Текст книги "Иди на мой голос"

Автор книги: Эл Ригби

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 31 страниц)

[Дин]

В баре на Первом Воздушном вокзале десятки людей говорили разом; английская речь мешалась с индийской, русской, итальянской. Звенела посуда, кто-то пел задушенным голосом, иногда ему вторил сочный бас. Дым клубился под потолком, стены казались прокопченными, как и широкие столы, у которых сгрудились путешественники, пилоты, механики, грузчики, проститутки – все вместе, все как единое усталое чудище, кого только не было в пестром шумном многолюдье.

Я сидел перед стаканом виски; два выпитых стояли рядом. Зал плыл, но голова так и не опустела. Я думал о Лори, о Пэтти, о чертовой пустоте собственного существования. Мысли не вызывали ни жалости, ни злобы, от них просто тошнило, хотелось одного – чтобы ушли. Я опрокинул стакан. После первого я с непривычки кашлял с минуту, после второго меньше. После третьего горло лишь немного обожгло, и я зажмурился.

– Неплохо, Соммерс.

Я открыл глаза. В облаке дыма бледнело женское лицо, которое я после некоторого промедления узнал.

– Что ты здесь делаешь, Джил?

– Живу. – Она созерцала стаканы на столе. – Когда поняла, что в полицию не попасть, сняла комнату в дальнем корпусе. Там живет почти вся вокзальная обслуга. Не особняк, зато деньги смешные. И ни от кого не завишу.

– Тебе теперь должны снять комнату за счет Скотланд-Ярда, – потирая лоб, сообщил я.

– Сейчас им явно не до этого. – Лицо ее помрачнело. – А что ты тут забыл?

Я пожал плечами. Алкоголь наконец начал действовать: становилось на все плевать. Даже на то, что моя подчиненная – первая подчиненная, потому что раньше я сам все время был чьим-то подчиненным, – застала меня нализывающимся в вокзальной забегаловке.

– Кисло? – Она подняла брови, снова жирно подведенные черным.

– Нормально. – Я кивнул на стаканы. – Виски везде одинаковый.

– Я не о том.

Я тряхнул головой, пытаясь убрать со лба волосы.

– А о чем?

– Водки! – Она поймала за рукав проходившую мимо смуглую девушку. – Две.

Девушка кивнула и растворилась в дыму. Джил задумчиво посмотрела ей вслед.

– Тут, знаешь, всех пришибло жизнью. Вот Марика хотела быть пилотом, но туда тоже не берут просто так. Поэтому она здесь – ей нравится смотреть на корабли. Мы пришли почти одновременно, славно дружили…

– А потом? – равнодушно спросил я, заглядывая в стакан.

Джил отобрала его и поставила на середину стола. Резкий стеклянный стук заставил меня страдальчески поморщиться.

– Не может простить, что я вырвалась. Ты не представляешь, как это трудно.

– Представляю, – вяло возразил я.

Держать голову было тяжело, и я опустил ее на руки. Джил наблюдала за мной, не меняя положения, – откинувшись на спинку стула и покачивая ногой, затянутой в остроносый полицейский сапог. Она казалась каким-то привидением, ее присутствие угнетало. Но и прогнать ее я не мог, или завтра в Скотланд-Ярде точно будут болтать о том, как я провожу свое свободное время.

– Соммерс, чего тебе надо? – неожиданно вкрадчиво спросила она. – Чего не хватает? Ты же не пьешь, по тебе видно. Спал бы дома.

Ей принести водку, и она сразу отдала девушке монеты. Невольно я взглянул на лицо официантки – красивое, с замкнуто поджатыми губами. Тяжелые каштановые волосы были заколоты так же, как у самой Джил, даже такой же шпилькой. Спину она держала прямо, с какой-то трогательной гордостью. Дешевая сережка в виде крыла блестела в ухе.

В кармане у меня был бутон, отломившийся от букета. Я вынул его – он еще даже не начал вянуть, наоборот слегка раскрылся в тепле. Когда я протянул белую розу девушке, она замерла, но потом улыбнулась и, взяв цветок, вставила себе в волосы.

– Спасибо, сэр. Такой красивый.

Кто-то окликнул ее, и она ушла. На Джил она больше не взглянула.

– Джентльмен. – Уголки губ напарницы чуть приподнялись. – Я тут плачу́ за его выпивку, а он цветы всем раздает. А мне?

Она вроде бы шутила. Впрочем, даже если обиделась, какая разница? Минуты шли, голову наконец заполняла желанная пустота. Джил придвинула мне стопку.

– Пей. Это лучше.

Я поморщился.

– Это же ядреное пойло русских, да?

– Не только. – Она хмыкнула, беря вторую стопку. – Но да, мода пришла от них. А здесь это напиток шлюх. Дешево, и, знаешь, выпьешь и уже неважно, кто… – Она резко осеклась и подняла руку чуть выше. – Ну, за тебя, начальник.

Мы чокнулись и одновременно опрокинули водку в себя. Джил даже не поморщилась, а меня снова перекосило, и я со стоном уронил голову на стол.

– Чертовка!

– Тебе идут крепкие слова. – Она довольно громко и вульгарно засмеялась, явно чувствуя себя дома. – Но больше ты пить не будешь.

– Почему это?

Она подалась ближе.

– Потому что ты лучше всего этого, Дин. Выше. Никакая девка этого не стоит. Любишь ее – отпусти. А если просто привык, – так отпусти тем более. Вязаться с аристократическим дерьмом по привычке – гиблое дело. Не согласен?

Вздохнув, я закрыл глаза. Мне не хотелось думать о любви и привычке. Сейчас я едва видел между ними разницу, теперь все плыло уже не только вокруг, но и в мозгу. Джил внезапно протянула руку и погладила меня по волосам, оттаяли ее глаза-льдинки.

– Я и не думала, что ты такой дурак. Пошли отсюда.

– Куда?..

Рука по-прежнему касалась моего затылка.

– Ко мне. Или к тебе.

– С ума сошла? – Я наконец приподнялся, глядя на нее; кажется, даже немного протрезвел. – Тебе не кажется, что ты спешишь?

Джил беззлобно осклабилась.

– Это ты спешишь, Соммерс. Тебе просто надо проспаться. Хочешь – ляжешь в моей халупе. Хочешь – возьмем кэб или гондолу, и я провожу тебя. Ты пьян. Эгельманн, если заметит следы этого, будет не в восторге.

– Извини, – пробормотал я, поднимаясь. – Я сам доберусь.

Я покачнулся, и она уцепилась за мою руку.

– Эх ты. Пойдем на площадь.

На улице я запрокинул голову к рваным громадам облаков. Я смутно ощущал, что меня толкали, и слышал, что вокруг галдят, но совершенно не помнил, как мы добрались до нужного места – большой площади, по которой ветер разносил запах навоза.

– Как ты? Жив?

Джил спросила это уже в кэбе. Я постарался улыбнуться.

– Все в порядке.

Лошади тронулись я прикрыл глаза, но тут же напарница толкнула меня локтем в бок.

– Не смей засыпать. Я попросила высадить нас пораньше, чтобы ты прошелся и еще немного проветрился.

– Спасибо. Я… не забуду. Буду должен.

Она снова вцепилась в мой локоть. Неожиданно я увидел в ее серых глазах не насмешку и не скрытое нетерпение разболтать всем о моей глупости. Только участие.

– Почему ты это делаешь, Джил?

– Ты мой напарник. – Она пожала плечами. – Мне мог попасться кто-то хуже, чем ты. И попадется, если тебя выгонят.

– Честно, – снова улыбнулся я. – Извини, больше не повторится.

Она поджала ноги, придвигаясь чуть ближе.

– Не бери в голову. Лучше водка, чем виселица, хотя бы так. Все обойдется.

Наверное, она была права.

* * *

Почти весь путь мы молчали, но я часто замечал, что она с беспокойством поглядывает на меня. Будто опасалась, что я вот-вот вывалюсь в окно. Когда кэб остановился, я посмотрел на зеленовато-серую сонную воду Темзы и предложил:

– Я оплачу и обратную дорогу. Езжай назад.

– А ты по дороге утонешь в речке? Плохая мысль. Давай, Соммерс, пошли.

Мы выбрались; на ветру я почувствовал себя лучше. Качало меньше, от холода я даже начал забывать, что что-то пил. Только тяжесть сковывала иногда веки, но ее я мог побороть.

На этом участке реки почти всегда пусто. Здесь Гринвичская Королевская верфь, первая верфь Лондона, где построили воздушный корабль, любимое место Мэри Леджендфорд. Некогда сотни рабочих приходили сюда каждый день, а другие сотни – ночью. Но после смерти Основательниц верфь бросили. Она будто проклята – проклятьем нового времени. Стала скорбным призраком, с которым лондонцы никак не простятся.

В детстве я и другие мальчишки верили, что тени Мэри и Джильолы до сих пор витают среди недостроенных кораблей и убивают всех, кто посмеет явиться. Несколько раз мы пробирались на верфь тайно, но вместо призраков видели лишь деревянные махины, казавшиеся вмерзшими в лед доисторическими животными. «Северная звезда» – фрегат высотой в двухэтажный дом – казалось, готова была взлететь. Лодочки окружали ее, как детеныши мать. Странно, но мы никогда не оставались в этом месте подолгу, не говоря о том, чтобы к чему-либо притронуться. Гнетущее ощущение смерти наваливалось, едва мы ступали на дощатый настил. Будто кровь все еще текла из-под огромного двигателя.

Мы шли молча, и, погрузившись в воспоминания, я вздрогнул, когда Джил вдруг сжала мою руку.

– Слушай, Соммерс… как ты здесь, черт возьми, живешь?

Другой рукой она теребила вытащенный из-под воротника плоский крестик. Я присмотрелся к нему и удивленно спросил:

– Ты… не англиканка?

– Не знаю. – Она фыркнула. – Он у меня с рождения, а так я вообще не любитель церквей.

– И при этом боишься духов? – Я улыбнулся.

– А то. – Она выглядела напряженной. – Как тут тихо…

Впереди мелькнула длинная тень, и Джил шарахнулась ко мне. Я поддержал ее за плечи и поспешил успокоить:

– Кошка. Вот, смотри.

Животное выбралось из-за угла здания, прищурило на нас желтые глаза. Мяукнув, кошка лизнула лапу и побежала дальше. Джил покачала головой.

– Потрясающе. Пусти меня, Соммерс, ты воняешь как спиртовой завод.

Я все еще держал ее за плечи. От нее даже не пахло водкой, только табачным дымом. Лицо было бледным. Наконец разжав руки, я первым пошел дальше.

– А ты пугаешься, как «ба-арышня».

– Какой же ты все-таки нудный. – Она догнала меня.

Я промолчал. Она уже не держалась за меня, но что-то с ее лицом было не так. Неужели вправду боялась? Мы зашагали вперед, постепенно приближаясь к той самой верфи. Силуэты крыш и балок темнели впереди. Я не удержался от усмешки.

– Дальше можешь не ходить.

– Дин! Обратно я тоже не дойду.

Она хмурилась. Я наклонился к ней.

– Как ты можешь быть полицейской, если боишься нечисти? А вдруг придется ловить Джека-Прыгуна?

Она вспыхнула, но промолчала. Пожав плечами, я развернулся и сделал еще шаг.

– Подожди!

Я обернулся. И она вдруг поцеловала меня, увлекая в темноту.

Мы прижались к грязной стене дома: она просто впечатала меня в кирпич лопатками. От удивления я оцепенел и отстранился только спустя несколько секунд. Джил держалась за мой воротник и не сводила с меня глаз. Наконец она опустила их и пробормотала:

– Кажется, я тоже пьяная. Раньше такого не бывало после одной стопки.

Я не знал, что ответить. Кружилась голова, но, скорее всего, причиной был не спонтанный поцелуй, а продолжающееся действие выпитого. Я взял Джил за плечи.

Она по-прежнему не поднимала глаз. Даже в полумраке я видел: у нее горят щеки. Она наверняка ждала каких-нибудь упреков, но у меня их не было, и я сам не понимал, почему. Пустота грызла, ничего нового в сердце не зародилось, не обмерло, но и не вскипело досадливой злостью. Наверное, я выглядел идиотом. Мы стояли в молчании.

– Прости, Дин.

В смущении она словно стала подростком, хотя мы были одного возраста. И почему-то она уже не напоминала бесцветного призрака, каким казалась с первой встречи. Я произнес самые глупые слова, какие только можно произнести в такую минуту, но искренне:

– Ты красивая. Знаешь?

Пальцы зажали мне рот, брови снова сдвинулись, образуя на переносице глубокую морщинку обиды, скорее на себя, чем на меня.

– Не надо этих глупостей.

– Правда.

– Я понимаю, что ты все еще думаешь о своей этой. Пошли. Забудь.

Она освободилась и хотела сделать шаг, но я удержал ее.

– Я…

Закончить я не успел. Джил вдруг потащила в узкое темное пространство между домами. Прежде чем я запротестовал, она глухо прошептала:

– Сипаи.

Прищурившись, я взглянул на набережную. Между мигающими фонарями у Королевской верфи садилась гондола, замаскированная под медицинскую. Мы замерли.

Верх у лодки был поднят, и пока я видел лишь пилота – смуглого человека в темной одежде, нижнюю часть лица закрывала ткань. Двое таких же выпрыгнули из гондолы. Оба были вооружены тальварами, у одного на поясе блестел и револьвер. После промедления показался еще человек – широкоплечий, высокий, судя по бледному лицу, европеец. Глаза у него были завязаны, волосы неряшливо отросли. В Лондоне таких причесок уже не носили.

Гондола поднялась и вскоре скрылась за дальними доками. Пленник безропотно позволил индийцам встать справа и слева. Они поспешили к верфи, подталкивая его; издали я плохо видел мужчину, но неожиданная мысль заставила напрячь зрение. Этот оттенок волос, эта комплекция…

– Джил, – прошептал я. – Похоже… это Джеймс Сальваторе.

Она только кивнула. Глаза сузились; теперь она пристально смотрела на удаляющихся людей. Когда я сделал шаг, она еще крепче вцепилась в меня.

– Даже не думай. Они снесут твою башку на подлете.

Сипаи подошли к воротам верфи, тут же они распахнулись. Я проводил силуэты глазами.

– Ее же осматривали…

– Видимо, плохо осмотрели. – Джил пожала плечами. – Сунули нос, и все.

Я промолчал, вспоминая. Ворота были не единственным способом попасть в огромную залу, заполненную устарелым оборудованием и недостроенными кораблями. В детстве мы лазали по-другому. Я оглядел стену слева от ворот, в тени, и нашел то, на что и надеялся, – ржавую лестницу на крышу. Я взглянул на Джил.

– Стой здесь. Если что, беги. – Она хотела возразить, я чуть повысил голос: – Приказ.

Она, белая как полотно, кивнула, прошептав:

– Удачи, Соммерс.

Сердце колотилось: возможно, пространство перед воротами просматривалось. Внимательный взгляд мог заметить меня даже в тени у стены, но, кажется, мне повезло. У лестницы я обернулся и не нашел Джил, – значит, хотя бы она была в безопасности. Взявшись за перекладину, я полез как можно быстрее, вспоминая, с какой легкостью делал это в детстве. Правда, с того времени ступени успели здорово заржаветь и еле выдерживали мой вес. К тому же я потерял сноровку, а выпитое в баре сказывалось на координации.

Наконец я достиг крыши, опустился на колени и медленно, осторожно двинулся по ней, стараясь производить поменьше шума. У меня была цель – огромное верхнее окно. Возле него я замер и наклонился, молясь, чтобы тем, кто внутри, некогда было поднимать головы.

Сипаи сновали по помещению. Сначала я не мог понять, что они делают, и только спустя полминуты догадался. Они отдирали от гондол обшивку – с удивительной легкостью. То же они делали с большим кораблем, и наконец я увидел то, чего не мог представить даже в фантазиях. Пожалуй, никто не мог.

Под досками «Северной звезды» вместо деревянного остова проступал блестящий металл. Мачты и низко спущенные паруса скрывали стальные конструкции. Там, где должны были находиться бортовые иллюминаторы, виднелось стволы; я узнал пулеметы – редкое оружие, не успевшее еще громко заявить о себе, но обещающее вскоре сделать это. Гондолы тоже были железными, имели оружейные установки. Корпуса отражали тусклый свет. Я отпрянул. Не может быть…

Я снова осторожно глянул в окно, теперь ища пленника. Он стоял у правого борта, устало заложив за спину руки. Рядом на полу белели чертежи, но он о них явно забыл.

Он поднял взгляд; наши глаза встретились. На бледном лице отчетливо виднелся багровый рубец – от удара то ли хлыстом, то ли клинком. Мужчина смотрел сквозь меня, будто не видя.

– Мы вас спасем, – прошептал я.

Он не слышал и, наверное, не мог даже прочесть по губам, только кивнул и опустил голову. Боясь, что он выдаст мое присутствие, я отполз от окна и быстро пересек крышу. У лестницы я замер, но тут же Джил махнула из-за угла. Путь был свободен. Я спустился и бросился к ней. Не останавливаясь, схватил за рукав и побежал дальше, вглубь проулка. Она ни о чем не спрашивала, – неслась следом, иногда испуганно оглядываясь.

Я искал людную улицу, надеясь, что если сипаи меня и заметили, то выдавать свое присутствие не посмеют. Судя по всему, корабли были еще не совсем готовы. Но к чему?

Впереди застучали копыта. Мы выскочили в просвет и оказались у маленького рынка, уже закрывающегося, но все еще оживленного. Я остановился и обернулся к напарнице.

– Планы изменились. Мы возвращаемся в Скотланд-Ярд.

[Падальщик]

«…И упокой Господь его душу».

Слова из чужой жизни, из другого века. Стенания давно мертвых людей, на которых мне должно было быть плевать. Но ненадолго я словно куда-то провалился, даже потерял дар речи. Кристоф Моцарт и графиня I смотрели на нас: перед ней стояла музыкальная шкатулка, он держал серебряный скрипичный ключ. Они чего-то ждали. И, кажется, им тоже трудно было заговорить.

– В горле пересохло, – выдавил я.

Хозяйка дома сама наполнила мою чашку. Сухая рука с крупным цитриновым перстнем не дрожала. Я видел, как напряженно смотрит за каждым движением Эгельманн. Боялся, что она меня отравит, или удивлялся такой сдержанности? Он тоже ничего не говорил.

За окном темнело, но графиня не зажгла газовых светильников. Вместо них слуга принес свечи, не меньше дюжины, и теперь они бросали рваные блики на наши лица. По стенам скакали бешеные тени. Если двое сумасшедших хотели напугать нас, им почти удалось. Сальери довольно живо написал о черном человеке. Слишком живо.

– Осталось одно.

Это нестареющий мальчишка произнес совсем тихо, затем вставил ключ в почти незаметную скважину на шкатулке.

– Я кое-что спрятал там. Я хотел показать это ей в день венчания.

Ключ повернулся, небольшой ящик выдвинулся сам. Из него бледные пальцы извлекли обрывок листа, несколько раз бережно свернутый. Бумага была необыкновенного бежевого оттенка, чернила местами расплылись, местами выцвели. Слова едва читались.

«Мой друг, близка полночь, и, кажется, меня скоро не будет. Я отчаялся, я не могу спрятаться от себя самого. Простите, Сальери, и я вновь укреплюсь в мысли, что Вас послал мне Господь, и вновь поражаюсь, скольких же чудесных людей он мне подарил и сколь скверно я отплачивал Ему всю жизнь, проклиная свои неудачи.

Хочу просить об одном, о чем молю и всех: живите. Не надо боли, поверьте, боль скорбящих мучает мертвых даже на той стороне. Нужно жить, vivre a en crever [58]58
  Жить что есть сил (фр.).


[Закрыть] . Не забывайте мою музыку. Не забывайте свою. И обязательно полетайте, когда нам подарят небо. До встречи.

Вольфганг»

– Это письмо, – тихо сказал Кристоф, – написано 1 декабря. Не отправлено, может, потому, что он ненадолго почувствовал себя лучше. А потом, видимо, не успел. Затерялось, его нашел только мой отец.

Эгельманн ковырнул пальцем свечной воск.

– Судя по всему, умирал он скверно. Не думаете, что он сам себя…

– Давайте не будем громоздить теорий. – Графиня I. Нахмурилась. – Их достаточно.

Странно, но начальник Скотланд-Ярда только кивнул. Кристоф Моцарт опять сложил и убрал письмо. Лицо окаменело, оставалось только гадать, о чем он думает. Мне было даже жаль его.

– Верно. Пора оставить лирику и философию. – Произнося это, я все смотрел на резные стенки шкатулки. – Чего именно вы хотите от нас? Невмешательства в судьбу той женщины? Я отказываюсь. Каким бы достойным ни был ее предок, как бы сильно его жизнь ни извратила история, она отвечает за себя сама. Это ничего не меняет.

– Не меняет. И все-таки… Фелис имеет право узнать.

Лори сидела недвижно и казалась совсем чужой; Артур стоял за ее плечом. Лицо его было в тени, я не мог понять, что оно выражает. Неожиданно он тоже подал голос:

– Вы хотите не только невмешательства, верно?

Кристоф Моцарт и графиня I. переглянулись.

– Мы хотим немногого. Слушайте.

…Он излагал просто и кратко, и, казалось, все должно сработать так, как он спланировал. Но я слишком долго служил в Легионе и потом расследовал преступления, чтобы не знать: самые продуманные планы обычно проваливаются. Сжавший кулаки Эгельманн периодически взрывался злостью, лез спорить. Мальчишка урезонивал его парой слов.

– А если я откажусь? – наконец тихо спросил шеф Скотланд-Ярда.

– В таком случае удачи в поиске бомб, которые она заложила среди опор Лондонского моста.

Мы остолбенели. Графиня улыбнулась.

– Не тревожьтесь. Специальные люди уже ищут их. Если вы согласитесь, то узнаете их местонахождение завтра утром, и их как раз обезвредят, пока мы… осуществим план. Конечно, вы можете отказать. Мы отпустим вас, и, может быть, до утра вы сможете обыскать мост. Даже в тумане, ведь, – в голосе зазвучала неприкрытая издевка, – наша полиция крайне доблестна.

Она уже не казалась доброй пожилой леди. Жесткий блеск глаз, легкая сочувственная усмешка, руки в замок… Игра ей нравилась. И она загоняла нас в угол.

– Теперь вы хотите узнать, что получите взамен?

– Возможно, наши жизни? – Я приподнял брови. – Или вы щедрее?

– Намного. – Кристоф посмотрел в сердитое лицо Эгельманна. – Ведь кое-кто из вас надеется на некий… расклад, верно?

Я вопросительно взглянул на начальника Скотланд-Ярда. Тот кивнул.

– Корабли. Когда все закончится, хотя бы один должен уцелеть.

Ах вот оно что… Жадный ублюдок ни на секунду не забыл, что был политиком.

– Если нам все удастся, – Кристоф Моцарт развел руками, – Британия непременно получит их. Уверен, без Фелисии вам будет проще их обнаружить. Довольны?

Но неожиданно Эгельманн покачал головой, скрещивая у груди руки.

– Это не все.

Торг, кажется, забавлял Кристофа. Он с любопытством склонил голову.

– И чего вы еще хотите, мой друг?

– Жизнь Джеймса Сальваторе.

– О! – Взгляд метнулся в сторону Артура. – Мог ли я забыть? Конечно, ставлю тысячу к одному, что он будет с ней. Кто-то должен управлять кораблем, пока она…

То, что стояло за «пока», вызывало тошноту, но я промолчал.

– Я понял, – кивнул Эгельманн.

Мальчишка прошелся вдоль стола. Остановившись, налил себе кофе из фарфорового кофейника и сделал глоток, прежде чем произнести, скорее утвердительно, чем вопросительно:

– Также вы поняли, что не в ваших интересах устраивать засаду и открывать стрельбу?

Эгельманн стиснул зубы, но подтвердил:

– Да. Я сделаю все, чтобы Сальваторе выбрался из передряги живым. Это… мое личное обещание.

Артур отвел глаза при этих словах. Я знал точно: он даст согласие, они все дадут. Лори – ради дружбы, Артур – ради семьи, Эгельманн – ради Империи и тоже ради дружбы. Все причины достаточно вески, чтобы наплевать на закон. Остаюсь только я.

– Мистер Эгельманн, вы об этом пожалеете, – глухо произнес я. – И не только вы.

Его взгляд столкнулся с моим.

– Думаю, вам тоже будет о чем жалеть, если вы выдадите нас. После этого вы не останетесь в живых. В ваших интересах быть на моей стороне. – Тут он скривился, как от зубной боли. – Даже если эту сторону я выбираю не сам.

Он сказал «нас». Черта с два я испугался бы напыщенного дуболома, но кроме страха оставалось кое-что еще. Моя личная причина. Причина, для которой Фелисия Сальери была когда-то другом.

Отводя взгляд от лица Эгельманна, пошедшего красными пятнами, я уже все для себя решил. Но я должен был спросить у Моцарта еще одну значимую вещь. Очевидную вещь, о которой все, ослепленные кто благородством, кто эгоизмом, казалось, забыли.

– Вы… – я поднялся и пошел к нему, – готовы гарантировать, что не встанете на ее сторону? Если вместо того, что хотите от нее вы, она предложит вам союз? Это будет большое искушение. Любовь прекрасна… а любовь и власть – лучше.

Я хотел верить, что этот человек не солжет. Черта с два, сколько бы преступлений я ни раскрыл, я не мог понять логики сумасшедших, тем более таких – непредсказуемых в стремлении превратить мир в хаос, написать собственную пьесу и раздать всем роли. Лори переводила глаза с меня на него. Кристоф отпил кофе и со смехом покачал головой.

– Диктатура отнимает много времени, а я еще не пожил для себя. Поверьте, мистер Нельсон, завтра и я, и Фелис исчезнем. Навсегда.

У него был уверенный голос. Но кое-что он скрывал, и это «кое-что» все-таки сквозило во взгляде. Я не собирался оставлять это просто так. Если Лоррейн хотела всю правду о своих друзьях, она ее получит.

Он ждал. Впервые за вечер я видел на лице то, что и хотел увидеть, – тревогу. Он явно понял, что просчитался в одном, в мальчишеском желании показать себя слишком умным. Но он переборол себя, вновь изобразил равнодушную улыбку хозяина положения. Тон, в котором он заговорил, был снисходительным:

– Спрашивайте еще. Не бойтесь.

Это тебе нужно бояться, приятель.

– Хорошо. – Я прошелся за его спиной и снова оказался рядом. Я чувствовал, что он напряженно прислушивается, и тянул время. – Как вы поступите, если она забыла вас?

Мальчишка. Сейчас он казался обычным мальчишкой – ниже меня ростом, худой, с тонкими чертами. Снова я на миг ощутил что-то вроде жалости… и медленно продолжил:

– Вы хранили письмо. Искали дневник. Верили, что история ваших предков что-то ей даст. Думали вы о том, что это может просто не сработать? Вы умны, Кристоф. Очень. И, скорее всего, вы хотите жить, иначе все кончилось бы на борту японского корабля.

Я перехватил взгляд графини I. И понял, что озвучиваю то, о чем она лишь обмолвилась в рассказе. Кончики ее морщинистых пальцев постукивали по столу. В ней я неожиданно ощутил почти союзника – на короткий момент.

– Вы прожили достаточно, чтобы знать: люди не меняются быстро, особенно, дорвавшись до силы. Леди может завтра получить контроль над Правительством Британии. Вы все еще думаете, что нужны ей? Нужны… вот таким? Уродом?

Я знал: для него это сродни удару в корпус, ожидаемому, но оттого не менее болезненно сшибающему с ног. Он больше не смотрел на меня, опустил взгляд.

– Я ей нужен, – наконец глухо произнес он. – Если я не буду верить в это, мне будет не во что верить вовсе. Я должен попробовать. У меня есть еще шанс вылечиться, Тибет, туда я так или иначе отправлюсь по старой карте родителей…

Слабина звенела в каждой интонации. Я окончательно понял, что победил: пробил брешь в его уверенности. Сквозь эту брешь выступала последняя, самая мерзкая правда. Правда, которой при другом раскладе я бы ни за что не дал подтвердиться при Лори. Она ведь тоже слишком умна, не могла не подозревать. Теперь она не сводила с Кристофа глаз.

Невольно я усмехнулся: конечно, она выбрала это сама. Не церемониться с собой, играть по правилам мужчин, слышать все, что слышат они, и принимать вместе с ними все решения. Собравшись, я наконец произнес – особенно четко и громко:

– Итак. Как вы поступите, если она рассмеется вам в лицо и попытается вас убить? Вы отпустите ее? Вы четко сказали, что не желаете полиции.

Ответа не было.

– Что вы сделаете, Моцарт?

Очень медленно он произнес:

– Я беру с собой револьвер. Больше она никого не убьет. Я обещал, что с завтрашнего дня мы не доставим вам проблем. Я держу обещания.

– Прекрасно. Это я и хотел услышать. А… вы, мисс Белл?

Она вскочила, хромая, бросилась к двери и захлопнула ее за собой. Я знал точно: она даже не плачет, для этого у нее не осталось сил. Кристоф посмотрел ей вслед.

– Для любимого человека довольно жестоко.

– Любимому человеку не врут, – отрезал я. – Друзьям тоже.

– Всегда был против женщин-сыщиков, – пробормотал Эгельманн. – Что ж, мистер Моцарт, думаю, мы договорились. Я сделаю то, о чем вы просите.

Он взял себя в руки, говорил сухо и деловито. Я знал: начальник Скотланд-Ярда уже сочиняет слова, которые услышит сегодня ночью каждый из членов Кабинета Министров. Приблизившись к Артуру, Эгельманн хлопнул его по плечу.

– Я думаю, вы сможете выбрать… то, что подойдет. Правильно? Хотелось бы посвящать в детали поменьше людей, даже наших.

Токсиколог кивнул; он по-прежнему был бледен. Я его понимал: предстояла отвратительная работа. Начальник Скотланд-Ярда же просто расцвел.

– Артур, мы победим. Осталось последнее усилие.

Как же легко оказалось свить из него веревку! Мысль заставила усмехнуться. Чертов Моцарт прекрасно знал, что делает и кого с кем сводит. Дружба, нелепая привязанность, граничащая с помешательством. Из-за нее Лори приняла сторону этого психопата, из-за нее Эгельманн собирается завтра рисковать головой и ставить под удар Лондон. Дело вовсе не в бомбах на мосту, нет… бомбы – лишь неприятное дополнение.

Отвращение поднималось с каждой секундой. Старая графиня неотрывно смотрела на меня водянистыми и в то же время пристальными глазами, с издевательским беспокойством.

– Зря обидели девочку. На ней просто нет лица.

– Вам ли говорить мне такое? – как можно учтивее поинтересовался я. – Вы сами устроили так, чтобы мы встретились, сами толкнули ее ко мне в постель, а теперь…

Слова – горькие, злые, – срывались с губ одно за другим. Я даже не понимал их смысла, я словно опять стал вспыльчивым юнцом и ненавидел себя за это. Сдержанность изменила мне, я сжал кулаки и знал, что губы свело в неестественную усмешку. Я ничем не отличался от Кристофа – такой же влюбленный идиот. А она стояла против меня, седая, спокойная и улыбающаяся.

– Вы ошибаетесь, мой блистательный детектив. Единственный, кто был во всем этом плане случайностью, – вы. Вас никто не ждал. То, что вы остались с ней, было более чем неожиданностью… и для меня приятной. Поверите вы или нет, но я люблю мисс Белл.

– Не поверю, – глухо отозвался я. – Вы играли ею как куклой.

– В этом есть зерно правды. – Она смиренно потупилась. – Но из всех, кем мы играли, играть ею было особенно неприятно.

Это стало последней каплей.

– Значит, вам неприятно… – глухо прошептал я, делая к ней шаг.

Придушить старую курицу. Просто свернуть шею ей, а потом мальчишке, который так и остался мальчишкой, – с мальчишеским гонором, эгоцентризмом и наивностью. Никто не успеет меня остановить. Пятна гнева поплыли перед глазами, я почти взвыл.

– Нехорошо, мой мальчик? – Графиня все так же усмехалась. – Вам стоит меньше нервничать, или к моим годам наживете изжогу. Кстати… если говорить об играх, то и вы отличились. Сначала спасли женщину и разделили с ней дом, теперь отвернулись. Вы думаете о законе, о справедливости, не даете шанса Фелис. А… она?

Слова напомнили пощечину, такую влепила однажды Лори. В них уже не было ни насмешки, ни превосходства. Графиня смотрела мне в глаза и молчала. Она выиграла. Они оба выиграли.

– Я найду ее, – тихо произнес я. – Мы уходим.

Я направился к двери, ведущей в коридор. Все это время я ощущал спиной взгляд Кристофа. Наверное, при других обстоятельствах этот человек застрелил бы меня прямо сейчас: я заставил его раскрыть карту, которую он раскрывать вовсе не планировал. Но когда я оглянулся, мальчик держал в руках шкатулку, лицо его было отрешенным. Шкатулка открылась, заиграла знакомая музыка. Я тихо спросил:

– А что это, мистер Моцарт?

– Кусочек того общего сочинения. Фрагмент, где часть одного переходит в часть второго. Красиво, верно? Самое красивое всегда получается, если создаешь это с кем-то близким. Неважно, что – книгу, музыку, расследование, жизнь.

Две фигурки встретились среди шестеренок и повернули друг к другу головы. У меня они никогда не встречались. Я отвернулся и вышел.