Текст книги "Иди на мой голос"

Автор книги: Эл Ригби

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 31 страниц)

Она смеялась, как ни в чем не бывало, расписывала, как мы освободим Индию с кораблями и целой армией единомышленников. И снова, снова она вспоминала своего предка. Говорила, что это он, только он ее и вдохновляет.

Вот только знаете… я читал о Сальери, после того как услышал от Фелисии те слова. И сомневаюсь, что он кого-то убил, это чушь. Однажды я так и сказал, наивный дурак, развернул целую речь с аргументами. Она выслушала молча. Покачала головой и подлила мне выпить.

– Дорогой Джулиан, – сказала она. – Мой отец так и не женился на моей матери, я – внебрачный ребенок. Он был музыкантом, играл в Королевском оркестре, а убили его всего-то грабители, за дорогую скрипку. Это было, прежде чем я родилась. Но историю его семьи я знаю так, как он рассказал ее матери. Из поколения в поколение фамилию скрывали. Даже когда шла речь о браке, меня хотели записать «Лайт», по матери. Неужели ты думаешь, что можно целый век помнить поступок, который не совершали?

– Люди до сих пор помнят распятие Христа и предательство Иуды, хотя никто не скажет с уверенностью, что эти поступки были совершены.

Она не возразила. Но от злости у нее вдруг потемнели глаза. Я спросил:

– Твои люди что, убивают тех, кого ты сама записала в Моцарты?

Фелисия молча взяла мой бокал. Она всегда наливала мне вино, всегда выбирала нам лучшее. Она знала десятки отличных вин, в основном, итальянских.

– Ответь мне.

– Если и так?

– Не делай этого. Там были дети, старики и…

– И все они самонадеянно считают, что то, что они создают, – вечно. А если это не так? Знаешь, в моем пансионе был учитель, который думал, как ты. Что я не права, что веру людей в собственный талант надо поощрять, что, может, они гении, и…

– Что с ним стало?

– Выпей, Джулиан. – Она протянула мне бокал и присела на подлокотник кресла. – Он повесился. Никто точно не знает, почему, как. Почти никто.

Она улыбнулась. Это была улыбка помешанной.

– Я знаю точно, – горячо и быстро заговорила она. – Таких, как Моцарт, этот шут в парике, всегда рано или поздно убивают. Такие толкают мир в пропасть, а не вверх, они все ломают и разрушают. Иногда это вызывает восхищение, даже зависть, наверняка мой предок тоже сначала восхищался, но…

– Хватит. – Я поднял взгляд от бокала на ее лицо. – Давай забудем. Противно.

Я залпом опрокинул вино. Я нервничал. Я ничего не понимал и более не хотел терпеть, про себя я только что решил, что избавлюсь от девчонки в ближайшее время. А потом…

Потом меня скрутило от боли. Она начиналась в горле, где связки, и текла до самых кишок. Я попытался закричать, но лишь засипел, стало еще больнее. Фелисия погладила меня по волосам.

– Больше ты не повысишь на меня голоса, Джулиан. Не сможешь. Но если я буду каждый день давать тебе лекарство, то случившееся с желудком тебя не убьет. Я просто решила, тебе пора знать, что ты такое пьешь, любовь моя.

…Ненавижу ее. Ненавижу. Она постепенно убивала меня нашими общими победами. Когда мы пили вино, она что-то туда добавляла. Яд приводился в действие веществами желудка и незаметно его разъедал. В тот день она просто увеличила дозу, чтобы действовал сильнее и быстрее. Я не говорил три дня, едва дышал. Хуже того: я не мог ни убить ее, ни сбежать. Без антидота, который она давала, я терял от боли рассудок. В глазах нашего окружения, моих товарищей все было как раньше: мы были лидерами одной большой организации, все шире простиравшей влияние. На самом деле отныне я стал пленником.

Меня еще поддерживала наша борьба. Я готов был терпеть многое, безропотно смотрел, как Фелисия ходит над бездной. Я знал, что если нас поймают, наверняка захотят возобновить традицию публичных казней. Но я жил дальше. Пока нас не обезглавили. Эгельманн. Ублюдок.

Последние наши секреты, имена, координаты умрут со мной. Даже Эгельманн не узнал всего этого, хотя пытался, можете убедиться. Видите следы на моих руках? Не все от морфия. Неважно… Но у нас была авангардная группировка, «Клинки солнца». Ее возглавлял англичанин, убежденный, как я. Он принял смерть: когда перебили солдат, сам шагнул под пулю. Знал, как люди вроде Эгельманна узнают тайны, и боялся не выдержать.

Разгромили еще несколько групп. Все, что мы строили годами, снова в руинах. Я испугался по-настоящему, а Фелисия даже не помогла спрятать тех, кому нужно было убежище, пока корабли Легиона кружили над Индией! Она уехала, пропала. Антидот мне, как и в другие ее отъезды, давал кто-то из слуг; я знал, что она где-то хранит его. Если бы только добраться, но я не мог: у нее был отдельный, прекрасно охраняемый дом. И я просто сбежал.

Я не принимал антидот… дай Бог памяти, три недели. Уже две меня рвет кровью, какими бы местными медикаментами меня ни лечили. Забавно, Фелисия даже не охраняла меня, была уверена, что не уйду. Я и не ушел бы, но… я слишком ненавижу ее. Понимаете? Я пролил больше английской крови, чем она со своим безумием. Но почти все, кого я убил, умирали с оружием в руках. Она же убивала без боя.

Надеюсь, вы удовлетворены, а если спросите, где теперь искать эту тварь… не знаю. Важно одно: лучше вам взять ее спящей, если она хоть когда-нибудь спит.

Впрочем, женщина, которая нашла меня – уже умирающего – на воздушном вокзале, сказала, что у Фелисии есть другие слабости. Для вас окажется лучше, если она права.

[Дин]

– Еще у нас была мечта… – Джулиан Марони устало откинулся на подушку.

– Какая?

Мы с Джил уже поднялись. Мисс Уайт все еще держала блокнот и готова была писать. Мужчина слабо усмехнулся.

– Обрушить Лондонский мост. Перестрелять Правительство и объявить диктатуру. Здорово, правда?

Я всмотрелся в смуглое лицо.

– Вы по-прежнему не хотите сказать, кто привез вас?

Марони покачал головой:

– Они сами представятся рано или поздно, такие не молчат. А сейчас мне нужно хоть немного, – он мучительно скривился, – морфия. Позовите кого-нибудь.

– Позовите врача, мисс Уайт.

Джил вышла, и я быстро наклонился.

– Она говорила, где прячет корабли и сколько их?

– Нет, констебль. Так она мне не доверяла. Она лишь сказала, что хорошо спрятала ключи.

– Где?

Мужчина пристально взглянул мне в глаза.

– По миру.

Когда доктор Шерборн уже провожал нас до ворот, я придержал его за рукав и спросил:

– Кто приходил к нему вчера? У него следы побоев, игл под ногтями и…

– Вы же понимаете. – Он выразительно покосился на Джил. – Я не имел права говорить вам, что от него уже пытались чего-то добиться. И не имел права запретить этого Эгельманну. Его люди сюда наведываются.

– Его пытали! – Возмущенный, я все же еще понизил голос. – В его состоянии это…

– Констебль. – Доктор чуть нахмурился. – Нет никакой необходимости взывать к моей совести. Мистер Марони все равно умрет, рано или поздно. И будет лучше, если с ним умрет как можно меньше невиновных. Не согласны?

Я не был согласен, не оправдывал зло ради добра. Но промолчал.

«– Если разобраться… был ли он действительно столь ужасным, Сальери?

– Ваш развратник? Вольфганг, он глубоко порочен!

Он усмехается, щурясь поверх бокала вина. В светлом взгляде любопытство, странно смешивающееся с сочувствием. Не впервые я думаю о том, что, хотя нас разделяет всего шесть лет, он словно до сих пор юнец, а вот я безнадежно старею.

– Порочен. – Глаза Моцарта, поймав блик свечи из кованого подсвечника, вдруг становятся лукавыми. – Но вы не сказали, что он отвратителен вам так же, как венской публике, половину номеров просидевшей с поджатыми губами.

Последние слова – о публике, отнюдь не столь благодарной, как пражская, – полны досады. Но вот Моцарт уже улыбается и подается ближе, складывает на столе полускрытые белым кружевом манжет запястья. Определенно, ему не откажешь в проницательности. Уступить победу, признаться? Я делаю глоток из бокала. Бархатная ночь за окном отражается в густо-рубиновом вине.

– Он мне не отвратителен. В Доне Жуане [49]49
  Дон Жуан – герой легенды, вечный искатель любовных приключений. Прототипом считается представитель одного из аристократических испанских родов по имени дон Хуан Тенорио. Он похитил дочь командора де Ульоа, убив его самого. Правосудие бездействовало, и монахи-францисканцы наказали его сами. От имени молодой и красивой женщины они назначили ему свидание ночью, в церкви, где был похоронен командор, убили его и распустили слух, что он низвергнут в ад статуей. Образ появлялся в ряде литературных и музыкальных произведений, в частности в одноименной опере Моцарта.


[Закрыть] есть неповторимое обаяние. Просто это обаяние подарили ему вы с Лоренцо: он вложил в уста красивые слова, вы окрылили божественной музыкой. А если отбросить все это… – я осторожно ставлю бокал на стол. – Знаете, не хотел бы, чтобы подобный человек – сильный, страстный, но безнадежно непостоянный и не знающий ничего святого, – встретился, к примеру, кому-то из моих дочерей. Более того. – Видимо, что-то меняется в моем тоне, потому что на секунду глаза Моцарта расширяются. – Я без колебаний убил бы мерзавца за подобное. Впрочем, – я смягчаю интонацию: – мы говорим лишь о том, что грех, как бы его ни романтизировало искусство, остается грехом. И думаю…

– Я понимаю, – быстро отзывается он с улыбкой и поправляет светлую прядь, упавшую на лоб. – Вы правы. Обидь такой человек кого-то из ваших девочек, я сам…

Он с небывалым пылом стучит по столу кулаком, звук дробится звоном бутылки. Я двигаю ее подальше от края.

– Выпьем еще?

– Да, пожалуй. Все-таки это…

Я подтверждаю кивком:

– Marzemino. То самое вино, которое так нравилось вашему герою. А вам?..

– О, Сальери, мне нравится все, что пьется в славной компании. Неужели за время нашей разлуки вы забыли об этом? Тогда я вернулся вовремя.

Вино льется в бокалы; Вольфганг наблюдает за этим. Я невольно подмечаю: у него вид человека, который долго не спал. Он осунулся, под глазами тени. Зато сами глаза удивительно сверкают оживлением, губы то и дело подрагивают в улыбке. Кажется, он счастлив. Прага, где создавался „Дон Жуан“, действительно вернула его к жизни. Давящая тень отца отступила, сменившись тенью Командора. Тень столь же мрачна, несет в себе пустоту и холод. Но дерзкий герой ведь посмел даже пригласить эту статую на ужин…

Чтобы повеселить моего друга еще немного, я начинаю вполголоса напевать ту самую арию-список Лепорелло из первого действия, которую публика сочла чуть ли не апогеем фривольности. [50]50
  Речь о знаменитой арии «Madamina, il catalogo è questo» (Миледи, вот список красавиц…). Ария поется слугой Дона Жуана, Лепорелло, и построена как перечисление всех тех многочисленных женщин, которыми успел увлечься господин.


[Закрыть] и Моцарт действительно хохочет.

– У вас умопомрачительно серьезный вид… Лоренцо не поверил бы своим ушам!

Он подхватывает арию сквозь смех, иногда ахая и прижимая к груди руку за Донну Эльвиру. Вечер летит дальше…»

[Лоррейн]

Лавиния Лексон слушала нас молча; ее лицо оставалось каменным. Она лишь курила, гася сигареты в пепельнице, одну за одной. Дыма в комнате было много; чуткий Нельсон перебрался к приоткрытому окну. Хозяйка клуба же наоборот, вернулась за стол, а я заняла место между ними – в кресле с высокой спинкой. Когда мы замолчали, женщина прикрыла глаза.

– Бедная Джорджетт. Если бы я могла подумать…

– Так вы отдадите нам ее личное дело?

– Теперь, пожалуй, отдала бы, но… – она сделала паузу, – люди моего покровителя забрали его.

– Такое раньше случалось?

– Да. Они брали дела и больных, и работников. Например, – она вдруг нахмурилась, – Альберт Блэйк. Боже, нет, я просто не верю! – Она эмоционально всплеснула руками. – Джордж… как, говорите, она убивала?

– Подсыпала в сладкое яд.

Руки женщины опустились. Она вся задрожала. Нельсон подался вперед.

– Есть что-то, о чем вы должны рассказать, верно? Не юлите.

Она медлила, собираясь с силами. Я глянула на Падальщика с немой угрозой. Некоторые мои слова он слышал всегда, даже телепатически. Например, «Заткнись».

– Понимаете, Джордж заболела не просто так. Воспаление мозга случилось после того, как ее две дочки… не знаю, как сказать… они часто гуляли вечером, в Кенсингтоне ведь безопасно, особенно вблизи садов, и…

Я догадалась о дальнейшем. Лавиния Лексон перевела взгляд с Нельсона на меня.

– Тот, кто сделал с девочками страшные вещи, а потом убил их и повесил на вязе…

– Затолкал во рты обеим конфеты, – тихо закончил сыщик. – Я слышал об этом деле.

– Она осталась одна, муж ушел. А потом, наверное… – Лавиния Лексон встряхнула головой. – Боже, это безумие! Она не могла согласиться! Не могла! Она была доброй, и…

– Я вас понимаю, – тихо сказала я.

«Она не могла». Тоже. Кажется, у нас с этой женщиной было много общего.

– Что ж… – начал было Нельсон.

Лавиния Лексон вдруг вскочила и уставилась на нас безумными глазами.

– Не закрывайте его! Не закрывайте мой клуб, молю! Те, кто приходит ко мне сейчас, они… они не убийцы! Я клянусь, я ручаюсь, я…

– Мы знаем. – Сыщик вздохнул. – Клуб никто не тронет, по крайней мере, сейчас. Вот только не думаю, что ваш покровитель пришлет вам еще чек. На вашем месте я был бы осторожен и уехал на ближайшие несколько недель.

Она мгновенно успокоилась. Теперь она уже странно, безмятежно улыбалась.

– Несколько человек скоро уйдут. Я нужна здесь. У них должны быть осенние балы.

Она думала только о своем деле, ни о чем другом. В этом я тоже узнавала себя.

– Вам решать. – Я всмотрелась в ее лицо. – И все-таки… не можете сказать что-то, что выведет на вашего покровителя?

Она задумалась, потом плавно открыла ящик стола. Она прятала лицо, но я видела: по нему текут слезы. Вся ее жизнь, все, что она создала и берегла, рухнуло в минуту, когда мы переступили порог. Вряд ли теперь был шанс это исправить.

– Ее письмо. – Мисс Лексон протянула нам конверт. – Или его… но мне кажется, все же женщина. Такой странный почерк, старомодный…

Я взяла лист и всмотрелась в слова, написанные аккуратно, но с резким наклоном. Да… почерк был мне знаком, подделать его было бы трудно. В совершенно неповторимой манере выводились заглавные, украшались завитками и черточками. Так писала Фелис.

– Ее. – Я посмотрела на Нельсона. Тот сухо кивнул, поднимаясь на ноги.

– Нужно позвонить в Скотланд-Ярд. Есть телефон?

– Есть. – Лавиния Лексон прошла к двери. – Я вас провожу.

Они вышли, оставив меня. Некоторое время я боролась с желанием осмотреться на предмет того, что хозяйка могла утаить. Но если она вернется, ситуация выйдет неприятная. И я просто подошла к глобусу. Интересная работа: лакированное дерево, цвета поблекли, будто глобусу много лет. Некоторые города на карте помечены: в точки, обозначающие их, воткнуты золотые булавки. Лондон, Москва, Венеция, Вена, Нью-Йорк, Дели и Киото. Взявшись пальцами за булавку на месте Лондона, я зачем-то выдернула ее.

Глобус заскрежетал. Северное полушарие отошло наверх, внутри оказался толстый винтовой штырь. Южное полушарие представляло собой что-то вроде гигантской шкатулки из семи отделений. Шесть, казалось, были запаяны сверху, одно – открыто. Там сейчас было пусто. Уловив звук шагов, я быстро вернула булавку на место. Глобус закрылся.

– Не скучали?

Мисс Лексон стояла на пороге, пристально глядя на меня.

– Забавная вещь. – Я указала на глобус. – Зачем вы вставляете в него булавки?

– Он был здесь, еще до того как я сняла дом. – Женщина подошла. – Это что-то вроде шкатулки с секретом, если выдернуть булавку, откроется. Но я не пользуюсь, боюсь сломать. Вот, смотрите.

Она выдернула булавку на месте Вены. Я постаралась изобразить удивление. Верхняя половина глобуса снова отъехала, на этот открылось другое отделение, тоже пустое. Я с трудом скрыла разочарование. Мне почему-то пришло в голову, что тут Фелисия могла бы хранить ключи от своих тайных квартир.

– Здорово… – Мне хотелось сказать что-то еще, и я добавила: – Ваш клуб – удивительное место. Мой отец тоже не осуществил мечту перед смертью, ему бы понравилось.

– А какая мечта была у вашего отца?

– Разводить лошадей. Ухаживать за ними. Каждый день ездить верхом. Смогли бы?

Она улыбнулась мне, а потом, протянув руку, провела по деревянной поверхности глобуса. Пальцы подрагивали.

– Конечно. Прекрасная мечта…

«– Те девушки – чудесные волшебницы. Как думаете, есть у нас шанс полетать на этой их… macchina?

– Только если дож расщедрится и выпустит их из Венеции. А я сомневаюсь, что он сделает это раньше, чем получит флотилию.

Потрясающая весть о летающем корабле, построенном руками двух женщин, все же просочилась в газеты. Об этом уже говорят везде, куда ни придешь. Немного отступила на задний план даже война с турками, хотя в последние месяцы именно она была предметом основных столичных пересудов. Теперь же итальянка, англичанка и их фрегат затмили идущие в атаку полки́. Ведь наш век стремительно летит к финалу. Это уже XVIII век нашей эры, а если смотреть дальше Христа, то человек – довольно древнее создание. Неужели он наконец нашел путь к Господу? Аэростаты Шарля, Розьера и Монгольфье [51]51
  Речь о разных воздухоплавательных аппаратах, создававшихся в период приблизительно с 1780 по 1800 годы.


[Закрыть] , творения мужчин, оказались лишь первыми несмелыми шагами: способные подняться, они не справлялись с беспощадным ветром и лишены были настоящего управления. Это же судно, по слухам, работает не на шаре, а на внутренней топке и искусно встроенных баллонах с горячим воздухом и может маневрировать. Пока слухи туманны и не подтверждены, но Моцарт уже не выпускает газету из рук.

– Можете представить? Устраивать балы в небе, пить в небе вино, играть в небе на скрипке!

– Или на клавесине?

– Будем прагматичными, Сальери, незачем тащить тяжелый клавесин на летучий корабль. Еще скажите: орга́н!

Невольно я усмехаюсь в ответ. Моцарт снова блуждает по строчкам взглядом, будто ища хоть что-то, что пропустил в небольшой статье. В порывистой радости он похож на моих детей – они, едва услышав о „летучих лодках“, запрыгали по комнате, особенно, конечно, гордились девочки. Как им не гордиться, что настоящие крылья изобрели женщины, одна из которых была торговкой цветами, а вторая – аристократкой, сбежавшей из-под венца.

– Хотите полетать?

– Да, было бы интересно. Вот только я очень не хочу разбиться.

Я лукавлю, скорее по привычке, играя свою строгую скучную роль, от которой иногда так устаю, что забываю ее сбросить. Моцарт, конечно, об этом догадывается:

– Если рассуждать так, то лучше вовсе ничего не делать. Впрочем, – он откладывает газету и улыбается с обычной уверенностью, – вы лишь коварный обманщик. Вы намного безрассуднее, чем кажетесь. Вот так.

Слушая его и кивая, я думаю о сказанном. Думаю – и испытываю теплое чувство. Да. Я безрассуднее. Намного.

Вольфганг еще не знает: его оперу „Свадьба Фигаро“, поставленную пару лет назад, прохладно принятую публикой и быстро снятую со сцены, скоро вернут в репертуар. Он наконец получит хотя бы часть суммы, в которой нуждается, чтобы выбраться из долгов. Его арии, так полюбившиеся в Праге, снова зазвучат в Вене, и я уверен, что столица, взбудораженная революционной Францией, гремящей войной и ветрами перемен, отнесется к похождениям ловких простолюдинов лояльнее и благосклоннее, чем раньше. Убеждая тех, кто со мной определяет репертуар и не жалует дерзкого „Фигаро…“, пришлось приложить немало сил. Но пройдет немного времени – и они вознаградятся публикой. Награды от Вольфганга мне не нужно. Просто пусть не опускает рук.

Он все еще воодушевленно говорит о кораблях. О делах мы поговорим потом».

[Лоррейн]

Кэб еле плелся сквозь туман; здания вырастали призраками. Я взяла Нельсона под руку и прислонилась щекой к его плечу. Он смотрел в окно, не моргая, и, казалось, все равно спал. Просто чтобы вырваться из липкой, какой-то промозглой тишины, я спросила:

– Как думаешь, она следит за нами?

– Вряд ли прямо сейчас, сейчас время обеда. – Он натянуто улыбнулся и вдруг указал на что-то через стекло. – Надо же, дополнительный пост? Люди Эгельманна все еще ждут Артура. Уверен, ищут его по всему городу.

Два констебля действительно хохлились у ворот, ведущих к Малым королевским лабораториям. В тумане бородатые увальни, возле ног которых на мостовой стоял чахлый переносной фонарь, выглядели угнетающими истуканами.

– Томас рассказывал нам с Пэтти легенду про царя Гильгамеша и его друга Энкиду. Энкиду умер, и Гильгамеш тоже искал к нему путь…

– Эгельманн оригинальный собеседник, – фыркнул Герберт. – Артуру понравилось?

– Мне кажется, он почему-то принял это на свой счет.

– Почему-то?

Падальщик подозрительно развеселился. Я дернула его за рукав.

– Объясняй. Я не так сведуща в мифах.

– Замороженный слон, – напомнил Нельсон. Невольно мы рассмеялись уже вдвоем, но тут же Герберт посерьезнел: – а еще Артур срывается с места, только если ему нужно в чем-то разобраться. Он ведь умный. Сыщик из него получился бы лучше, чем из меня. Да и… – Он лукаво усмехнулся, – супруг тоже.

– Придержи коней! – Я выпустила его рукав. – Замуж? Мы с тобой знакомы-то…

– Недостаточно? – Улыбка все не сходила с его губ. – Это поправимо. Рано или поздно ты ведь захочешь… или нет? Смотри, я не люблю легкомысленных женщин!

– Посмотрим, как ты будешь себя вести. Мою руку и сердце надо еще засл…

Наклонившись, Падальщик быстро поцеловал меня в губы.

– Ну нет. Более серьезными поступками, Нельсон, а все эти глупости…

Кэб тряхнуло, и он обнял меня, притягивая к себе. На некоторое время мы плюнули на разговоры, в том числе о замужестве. Такое нагоняло на меня тоску с самого детства. Ребенком я давно уже не была, но отвращение к матримониальным темам осталось.

– Эй. – Я на секунду отстранила его. – Послушай. Я не из тех жен, кто вечно поит чаем гостей и интересуется только детьми, и…

– …Именно поэтому я однажды женюсь на тебе. Я ведь не интересуюсь ни чаем, ни детьми.

И в глухом лондонском тумане, среди домов-призраков, мы опять рассмеялись.

* * *

Рэдкойн-стрит, в тупике которой находилась ночлежка Джека, была настолько узкой и грязной, насколько вообще может быть узкой и грязной лондонская улица. Дома нависали над нами; меж окнами верхних этажей кое-где тянулись веревки с тряпьем, забытым, судя по его виду, еще с прошлого века. Проехать по такой мостовой кэб не мог, и мы пошли пешком.

Последний дом – трехэтажный, серно-кофейного цвета, с раздолбанным крыльцом – тяжело уставился на нас немытыми стеклами. На ступенях курил трубку высокий старик. Заметив нас, он заинтересованно вытянул длинную шею, сразу став похожим на гуся.

– Добрый день. – Нельсон остановился рядом. – Нам нужен Джек, мальчик, который живет здесь.

– Мальчик? – переспросил старик, сплюнув в сторону. – Да, тут бывал мальчик. Такой чернявый, похож на цыгана? Его вроде нет.

– Давно?

– Ну… – Старик снова затянулся. – Раньше он часто приходил послушать, как я на скрипке играю. Монетами баловал, яблоками. Сейчас не приходит, значит, наверное, его нет. Хотя, может, спит, может, с лихорадкой слег, может, помер – дети нынче как мухи мрут.

– А хозяйка? – уточнила я. – Не знает?

– Нет ее. Она наняла комнаты поближе к богачам. Сейчас тут только кухарка.

– Мы все же к нему зайдем.

– Передавайте привет, если не помер, – миролюбиво отозвался старик, чуть двигаясь и давая нам пройти. – А то у нас тут чего только не бывает, знаете ли…

– О чем вы? – Я остановилась возле двери, из которой пахло кислой капустой.

– Ну… вот недавно кто-то ступеньками скрипел. Один раз у меня скрипка сама играла. Слепая Мэг говорила, что в ее комнате сквозняк все время, и ходит кто-то, и плачет, и плачет, и поет – не на нашем каком-то языке. Окна-то у нее заколочены, сам смотрел. Она, правда, помирала, перед смертью чего не померещится…

– Идем. – Нельсон потянул меня за руку. – Спасибо.

Коридор был темный; обои висели клочьями; пол, видимо, неоднократно залитый водой, вздулся. Серела паутина, единственный газовый рожок едва освещал путь. На лестнице было еще темнее, поднимались медленно. Я опасалась, что ступени просто провалятся под ногами, – такими ветхими они были. Дом казался мертвым, таким же мертвым, как тот, где я впервые снова увидела Фелис. Вдруг она любила мертвые дома?

Тишину разбил детский плач, за ним – женская ругань. Мужской храп был последним в этом трио, и я хмыкнула.

– Поэтому я и не спешу замуж.

– Тебе не грозит подобное. – Нельсон в полутьме приобнял меня. – Я не храплю.

Тихо засмеявшись, я ускорила шаг. Лестница наконец уперлась в небольшую дверь.

– Артур говорил, комната под крышей. – Я постучала. – Джек! Джек, это мисс Белл!

Ни звука в ответ. Я снова постучала.

– Джек?

Та же тишина. Нельсон покачал головой.

– Его нет. И… – Он провел пальцами по дверной ручке, – уже давно. По крайней мере, на неделе он не приходил и не уходил. Смотри, сколько пыли.

– Как думаешь, – приложив к двери ухо, я подняла глаза на сыщика, – Джек не может быть замешан в том, что Артур пропал? Вдруг он… шпион Леди?

– Не знаю. – Нельсон вытащил из кармана отмычку. – Но кое-что проверить я хочу.

Он начал ковыряться в замке. Я с тревогой оглянулась, уверенная, что кто-нибудь обязательно застанет нас за этим занятием. Но Герберт справился быстро; уже через полминуты дверь открылась, и мы переступили порог. Я облегченно вздохнула, не почувствовав запаха разложения. После всего, что вообще произошло, я не удивилась бы, застав Джека мертвым. Но комната пустовала: заправленная постель, голый стол, полка над ним. Когда Нельсон распахнул шкаф, внутри не оказалось никакой одежды.

– Бедняга Джек. Мне казалось, Артур неплохо платит, чтобы он мог купить себе что-то, – произнесла я. – И балует иногда. Мы выбирали ему новый плащ, я точно помню!

– Думаю, так и есть. Ну а теперь смотри сюда.

Падальщик указал в угол комнаты. В небольшом кувшине и тазу, служивших, видимо, для умывания, скопилась пыль. Полотенце лежало нетронутым, на грязном полу сейчас отчетливо виднелись только две неровных цепочки следов: наши. Подойдя к постели, Нельсон поднял покрывало. Белья не было, только голый дырявый матрац.

– Думаю, в последний раз он ночевал здесь месяц назад в лучшем случае.

– Но он в Лондоне, мы его видели!

– Значит, он прячется где-то еще.

– От Эгельманна?

– Или от нас и от… Артура?..

– Не двигайтесь! – раздалось со стороны лестницы.

Мы обернулись. На пороге стояли двое с нашивками Уголовного департамента. Сержант и констебль. Они подозрительно смотрели на нас, потом сержант, который был старше и грузнее, опустил оружие.

– Ого. Мистер Нельсон, мисс Белл? Мы думали…

– Что напали на след Артура Сальваторе? – поинтересовался Падальщик.

– Да. – Теперь и констебль опустил пистолет. – Мистер Эгельманн очень зол.

– Восемь облав, – подхватил старший. – А сегодня отправил сюда, когда понял, что этого вашего доктора вроде как не похищали. Другие тоже ищут, как я знаю. А вы ничего…

– Мы не видели ни Артура, ни его помощника. Тоже ищем. Безуспешно.

– Хм. – Сержант повернулся к напарнику. – Покарауль здесь на случай, если мальчик вернется. А вы… – он глянул на нас, – думаю, вам все равно нужно к мистеру Эгельманну. Вы ведь собирались держать полицию в курсе того, что делаете, верно?

Если Нельсон мог стать еще мрачнее и задумчивее, то стал. Он несколько секунд поколебался, кивнул и первым направился прочь.

[Артур]

Вена встретила меня таким же промозглым ветром, каким проводил Лондон, – я ощутил это, едва сойдя с поезда. Вокзал оказался новый; его отстроили после пожара, о котором писали даже в английских газетах. Здание было чисто выбеленное, с резными башенками и покатой черепичной крышей. Большие часы показывали точное время, выше находился синий зодиакальный круг, указывающий положение солнца. Вена любила тайны. Это чувствовалась в каждой детали ее безупречного дамского облика.

В Австрийской Империи, как и почти по всей Европе, не было своих воздушных судов. Английские ходили редко, поэтому, чтобы к сроку осуществить план, мне пришлось сначала лететь до Кале, потом – сесть на поезд. Долгая дорога немного привела меня в чувство: тоскливые мысли – об отце, о явных недомолвках Томаса и о многом другом, – отступили. Я любил путешествия: от них голова будто прояснялась, ум начинал работать свободнее и быстрее. Я мог бесконечно смотреть на проносящиеся за окном виды, в такие минуты не думая и не тревожась ни о чем. Дурное оставалось позади вместе с очередной промелькнувшей станцией или растворялось в стакане чая.

В пути я перевел многие записи из дневника. Несколько дней я уже провел в Лондонской Музыкальной Библиотеке, занятый проверкой хронологии и попытками восстановить промежуточные события. Я находил копии театральных афиш. Ветхие экземпляры газет. Мемуары современников. Никогда еще, казалось, я не видел перед собой так отчетливо чьего-то прошлого; дневник открыл мне дверь во время, когда люди еще не летали и почти не мечтали о полетах. Правда… один мечтал.

Сейчас мой путь лежал в Объединенный Музыкальный Архив. Я не был уверен, что нужные материалы окажутся именно там, но шанс был, особенно зная, сколь трепетно австрийцы хранили всякое напоминание о величии своей музыкальной культуры. На отдельном листе у меня были выписаны имена всех выживших детей. Его детей. Не так много: из восьмерых отца пережили лишь трое.

До Архива я добирался в экипаже, любуясь городом, – стройным, похожим на иллюстрацию к сказке. Ничем, кроме отвратительной погоды, Вена не напоминала Лондон: ни смога, ни мрачных доков вдоль реки, ни грязи на мостовых. Удивительные места. Я хорошо представлял, как тот, чьи записи я переводил, шел по этим улицам.

– Эй! – Я высунулся из окна.

– Да? – С акцентом ответили мне с облучка.

– А где дом Антонио Сальери?

Возница, крепкий лохматый парень лет двадцати, помотал головой.

– Не знаю. Не спрашивали. Может, сгорел, когда французы приходили?[52]52
  Как и Москва, Вена сдавалась Наполеону. Дважды: в 1805 и 1809 году.


[Закрыть]

Я снова прислонился к спинке сидения. Чего можно было ожидать? Экипаж проехал еще два квартала и остановился.

– Прибыли, герр.

Расплачиваясь, я взглянул на возницу и без особой надежды поинтересовался:

– У вас до сих пор думают, что Моцарта отравили?

– Моцарта? – Он спрятал деньги и поскреб затылок. – А, музыканта… Кто говорит, а кто нет. Как-то там скверно этот Моцарт умирал. Прощайте, герр.

И, поспешно хлестнув лошадей, он уехал.

Архив неуловимо напоминал усыпальницу: вход даже охраняли каменные львы. Было тихо; каждый шаг отдавался эхом. Округлый холл украшали колонны; в глубине, меж высокими окнами и лестницей, я обнаружил несколько столов, за которыми сидели люди. Большая часть, читая что-то, меня не заметили, но один служащий быстро поднял глаза.

– Добрый день, герр. – Блеснули зеленоватые линзы его очков.

– Здравствуйте.

– Англичанин? – Он удивленно улыбнулся. – Занятно. Чем могу помочь?

– В зависимости от того, за какой отдел вы отвечаете.

– Мы тут все отвечаем за все, герр, – солидно отозвался он. – Нотный, книжный, отдел периодики…

– А генеалогические карты?

Мужчина нахмурил тонкие седые брови и щелчком поправил очки.

– В зависимости от того, кто вас интересует. Самое значительное собрание, конечно же, в Общем архиве. Там есть все знатные роды, у нас же преимущественно…

– Сальери, Моцарт, – осторожно перебил я. – Кто-нибудь собирает такие данные? Ведь всех родившихся и умерших детей регистрируют. Или нет?

Сидевшие за другими столами притихли, едва прозвучали две фамилии. Взгляды были почти осязаемы, вместе с холодом помещения создавали гнетущее впечатление. Я явно перенервничал за последние дни, ведь, скорее всего, архивисты просто изнывали от скуки и рады были ненадолго отвлечься. Вряд ли «гробницу» посещали часто.