон. Даже посмеетесь. И я посмеюсь с вами.

Он открывает глаза и удивительно послушно начинает одеваться. На его губах появляется улыбка, она немного меня успокаивает.

– Так вы утешаете детей, когда они видят плохие сны?

– Да. В конце концов, что еще я могу придумать? Я скучный человек.

– А потом послушаете наброски к моей новой опере?

Это я подтверждаю кивком. Я чувствую озноб; на сердце тем тяжелее, чем отчетливее я понимаю: утешение недолговечно. Тягостные мысли овладевают снова и снова, падают, как эти пожухлые листья. Что будет, когда листьев не останется и со старых деревьев, под которыми мы так любим говорить обо всем на свете, упадут даже гнилые плоды?»

* * *

«– В страданьях дни мои проходят…

Голос Царицы Ночи холоден как звездный свет и нежен как синева свода. Моя спутница закрывает глаза и прижимает руки к груди. Это столь искренний и нехарактерный для нее жест, что я задерживаюсь взглядом на смуглом, остающемся смуглым даже под слоем белил, лице.

Катарина [54]54
  Речь о Катарине Кавальери (1760-1805), ученице и протеже Антонио Сальери. В указанный период она уже была довольно знаменитой оперной примой, исполнявшей множество партий в операх Сальери, Моцарта, Анфосси и других композиторов-современников.


[Закрыть] кажется как никогда одухотворенной. Обычно она, с ее острыми взглядами, звонким смехом и выразительной походкой, производит иное впечатление. Именно то, какое, к сожалению, необходимо в наш век женщине, чтобы изыскать особого покровительства мужчин. Может, поэтому сейчас я любуюсь ею так, как не любовался за все время нашего знакомства, как бы она, кокетливая итальянка, ни желала моих взглядов.

– Чудесная опера… – Шепчут яркие, почти карминовые губы. Этот шепот – отголосок сотен взглядов, устремленных на сцену.

– Bello, – эхом отзываюсь я. – Браво.

„Волшебная флейта“ [55]55
  «Волшебная флейта» – последняя опера Моцарта. Создана на сказочный сюжет о коварной Царице Ночи, добром волшебнике Зарастро и принце Тамино, вместе с птицеловом Папагено спасающем принцессу Памину.


[Закрыть] блистает так, как блистало лишь то, с чего начался путь Моцарта в Вене, – „Похищение из сераля“. Может, потому что „Волшебная флейта“ столь же сказочная, может, потому что столь же знаковая по своей сути. Люди – как бы слепы они ни были – наверняка ощущают это. „Волшебная флейта“ – опера жестокого рока, опера нити, на которой балансирует ее гениальный творец, опера тайн.

Мой друг болен. Все меньше надежд, что болезнь обратима. Это видно, стоит посмотреть ему в глаза, не подмечая даже другое: восковую бледность, припухшие суставы, поблекшие волосы, которые он все чаще прячет под париками. Взгляд минутами гаснет. Он словно погружается в темные глубины. Когда я рядом, то силюсь вытащить его назад к свету, как и все, кто еще ему верен. Сейчас я тоже делаю лучшее, на что только способен, – дарю ему аплодисменты.

– Вольфганг, ария невероятна.

В первый миг он глядит сквозь меня, но с усилием выныривает.

– Благодарю вас, мой друг. Жаль, вы не можете видеть, как я…

Он осекается и смотрит на свои руки. Я не ошибся: они снова отекли и кажутся молочно-белыми, странными, словно… тряпичными. Мелькнувший образ отвращает меня, и я торопливо улыбаюсь.

– Дирижируете? Ничего, увижу. Ведь скоро вам полегчает.

Он улыбается в ответ. Слова „Вы наивны“ слишком отчетливы и очевидны.

Это началось, кажется, вскоре после того, как появился на свет его второй ребенок, мальчик Франц Ксавьер, впрочем, так он датирует недуг сам. Я же все чаще вспоминаю истории из детства и отрочества моего друга: как отец возил их с сестрой с концерта на концерт из города в город, с неосторожностью, с какой возят и демонстрируют, не давая сна и отдыха, дрессированных животных. Моцарт когда-то говорил мне, что самое острое его ощущение из детства – холод. Холод продуваемой ветрами кареты, холод дорог, холод ночей, в которые тряска на ухабах мешала сомкнуть глаза. Холод сопровождал Моцарта, может, поэтому он так часто пишет удивительно теплую музыку. Будто, даже повзрослев, еще пытается согреться.

Губительно то, что холод укоренился не только в его душе, но и в теле и именно сейчас выпускает когти. Моцарт жалуется на ревматические боли; доктора говорят о каком-то почечном недуге, который преследует его все с тех же поездок и обостряется в зимнее время. Говорят они и о том, что, чтобы жить с этим, необходимо теплее одеваться, менять климат, больше отдыхать. Меньше употреблять спиртное, оставить табак в прошлом. Вольфганг не внемлет их словам. Чаще он берет у докторов не советы, а ртутные лекарства, свой спасительный яд. А сколько раз только за последний месяц ему уже пускали кровь…

– Как ваше самочувствие?

Я спрашиваю шепотом, пока меняются декорации, и получаю только еще улыбку.

– Тише. Ария…

Я смотрю на прекрасных в юной любви Тамино и Памину. Я прислушиваюсь и разглядываю удивительные полотна волшебной рощи. Я пытаюсь погрузиться в мир, за созданием которого наблюдал, пока писалась эта опера, где загадки и смех сплелись так, что одно не отделить от другого. Я мечтал попасть сюда, но ныне не могу погрузиться до конца, как бы ни старался.

Мой друг стал тревожен в последние месяцы. Заботы о детях не дают им с Констанц сна, болезнь отнимает и ту возможность спокойно сомкнуть глаза, которая представляется. Не многим лучше то, что вокруг. Новый император, как бы я ни уважал его за попытки укрепить безопасность страны, равнодушен к музыке. Он отправил в отставку Розенберга, да Понте и еще многих. Столица стала тише и поблекла, Моцарт, все еще увенчанный славой вольнодумца, тоже среди тех, кому удача улыбается теперь еще реже. Но сегодня в театре Ауф ди Виден „Волшебная флейта“. Сегодня торжество.

– Какие очаровательные птицы, эти Папагено и Папагена! Жаль, это просто сказка… да?

К моему другу обращается Катарина. Я улыбаюсь уголками губ. Я знаю: это большее, намного большее. Но также знаю и ответ, который прозвучит глухим хрипловатым шепотом:

– Да. Сказка.

И храбрые люди-птицы, которых Моцарт всегда по-особенному любил, здесь становятся счастливыми».

* * *

«…В городе первый снег. Все такое белое, что больно глазам.

– Как думаете… стает или ляжет?

Он наконец послушал врача: тепло одет. Острый нос едва видно под высоким воротником, но перчаток нет, и я с облегчением вижу: кисти рук выглядят лучше. Спали отеки; ногти – привычного здорового цвета.

– Думаю, ляжет.

– Хорошо… только бы не видеть эту слякоть, хмарь, я от нее задыхаюсь.

В парке светло, снег еще не прочертили цепочками следов ни белки, ни птицы. Только мелькают кое-где упавшие поверх белизны листья. Никого нет. Безмолвие и покой. Они нужны в последнее время, я радуюсь им.

– Как ваши дети?

– Они вспоминают вас, ждут с визитом. Навестите нас хотя бы к Рождеству?

– Кто знает. Станци… она особенно сердится в последнее время, если я задерживаюсь по гостям. Упрекает меня в легкомыслии. Все из-за того, что опять…

Он осекается и криво улыбается; продолжать не требуется. Я давно знаю: „опять“ значит „деньги“. Как бы хорошо ни шла „Волшебная флейта“, новых заказов у Моцарта почти нет. Он занимается с учениками, но этого мало. Время отнимают незавершенные заказы, еще не оплаченные. Он не может раздать долги, даже прошлогодние поездки за пределы империи не дали почти ничего существенного. Не удалась и попытка поступить на службу к прусскому королю, чей двор так же, как наш, полон ревнивых фаворитов.

– Друг мой.

Я останавливаюсь и преграждаю ему путь. На тропе никого, и мы могли бы простоять так сколько душе угодно. Но я хочу сказать лишь одно – но видя его глаза.

– Все наладится. У вас многое впереди.

Слишком простые утешения, я сам не из тех, кому они поднимают дух. Но что-то подсказывает: простых слов ему тоже не хватает. Многие из непосредственного окружения разъехались, а усталая Констанц не в силах предаваться даже спасительным обманам.

Он поднимает руку и ловит немного снега. Снег тает.

– Помните, как красиво он оседает на витражах?

– Помню.

Он улыбается:

– Вот и не забывайте. Никогда не забывайте».

* * *

«– Убейте меня.

Что страшнее, чем слышать слова, которые шепчет сломленное существо, в изнеможении распростертое на постели?

– Просто убейте…

Губы обметаны кровавой коркой, глаза, которые он ненадолго открывает, – воспалены. Распухшая, бледная рука хватает мою руку и выскальзывает, падая.

– Нет, нет…

Я обещал быть с ним, пока не придет врач и не пустит ему кровь, что, как уже ясно, тоже не поможет. Захлебываясь от осознания, прилагая силы лишь к тому, чтобы не провалиться в бездну ужаса, я просто держу обещание. Я сажусь рядом, снова беру его руку, укладываю безвольные пальцы на рвано вздымающейся груди. Если бы я знал, что делать при таких приступах, знал иное лекарство, кроме проклятых кровопусканий, ртути, прогреваний и молитв…

– Яд… я так хочу жить… яд…

Дурнота сдавливает горло висельной петлей. Я сжал бы пальцы и сделал бы ему больно. Может, я залепил бы ему затрещину в глупой полузвериной попытке привести в чувство. Но я сдерживаюсь и только ласково, как могу ласково, качаю головой.

– Остановитесь. Заклинаю, хватит.

– Черный человек… Сальери, смотрите, Черный человек здесь… он вольет яд мне в горло… он меня… освободит…

Рядом никого. Безумный взгляд смотрит в пустоту у моего левого плеча, потом припухшие веки опускаются.

– Снимите, снимите с него маску, Сальери…

– Тише. Тише. Сейчас… нет, он уйдет.

Мою ладонь обжигает огнем его лба. Он запрокидывает заросший щетиной подбородок, сглатывает. Он страшен в эту минуту, более всего похож на грешников, которых рисуют корчащимися в аду. Но ведь он… Он не заслужил ада. Как никто на Земле, он его не заслужил.

И, может, Бог, слыша меня, кладет на его чело свою облегчающую длань, а может, это лишь совпадение, но Моцарт вдруг открывает влажные от выступивших слез, но наконец прояснившиеся глаза.

– Сыграйте мне. Просто сыграйте, прошу, прогоните… я так хочу жить…

Звуки скрипки прогонят смерть. И пока они еще могут ее прогнать, я буду играть. И неважно, что дальше».

* * *

«…Его глаза не были пронзительными, их цвет не был ярким. Большие, серо-голубые, водянистые, в опушении коротких светлых ресниц, они не могли надолго на чем-то остановиться. Взгляд замирал, только встретившись с моим, – и все выражение лица разом изменялось, как поверхность озера. На его родине, в Зальцкаммергуте, было много озер. А ведь каждый человек вбирает в себя что-нибудь от места, где родился или долго прожил. Сколько всего во мне: тенистая мрачность Леньяго, солнечная строгость Падуи, умирающая глубина венецианской лагуны. Теперь она умирает по-настоящему. Как и я. Ирония, но именно с его смертью я стал обостренно ощущать приближение своей.

А в город скоро прилетит корабль. Мы ждем его со дня на день. Когда мы увидим его наяву, ничто уже не будет прежним».

[Артур]

И еще одна, последняя, полубезумная. Антонио Сальери стоит на холме близ Дуная и видит корабль. До конца столетия девять лет; оно умирает; новое – еще не рождается.

– Вы побледнели, мистер Сальваторе. – Голос графини I. заставил поднять глаза. – Может, вам выйти на воздух?

Качая головой, я убрал две тетради и придвинул к себе стопку газет. Я не мог думать о том, что прочел. Не сейчас.

– Все в порядке.

Мне сразу бросилась в глаза статистика смертей. По данным медиков, за зиму 1791-1792 годов, за один только декабрь, от ревматической лихорадки умерли сотни человек. Глядя невидящими глазами на огромные цифры, я спросил графиню:

– А вы верите, что Моцарта убили?

Она сняла пенсне, задумчиво потерла переносицу, снова надела.

– Вряд ли. Хотя некоторые падки на такие легенды. Настолько, что…

– Сами убивают из-за этого?

– Помилуйте. – Она рассмеялась. – Я хотела сказать: «записывают себя в непризнанные гении» и выдумывают себе завистников. Но то, что предположили вы, пожалуй, тоже возможно. А еще, как говорится, в каждой шутке есть доля правды. Моцарт умер молодым даже для того времени. Его могли отравить. Но могли не отравить. Он даже мог сам отравиться. Ведь боль преследовала его с детства, кажется, что-то, связанное с печенью…

– Почками.

– И он был, насколько я помню, чувствительным, впечатлительным человеком…

– Но не слабым. Он никогда не сдавался.

– Такая боль оставляет след даже после смерти. Наверное, поэтому все до сих пор спорят о том, как его не стало. Настоящая боль, даже чужая, которую просто наблюдаешь со стороны, не забывается. Никогда.

Она вновь уткнулась в карту, а я вернулся к прессе. Сальери преследовали смерти: вслед за Моцартом дочь, сын, жена. Светлым пятном на этом фоне казались лишь упоминания о крепнущей дружбе Сальери и молодого Бетховена – его верного ученика. Потом интересующие меня имена стали вовсе пропадать, погребенные под войнами с Наполеоном. После 1815 года статей тоже было мало. Прочтя наконец опус 1825 года о том, что «отягощенный таинственными грехами» композитор чуть не перерезал себе горло и доживает дни в сумасшедшем доме, а затем найдя и некролог, я через стол подал последние газеты графине. Она кивнула и в ответ придвинула ко мне генеалогические деревья.

В родословной Сальери в «нашем» поколении не рождалось женщин, или же данные отсутствовали. Я перерисовал пару веток и взял лист, отображавший генеалогию Моцарта. Здесь я, кажется, нашел что-то. Древо обрывалось на человеке со странным именем Энгельберт. Таким же, кстати, было второе имя Алоиса, единственного сына Сальери. Но… я слышал его где-то еще.

– Я закончил.

– Что-то ценное? – Она отложила пару газет в сторону.

– Трудно сказать, – уклончиво отозвался я, глядя в окно; уже начинало темнеть. – Вы живете в гостинице? Я могу проводить вас.

Графиня благодарно улыбнулась.

– Не нужно. Я уезжаю сегодня же, вечерним поездом.

– Значит, мы едем вместе, поскольку вечерний поезд один.

– Подождете меня? Мне осталось немного.

– Конечно. Так что там ваш жених?

– Жених?..

– Ну, вашей внучки.

– А! Как я и говорила. – Она рассмеялась. – Не родня. Даже обидно.

[Падальщик]

Эгельманн метался по кабинету. Мы – понуро, как провинившийся взвод, разве что не навытяжку, – стояли поодаль.

– В 117 по Амери-стрит был взрыв. Живых нет, здание в руинах. Погибло два случайных прохожих и два полицейских, которых я по вашей, мистер Нельсон, просьбе отправил охранять Лавинию Лексон.

– А улики?

– Все уничтожено, – отрезал шеф Скотланд-Ярда. – Она заметает следы. Может, решила оставить нас в покое?

– Мечтайте. – Я не удержался от сарказма. – Скорее план вступает в завершающую стадию.

– План? – Эгельманн поднял брови. – Завершающая стадия? Мне казалось, речь шла о сумасшедшей, любящей убивать высоколобых одаренных болванов?

– А мне кажется, – я постарался возразить достаточно спокойно, – что речь о диверсии. Она отвлекла нас всякой ерундой, а в это время…

Смуглое лицо Эгельманна потемнело. Он сделал то, чего не делал никогда раньше, – обратился ко мне по имени:

– Герберт. Вы думаете, у нее теперь есть флот?

– А вам проще верить, что в городе есть еще кто-то с кораблями из железа? Не легче ли бороться с одним злом, а не с двумя?

– Я не могу быть уверен. Но когда мои люди обыщут город…

Дверь распахнулась, и молодой констебль, войдя, зашептал что-то Эгельманну на ухо. Я с интересом понаблюдал, как лицо шефа полиции постепенно светлеет. Вскоре он оживленно сказал:

– Шлите гондолу. В Кале, на станцию прибытия. И сопровождение. Двоих хватит.

Когда дверь захлопнулась, он развернулся к нам и продолжил, как ни в чем не бывало:

– Военный министр и премьер-министр уже знают о кораблях. Будут подтягивать части в ближайшее время, в течение двух дней. Вы же помните, что генеральное заседание Правительства в пятницу? Понимаете, чем все чревато?

Покивав, мы напряженно замолчали.

– А где Дин? – Лоррейн посмотрела на часы и нарушила тишину.

– А вы что, будете ждать его? – тут же ощерился Эгельманн.

– А вам бы этого не хотелось? – вмешался я. – Нам нужно знать, что рассказал…

– Джулиан Марони, – резко перебил начальник Скотланд-Ярда, – государственный преступник! Сепаратист! Мои люди уже говорили с ним. Он не желает признаваться ни в чем, связанном с Индией!

– Зато он признается в другом. – Я подошел ближе. – Эгельманн… Томас, вы полицейский, а не префект! Индия – более не ваше дело. Поверьте, если министр узнает, что ваши люди допрашивали Марони на предмет его революционной деятельности, орден вам не дадут.

– Орден? – Эгельманн тоже сделал шаг мне навстречу. – Так вы думаете, мне нужны побрякушки на мундир? Что я ради этого стараюсь?

– Я не знаю, что вам нужно, но ваши поступки…

Я отскочил вовремя. Индийская сабля блеснула перед моим лицом. Второй попытки броситься начальник Скотланд-Ярда не сделал: замерев в боевой стойке, он жег меня взглядом своих светлых глаз. Потом улыбнулся, выпрямляясь и поигрывая оружием.

– Осторожнее с суждениями о моих поступках, Нельсон. У вас недостаточно зубов. Но, пожалуй, мне стоит посвятить вас в то, чего я хочу. Так вот. Где бы я ни был и что бы ни делал, я хочу одного – безопасности для тех, кто доверил мне жизнь. Если надо, я за это умру. Если надо – убью. Каждого кто несет угрозу, независимо от того, имею я такое право или нет. Я хочу, чтобы вы это поняли. – Взгляд переметнулся на Лоррейн. – Оба. Вы умны и умеете идти нестандартными путями, лишь поэтому я вижу в вас союзников. Сейчас. Но помните, я сотру вас в порошок в любую минуту.

– Так вы не будете скрывать от нас то, что узнаете? – холодно откликнулся на всю эту патетичную тираду я.

– Только при условии, что не будете вы. И я задаю вопрос еще раз. Кто такая Леди? Ее настоящее имя. Происхождение. Вы знаете, я уверен.

Мы переглянулись; Лоррейн кивнула. Но прежде чем я бы ответил, дверь снова распахнулась. Появился Соммерс в сопровождении девушки, тоже одетой в полицейскую форму. В некотором удивлении они уставились на оружие в руке Эгельманна, потом констебль все же заговорил:

– Он все рассказал. И я думаю…

– Я думаю, – перебил его я. – Что пора поделиться всем, что мы знаем.

…И убедиться, что знаем мы недостаточно.