Текст книги "Иди на мой голос"

Автор книги: Эл Ригби

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 31 страниц)

– Все в порядке. Она мертва.

– Нет. – Губы слушались ее плохо, голос дрожал. – Не мертва.

– Мертвее некуда, вон висит.

Лоррейн ничего не ответила. Она приподнялась на локте, огляделась и взяла с пола листок. Там были нарисованы три белки.

– Улика?

– Подарок. – Она вздохнула, потирая затылок. – Подождите, мистер Эгельманн, дайте прийти в себя… ничего не соображаю. Как вы меня нашли?

– Торговка цветами видела, куда вы повернули, – ответил я. – Был здесь кто-нибудь, кроме трупа?

Секунду мисс Белл размышляла, потом покачала головой.

– Наверное, мне показалось. Этого… – Она осеклась и снова уставилась на лист с белками. – Господи, Томас, это безумие!

В глазах блестели слезы, и мне это совершенно не нравилось: Синий Гриф слабо напоминала особу, которая станет хлюпать носом на пустом месте. Вздохнув, я неловко потрепал ее по плечу и попытался утешить:

– Ну, мисс Белл… если вам что померещилось, значит, ударились головой. Вам еще…

– Вы не понимаете. Я видела…

– Фелисию Лайт, не так ли? – раздался ровный голос за моей спиной.

Я обернулся. По лестнице в сопровождении констебля поднимался Нельсон – с таким видом, будто все происходящее совершенно понятно, и единственное, чего не хватает для разгадки всех тайн, – его присутствия. Черт возьми…

– Явились, – сбиваясь на что-то среднее между рычанием и шипением, произнес я. – Не припомню, чтобы освобождал вас на сегодня, мистер Нельсон.

– Вы справились без меня. – Сыщик позволил себе формальную улыбку и опустился рядом с мисс Белл: – Как вы?

Она не отвечала, глядя на приоткрытую дверь, из-за которой по-прежнему слышалась музыка. Нельсон взял мисс Белл за запястье и взглянул на меня.

– Осмотрели труп? Думаю, стоило бы это сделать.

Вполне определенный намек, чтобы спровадить меня подальше. Я не жаловался на зрение: глаза сыщика сузились, едва он заметил мою руку на плече Синего Грифа. Пожалуй, кому-то стоило думать раньше; теперь я уходить не собирался.

– Это не моя обязанность, Нельсон. Если вы забыли, я начальник Скотланд-Ярда. Констеблю Моррису я бы ее тоже не доверил. – Я смерил взглядом дуболома, стоявшего за спиной сыщика и ожидавшего приказов. – Но буду благодарен, если осмотр начнете вы сами, хоть это и значительное нарушение устава. И, как я уже сказал, вы в данный момент должны подчиняться. Работайте.

Говоря, я с нескрываемым удовольствием наблюдал за смазливым лицом Падальщика. Кажется, он собирался ответить, но неожиданно вместо него заговорила Лоррейн.

– Томас прав. Нужно осмотреть тело. Идемте.

Она высвободилась от нас обоих, поднялась и первой направилась к двери. Сыщик глянул ей вслед, потом посмотрел на меня. Он тоже все понял и не преминул отомстить:

– Мистер Эгельманн, если это «не ваша обязанность», подождите внизу подкрепление. Они ведь могут начать ломать дверь какого-нибудь другого дома и перепугать округу. Констебль Браун скоро приведет их. Кстати… цветочницу не нашли.

– Ясно, Нельсон. Идите работать.

Сухо кивнув напоследок, я приказал Моррису следовать за сыщиком, а сам начал спускаться по лестнице. Я клокотал от гнева: как смел этот графский сынок говорить со мной в подобном тоне? Мисс Белл не лучше… Два самонадеянных идиота явно забыли о том, кому подчиняются, и о том, что, вообще-то, только что провалились: единственная подозреваемая убита, связующая с Леди нить упущена. Мы снова там, где были до «сладкого дела» – перед кучей трупов, морем красных карточек и отсутствием зацепок.

С этими мыслями я и ждал прибытия свежих сил Скотланд-Ярда. Глядя в затянутое облаками небо, я постепенно приходил к нелегкому решению: после того, как уничтожу самонадеянную дрянь с ее синдикатом, вернусь в Агру. Мне уже донесли: мой преемник неважно справляется с обязанностями. Там, в Индии, мне будут рады больше, там я буду нужнее. Этот город принадлежит кукловодам и богачам, мне здесь вовсе не место. И к черту «мистера Моцарта».

Со стороны лестницы раздались поспешные шаги. Вскоре Лоррейн Белл поравнялась со мной. Глаза опять странно блестели, руки дрожали, да и хромала она сильнее, чем обычно.

– Подайте трость, мистер Эгельманн.

Я послушался и с беспокойством глянул на нее.

– Вы какая-то белая. Трупов боитесь?

Она провела ладонью по набалдашнику и покачала головой.

– Я ухожу. Мы с мистером Нельсоном не сходимся в методах и гипотезах.

Она решительно зашагала прочь. Я спросил вслед:

– В чем это выражается?

Не оборачиваясь, она бросила:

– Он верит в оживших мертвецов. Я – нет.

[Падальщик]

Механический музыкальный инструмент туманного происхождения, труп и карточка на полу – все, чем я располагал. Мои знания по судебной медицине, конечно, недотягивали до знаний специалистов Скотланд-Ярда, но даже беглого осмотра оказалось достаточно, чтобы понять: скорее всего, отравительница повесилась без чужого вмешательства. Следы на полу принадлежали только ей и – ближе к порогу – мисс Белл. Посторонних, казалось, не было.

– Я не уверена, что видела ее. Я просто не могла.

– Могли. – Я вывернул очередной карман на юбке повешенной. – Я практически уверен, что Фелисия Лайт жива.

Мисс Белл приблизилась к рассохшемуся стулу, на который я забрался, чтобы осмотреть тело, и подняла голову. Она сейчас смотрела так, будто мечтала, чтобы в петле вместо преступницы был я.

– Все, что вы рассказали, – с явным усилием заговорила она, – звучало бы убедительно, если бы не одно «но»: Фелис была хорошей. Она не поступила бы так с матерью.

– Откуда вы знаете? – вежливо поинтересовался я, рассматривая вынутые из кармана мертвой мелкие монеты. – Насколько я понимаю, отношения у них были не самые теплые.

– Нельсон. – Она чуть повысила голос. – У вас «не самые теплые» отношения с семьей. У меня. У Артура. И что? Вы убили кого-нибудь? Свели с бандитом?

Ответить было нечего. Я вздохнул, напомнив:

– Ее видели в «Трех пенни».

– Пьяницы? – Лоррейн подняла крышку инструмента и начала рассматривать механизм. – С тем количеством и качеством спиртного, что они регулярно опрокидывают, они могли видеть и слышать кого угодно, начиная от Наполеона и заканчивая феями!

Я полез в последний карман и выудил оттуда визитную карточку. Бежевый картон, синие буквы… «Джорджетт Марфи. Клуб „Последний вздох“. Амери-стрит, 117». Хмурясь, я повертел карточку в руке, потом снова перевел взгляд на труп.

– Знаете клуб «Последний вздох»?

Лоррейн взглянула на кусок картона без особого интереса.

– Туда вы попадете, если не перестанете очернять мою мертвую подругу.

– Если Фелисия Лайт мертва, – я слез со стула, – откуда рисунок? Вы сами сказали, что он сделан ее рукой. И этот вензель в углу… S.

– Подделка, чтобы меня напугать. Эта женщина знает о многих наших слабостях. Вы не убедились в этом, когда вас чуть не сожрали? – Она отошла от фортепиано и прислонилась к стене. – Я вас прошу. Хватит мучить Фелис. Она… была чудесная. За все время, что я знала ее, она никому не сделала ничего дурного. Да, у нее был трудный характер, но…

– Она интересовалась Антонио Сальери, разве не так?

– Им интересовался и наш учитель музыки, и моя сестра Софи, и мой друг Кристоф, и даже профессор Кавелли. Муж вашей сестры! Пэтти говорила мне, что…

– Послушайте. – Я устало вздохнул. – Я понимаю, что вам неприятно это признавать. Но все сходится идеально. Фелисия Лайт убила свою нелюбимую мать, чтобы завладеть ее состоянием – как вы помните, оно считается утерянным. Для этого она использовала Марони, который, вероятно, погиб по случайности или же…

– Фелисии было пятнадцать! – Лоррейн сделала несколько шагов ко мне и резко схватила за грудки. – Мы были почти детьми, неужели вы думаете…

– Нет, мисс Белл, – глядя в ее блестящие лихорадочным гневом глаза, произнес я. – Может, вы в пятнадцать лет еще были ребенком. Но она уже тогда…

Лоррейн встряхнула меня.

– Вы не смеете этого говорить. Вы не знали ее!

– Если я покажу фотопортрет Фелисии, сделанный на месте пожара, хозяину «Трех пенни», вы думаете, он не узнает ее? То, что доблестная полиция не сделала этого тогда…

Она встряхнула меня еще раз, но уже слабее. Мне казалось, она еле стоит на ногах.

– Если вы хотите хоть на кого-то повесить преступления S., – шепнула она побелевшими губами, – выберите живого!

Мне это надоедало. Я сжал ее пальцы и отцепил от своего воротника.

– Хорошо. Давайте послушаем вашу версию. Кто скрывается под псевдонимом «Леди Сальери»? Кто знал, что вы дружили с Фелисией Лайт и хранили ее рисунки? У кого такие блистательные знания по химии, чтобы изобрести стрихниновые бусины и блестки, – я метнул взгляд на лежащий на краю фортепиано отравленный веер, – мгновенно растворяющиеся при соприкосновении с глюкозой? Именно так, если я верно понял, происходили отравления.

– Это мог быть кто угодно. У этой женщины уши и глаза по всему Лондону. – Лоррейн отошла на шаг. – Как вы можете? Я… я доверяла вам! Я рассказывала вам о Фелис совсем не для того, чтобы вы…

– Подождите, позвольте последний вопрос, – перебил я, снова подступая к ней. – Если она мертва… та, кого вы видели, прежде чем упасть в обморок, – следствие вашей дурной привычки? Давно у вас галлюцинации от опиума?

Она молчала. Я положил ей на плечо руку.

– Послушайте… мне жаль. И я даже допускаю чуть другую версию: афера с Марони была попыткой смягчить мать, пожар – случайностью, и именно тогда Фелисия Лайт просто повредила голову. Поэтому сейчас она…

– Нет. – Голос мисс Белл звучал холодно. – Фелисия Лайт, вернувшаяся в школу, была моей Фелис. С изуродованным лицом, брошенная, одинокая, но моя! Она не имела общего с чудовищем, которое убивает людей. И не имеет. Потому что это не она!

– Значит, вы все же признаете, что вы – наркоманка, которой пора в желтый дом?

Слова прозвучали резко. Я надеялся, что они приведут Синего Грифа в чувство и заставит наконец снова мыслить логически, как подобает детективу. Я был почти уверен в этом. И когда она дала мне пощечину, а потом толкнула в грудь, это было столь неожиданно, что я едва устоял. Лоррейн вылетела за дверь.

Первый порыв был догнать ее, но тут же я передумал. Какого, вообще-то, черта? Она неглупая девушка, обязательно примет правду, и чем быстрее, тем лучше. Будет правильнее, если сейчас она останется наедине с собой. Рано или поздно вернется. В конце концов, ей некуда идти. И я вернулся к осмотру комнаты.

* * *

Люди из Скотланд-Ярда, в том числе Артур с Дином Соммерсом, прибыли уже через двадцать минут, и я препоручил труп им. С Соммерсом я решил перекинуться парой слов отдельно, по поводу клуба «Последний вздох». Недалекий юноша не слишком мне нравился. Но это было лучше, чем иметь дело с прямолинейным тупоголовым Эгельманном, который теперь недолюбливал меня еще сильнее, чем после первой встречи. Я отвел констебля в коридор. Не успел я открыть рта, как он резко спросил:

– Где Лори?

Вопрос был более чем ожидаемый, и я остался невозмутим. Только рука машинально потянулась к горящей на щеке оплеухе.

– Она ушла.

– Мистер Эгельманн сказал, вы поссорились.

– Не совсем, – медленно отозвался я, косясь через дверной проем на начальника Скотланд-Ярда: тот, делая вид, что не замечает меня, говорил с Артуром. – Не переживайте. Думаю, застану ее дома.

– Ваша сестра как раз отправилась туда, – сказал Соммерс. – И просила передать вам, что вы… как она выразилась… безответственный круп лошади.

Он произнес это без улыбки, в голубых глазах я по-прежнему видел тревогу. Я тяжело вздохнул, попытавшись снова успокоить его и себя заодно:

– Мисс Белл нужно подумать.

– О чем? – Дин прищурился. – Надеюсь, вы не сказали ей ничего грубого? Я предупреждаю вас, что в таком случае вы будете иметь дело со мной.

И откуда у мисс Белл такая способность располагать к себе мужчин? Эгельманн роняет слюни, этот щенок бегает за ней хвостом, Артур о ней печется. И, точно заразившись, я думаю о ней явно больше, чем она заслуживает. Это уже раздражает.

– Довольно. – Я поднял ладони на уровень груди. – Позвольте уверить вас, мой юный друг, что я не сказал ничего, чего не выдержал бы ее нежный слух. Давайте о деле. Вам известно что-нибудь о клубе «Последний вздох»?

Соммерс ненадолго задумался, потом покачал головой.

– Клуб? Самоубийство не относится к распространенным у лондонцев хобби.

– А вот наша преступница, судя по всему, принадлежала именно к такому обществу. – Я протянул полицейскому карточку. – Личность Джорджетт Марфи придется выяснять.

– Придется. Что насчет Амери-стрит, 117? Мне отправиться туда?

Чтобы еще и его убило или покалечило, как полицейских, когда-то обыскивавших дом художника Блэйка? Я покачал головой.

– Займемся этим адресом позже. К моменту, как будем хоть что-то знать.

Дину идея явно не пришлась по душе. Некоторое время он рассеянно смотрел через мое плечо на работающих в комнате полицейских, потом со вздохом склонил голову.

– Ладно… тем более, в ближайшее время у Скотланд-Ярда будет немало работы в связи с последствиями «сладкого дела». Кстати. – Снова он пристально взглянул на меня. – Есть новости о… другом?

Сказать сейчас значило вызвать настоящую бурю. Ведь в одном Лоррейн была права: я не располагал доказательствами. Лишь множеством случайных фактов: похожая девушка, химические соединения, рисунок с белками, упоминания Моцарта и Сальери, мотивы убийств художников. Выглядело жутко, но не играло роли для Скотланд-Ярда, оперирующего фактами. Я солгал:

– Мои разыскания почти ни к чему не привели. Можете так и передать мистеру Эгельманну, если он будет интересоваться.

Полицейский промолчал. По его взгляду я понял, что он не поверил, но сейчас это мало меня волновало. Мы распрощались.

Вскоре я покинул заброшенный музыкальный магазин и на крыльце обнаружил букет увядших незабудок. Я подобрал его. Странно… откуда он мог взяться в середине зимы у той цветочницы, про которую сказали констебли? Полевые цветы выращивают лишь в двух местах – Викторианская оранжерея, примыкающая к Зимнему Дворцу, и Кенсингтонский биологический сад. Сорвать их там невозможно без спецразрешения. А если вспомнить вчерашний день, я на Первом Воздушном вокзале видел торговку с фиалками. Совпадение?..

Я покинул подворотню и направился по переулку к Бейкер-стрит. Было тихо, с неба снова падал снег. Я почему-то вспоминал механическое фортепиано, которое полицейские при мне выносили из дома. Музыка… музыка была всюду в этом деле, она преследовала меня, начиная с обнаруженных во дворе Скотланд-Ярда нот. Фелисия Лайт и Лоррейн Белл любили музыку, как и я. Ее обожала моя сестра, с утра до ночи напевавшая что-то: то из «Орфея и Эвридики», то из «Школы ревнивцев», то из «Волшебной флейты». Бедная Пэтти, кажется, последний муж окончательно прополоскал ее и без того слабенькие мозги. Хорошо, что он умер, как бы кощунственно это ни звучало. Моя сестра, в конце концов, не переходящий приз, и мне смертельно надоело следить за ее перемещениями из страны в страну, из постели в постель. А ведь это даже не должно было меня волновать: в детстве мы не особенно ладили, что говорить о последних годах?

– Эй, вы!

Меня одернул неряшливый парень, цыганенок Джек. Я остановился, рассматривая его поношенный цилиндр, и машинально сделал замечание:

– Со старшими нужно здороваться, мой юный друг.

Он колко, снисходительно усмехнулся. Черт возьми, совсем загордился, что работает у Артура. Я нахмурился, но Джек уже, казалось, был прежним – учтивым и робким.

– Простите, сэр, неважно соображаю, плохо спал. Не видели мистера Сальваторе? Полицейские в кофейне говорили, он сюда свернул.

– Да, 119-й дом. – Я махнул за спину. – Джек, а ты не видел случайно мисс Белл?

– Леди с палкой? – уточнил цыганенок. – Видел. Взяла кэб и просила отвезти ее к докам, сам слышал. Я пойду, сэр?

– Иди, Джек, – медленно ответил я, поднимая воротник. – Погоди… она была расстроенной?

Цыганенок поколебался, прежде чем кивнуть.

– Мне показалось, что да. Но я не знаю. До свиданья, сэр. А… – Он уставился на мой карман. – У вас там птицы обычно… откуда теперь цветы?

– Мистеру Эгельманну продала их какая-то одноглазая торговка, так я слышал. Хочешь? Они мне не нужны.

Мальчик выразительно фыркнул.

– Дались они мне. Выкиньте их лучше, мало ли, какая зараза на них.

Звучало здраво. Я бросил незабудки на припорошенную снегом мостовую и, кивнув цыганенку, пошел дальше. Обернувшись через несколько шагов, я увидел, что Джек бодрой рысцой припустил в противоположную сторону. Цветы, кажется, успело совсем запорошить, их не было видно. Метель усиливалась. Дикая для февраля.

Фонари на Бейкер-стрит золотили ложащийся белый покров. Снег напоминал цветом старую бумагу. Вроде той, которая была в дневнике, чем-то не дающем покоя моей сестре.

«Граф сказал мне, что ничего не знал. Зачем вы так поступили? Это подлость!

От него будто веет грозой, и мне ничего с этим не сделать: разговор и есть гроза, готовая вот-вот разразиться. От меня зависит, будет ли она долгой и останется ли после нее хоть что-то.

– У меня есть для вас объяснение. Но давайте уйдем.

Он сжимает кулаки, привычно испачканные чернилами. Я не отвожу глаз. Сквозь пеструю, галдящую, постепенно растекающуюся к выходам толпу я иду прочь, не оборачиваясь, держась прямо; кидаю взгляд через плечо только на крыльце и с небывалым облегчением сознаю: он следует за мной. Идет, ни на кого не глядя; дробно и угрожающе стучат низкие каблуки.

Опера „Нескромный любопытный“ сокрушительно провалилась. Ожидаемый исход: за ее красотой и ажурностью с трудом скрываемая, прорывающаяся наружу скука. Паскуале Анфосси поначалу любили в Вене: за тонкий вкус на нежные аккорды, за легонькие арии и сладчайшие голоса. Но ныне – когда здесь прошли уже не одна и не две его оперы – им пресытились, как пресыщаются пирожными с жирным кремом. Его слава угасает, ведь ничего иного он давать не желает. Уверен, вскоре он покинет наш город и повезет тягучие, пусть и не лишенные прелести сладкие сочинения в какие-нибудь другие земли.

В „Нескромном любопытном“ исполняла несколько партий Алоизия Вебер, ныне уже Ланге. „Милый рок“, в свое время разбивший сердце Моцарта и ныне, видимо, все еще имеющий над ним власть. Не потому ли он был настолько дерзок и неосмотрителен, что предложил Анфусси, не успевавшему окончить сочинение к сроку, написать для фрау Ланге две вставные партии? О глупость…

Я знаю, что не вправе судить влюбленных, тем более тех, кто никак не отпустит объект прежней любви, даже обретя новый. Но „выходка“, которую и не назовешь иным словом, не понравилась директору Бургтеатра. Герр Розенберг пошел на уступки Ланге лишь потому, что имел неплохие отношения с ее мужем. Он точно не сделал бы этого, узнав, что Моцарт создал для оперы еще рондо [40]40
  Рондо (итал. rondo, от rond круг) – музыкальная форма, основанная на чередовании неизменной темы рефрена и различных эпизодов.


[Закрыть] для тенора, Адамбергера. Розенберг не любит вставок и не стал бы терпеть их от Моцарта, к которому не расположен. Чтобы увериться в этом, мне было довольно небрежно оброненных слов, что уже впору ставить на афишу второе имя, забавным было бы подурить публику, которая вовсе не узна́ет Моцарта в том, чем „угостит“ их Анфусси. Мне не понравились двусмысленные высказывания, равно как не понравилась мысль, что чудесное рондо, с которым Моцарт меня ознакомил, будет включено в столь посредственную оперу. Я уже не мог ничего поделать с ариями для Ланге, но здесь еще был путь. Впервые за долгое время я нарушил собственное правило – не мешать другим делать ошибки и не встревать в чужие интриги. Я поплатился.

– Отец всегда говорил мне ждать от итальянцев подлостей. Жаль, это касается венецианцев в том числе.

Мы покидаем здание Венского Музыкального Общества, куда Моцарт самолично явился для откровенного разговора со мной. Пожалуй, я даже рад был его стремительному появлению, ведь он не говорил со мной после премьеры, затем проигнорировал мою записку. Назревающая ссора напоминала тучу на горизонте. Тучи всегда мешают мне ясно мыслить.

– Вольфганг.

Он обгоняет и идет прочь; теперь я следую за ним. Мы минуем несколько экипажей, сворачиваем в переулок. Там он замедляется, но не останавливается. Я догоняю его.

– Адамбергер отказался от вашего рондо, потому что…

– Вы ему это посоветовали, сославшись на Розенберга. Розенберг ничего не говорил о том, что будет против вставки.

Сдержать усмешку не получается, и Моцарт мгновенно хмурит брови.

– Что забавляет вас, Сальери?

– Может быть, расскажете, чем этот человек, не очень-то к вам лояльный, заслуживает доверия больше меня?

Я жду ответа, но не получаю его. Я получаю упрямое, сердитое напоминание:

– Моим ариям рукоплескали, в остальное время преимущественно дремали и шептались. То, что исполнял в итоге Адамбергер, тоже не вызвало ни у кого отклика. Получилось прескверно.

– Ваше прекрасное рондо не спасло бы „прескверную“ оперу. Вы что же, так хотели ее спасти? Анфусси ваш закадычный приятель? Этому итальянцу отец разрешил вам доверять?

Я опять криво, желчно усмехаюсь. Он останавливается так резко, будто я ударил его, хотя нас разделяет не меньше шага. Он вынимает из карманов руки, сутулит плечи.

– Вы…

Я смотрю на его бледный профиль и внезапно кое-что понимаю. Увы, это запоздалое понимание; запоздалое, что вполне ожидаемо для человека, юные романтические порывы которого давно в прошлом. Я очерствел… кажется, очерствел. В немое подтверждение догадок Моцарт вдруг нелепо, по-мальчишески заливается краской.

– Вы правда не понимаете? Мне не хотелось, чтобы публика освистала хоть что-то, в чем сияет она…

Ответ дается тяжело, но по крайней мере, он искренний:

– А мне не хотелось, чтобы недавно прибывший в город талантливый композитор, поставивший пока лишь одну блестящую оперу, запомнился кому-то как соавтор оперы провальной. У Алоизии Ланге золотой голос, чудесное будущее примы, этого уже не отнять, где бы она ни пела. Ваше же будущее…

„Далеко от нее“. Вот что готово слететь с языка и, возможно, должно слететь; на правах старшего товарища я свободен в подобных советах. Но я говорю другое, сопровождаю это мягкой и одновременно вызывающей улыбкой:

– Еще не известно, и вам стоит быть осмотрительнее. Найдется немало желающих его испортить.

Я вижу: он вот-вот откроет рот, вот-вот скажет что-то острое и сердитое, и спешу добавить:

– Но поверьте, это не я. То, как легко вы уверились в обратном, немного… удивило меня. Впрочем, вы окружены завистниками и всюду видите козни. Возможно, вы правы. Я…

„Не задет“. Но мне тяжело лгать настолько явственно. И, кажется, Моцарт это понимает.

Он кусает губы, хмурится, качает головой. Когда мы снова встречаемся глазами, я вижу во взгляде что-то болезненное, что заставляет меня понизить голос. Я обижен – нет смысла этого скрывать. Я уязвлен, но одно точно: о поступке я не жалею. Пусть даже после проклятой премьеры мне пришлось услышать в свете пару нелестных и ранее не звучавших в мой адрес вещей. Слова „засилье иноземцев“ впервые не постеснялись произнести в моем присутствии несколько особенно дерзких немцев. Силясь прогнать эти мысли, я оправляю воротник и поднимаю подбородок.

– Более я не стану вмешиваться в подобные вещи. Насколько я могу понять, вы уже успели поговорить с парой своих более близких друзей и выставить меня в этих разговорах интриганом. Это… – заметив, что к его щекам опять прилила краска, я уверяюсь в правоте, – неважно, вы были огорчены и раздосадованы. Вряд ли вы мне навредили больше, чем навредили бы себе, выгори ваша затея с рондо. Прощайте.

Я разворачиваюсь, чтобы вернуться в здание Общества. У меня еще немало дел. Я чувствую спиной взгляд и сильнее выпрямляю спину.

– Ваше „прощайте“ значит…

– То, что вы хотите, чтобы оно значило. Оно может значить что угодно.

Я не оборачиваюсь. Просто слышу приближающиеся шаги, и тяжелый камень на моем сердце вдруг становится легче. Я ли был так зол? Я ли наконец делаю полной грудью вдох?

Моцарт заглядывает мне в лицо. Наверное, ему было бы легче, если бы там был гнев, но гнева нет. Он улыбается. Это непривычно блеклая и неуверенная улыбка, которая не встречает ответа: сил у меня нет.

– Я хочу, чтобы оно значило, что вечером вы выпьете со мной в „Золотом Ангеле“ [41]41
  Золотой Ангел (ныне «Griechenbeisl») – ресторан-трактир, который считается самым старым заведением Вены. Первое упоминание о ресторане датировано 1447 годом. В указанный период был очень популярен у деятелей искусств Вены.


[Закрыть] . Вино, которое предпочтете.

– А если я предпочту что-то достаточно дорогое?.. – Мне вдруг так нелепо хочется задеть его, напомнив о стесненном положении, но неожиданно он не ведет и ухом.

– Сочиню что-нибудь и расплачусь. Хоть кто-нибудь в этом трактире согласится, что хорошее вино стоит хорошей музыки? Моей музыки!

И я все же улыбаюсь.

– Что ж, только ради того, чтобы посмотреть на такой торг, я соглашусь. Заеду за вами вечером.

Более чем необычный способ примирения. Но я принимаю его, и, слабо улыбнувшись, пожимаю на прощание протянутую руку. Я уже думаю: как бы включить в ближайшую концертную программу Общества непрозвучавшее рондо…»