Текст книги "Иди на мой голос"

Автор книги: Эл Ригби

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 31 страниц)

– Не стоит благодарности. Я говорил не раз, участие в таком концерте – честь. Да и есть ли что-то чудеснее, чем играть Баха для тех, кто не погряз в современной музыке и хочет его слушать? Но вообще-то… я передумал. Мне нужна плата.

Услышав это, я нервно задерживаю руку Моцарта в своей. Он тут же смеется.

– Не денежная. Если у вас нет срочных дел, прогуляетесь со мной?

Я невольно смеюсь в ответ, киваю ему и, быстро уговорившись о времени, оставляю. Мне еще со многими нужно поговорить, многое сделать – от помощи в оценке сборов до написания пары деловых писем. Только когда сгущаются сумерки, обширный зал остается пустым и чистым, а по коридорам гуляют слабые вечерние сквозняки, я позволяю себе уйти.

– У вас вид, будто вы самолично вычистили паркет, задули свечи, задернули гардины и потом, возможно, заранее написали приглашения на следующий концерт.

Слова Моцарта и его шутливо-тревожную улыбку я встречаю смехом.

– Далеко от правды. До следующего концерта долго. И мои обязанности отнюдь не так обширны, я лишь…

– Вы – сердце этой организации, – перебивает он, глядя мне в глаза. – Пусть вы – лишь один из дирижеров. Да и кто, как не дирижер, оживляет музыку?

Порыв ветра заставляет поднять воротник. Моцарт, поморщившись, прячется под своим. Но мы не ускоряем шага: таких прогулок не было слишком давно. К тому же рано или поздно прогулка, даже без цели, приведет к теплым огням кофейни или трактира.

– Кто оживляет? Каждый, кто играет. Важен каждый. Согласитесь… Концерт звучал бы совсем иначе, к примеру, без вашей скрипки.

– Приятные слова.

За словами многое. Есть что-то в игре Моцарта, что делает ее – по крайней мере, для моего уха, – особенной. Я всегда слышу и отличаю скрипку Моцарта среди других скрипок оркестра, и это вовсе не следствие огрех либо попыток выбиться вперед. Он играет в точности то, что предполагает партия, играет чисто, но незримо, неосязаемо оживляет остальных. И это удивительно. Виртуозный композитор далеко не всегда идет в ногу с виртуозным исполнителем, напротив: как правило, затмевает его. В случае же с Моцартом – идет, и, помимо довольно громкого имени, это одна из вещей, делающих его помощь неоценимой.

– Позовете меня еще? Обещаю оформить членство, как только получу из Зальцбурга нужные документы! – Он шутливо стучит себя по лбу. – Все время забываю про это свидетельство о крещении… но пока готов играть и неофициально! [39]39
  Моцарт так и не стал официальным членом Венского Музыкального Общества. Именно с этим связано не очень благополучное положение вдовы и детей после его смерти: они не могли рассчитывать на официальную помощь.


[Закрыть]

Я смотрю на него в упор и с тяжелым вздохом напоминаю:

– Это снова будет бесплатно.

– Неважно.

– Более того, я хотел бы включить в программу, куда-нибудь в середину, еще и какую-нибудь вашу вещицу. Но и за это вам не заплатят, хотя я могу попробовать…

– Не надо. Если вы это из-за Станци, то не надо тем более! Она все понимает, как бы ни ворчала!

Он говорит запальчиво, совсем прячется за воротник. Понимая, что смутил его и проявил бестактность, я торопливо качаю головой.

– Благородно.

Он топает ногой, пинает какой-то камешек.

– Обычно для человека, если человек хоть немного ушел от сволочи!

– Ох, эти ваши крепкие выражения…

– Какие есть!

На время мы оба замолкаем. Мне по-прежнему неловко, мысленно я ругаю себя. Конечно, мне прекрасно известно, что поступления от „Похищения из сераля“ Моцарт уже потратил – на обустройство новой квартиры, на подарки супруге, на то, чтобы пустить пыль в глаза старым друзьям, и на раздачу бесчисленных долгов. Конечно, я знаю, что он набрал учеников, проводит публичные концерты и вообще работает много, чтобы поправить положение. И, конечно, все это не мое дело. Женитьба и первые годы супружества всегда особенно тяжелы и затратны. А ведь вскоре пойдут дети…

– Так вы позовете?

– Да, конечно, но давайте доживем до этого дня. Знаете, всегда есть риск, что это предприятие канет в Лету. Боже, если это произойдет при моей жизни…

Он касается моего локтя.

– Не канет. Насколько мне известно, ваш покойный учитель был славным человеком. Он помогает вам с небес и знает… впрочем, неважно. Прибавим-ка шагу. Холодно, хочется грога.

Мне не трудно понять, что Моцарт опустил, дабы не впасть в излишнюю сентиментальность. Он говорил о том, что Флориан Гассман, человек, оборвавший мое венецианское сиротство и забравший меня в Вену, представивший императору и научивший многому из всего, что я знаю, – рядом. Учитель чувствует: моя тоска и мои стремления сберечь его начинания сильны. И даже если моя более-менее налаженная жизнь – жизнь императорского фаворита, успешного музыканта и счастливого семьянина, – начнет рушиться, то, что я продолжаю за Гассманом: работа в Обществе, бесплатные уроки для одаренных детей, опека над семьей учителя, – будет последним, от чего я отступлюсь.

– Да, очень хочется. И спасибо. А может, предпочтете чего-нибудь сладкого?

Мы прибавляем шагу…»

[Томас]

Лоррейн Белл неспешно шла к нам, опираясь на трость, а вот долговязой фигуры Нельсона я что-то не замечал. Зато за Синим Грифом семенила маленькая дамочка в пышном платье, постоянно дергала ее за рукав и что-то спрашивала. Мисс Белл кратко отвечала. Заметив меня, она прибавила шагу, и вскоре обе сели за столик напротив нас.

– Ах, двойное свидание! – воскликнула дамочка.

Сейчас, когда она приблизилась, я заметил, что все ее лицо в маленьких родинках, как у Нельсона. На немой вопрос мисс Белл пожала плечами.

– Он занят. Это Пэтти-Энн, его сестра, недавно приехала из Вены. Пэтти, это мистер Томас Эгельманн и мистер Артур Сальваторе.

– И вы взяли ее на слежку? – процедил сквозь зубы я, радуясь, что новых посетителей пока нет.

Мисс Белл подозвала девушку в форменном платье и заказала себе и Пэтти кофе с марципанами. На меня она внимания упорно не обращала. Зато эта, вторая, буквально металась взглядом с меня на Артура, выбирая жертву. Я поморщился: не любил подобных дам, шума больше, чем толку. Мисс Белл наконец глянула на меня и с расстановкой произнесла:

– Не знала, что вы предпочли бы свидание с Падальщиком. Соберите со дна мозга остатки воспитания и закажите выпить. – И, вновь потеряв ко мне интерес, она обратилась к Артуру: – Вот.

На стол легла черная папка; токсиколог взял ее и открыл. Внутри лежала тетрадка. Скользнув внимательным взглядом по строчкам на старой бумаге, он нахмурился.

– Похоже, вы правы. Забираю?

– Конечно.

В кондитерскую вошли двое джентльменов и остановились у стойки, рассматривая пирожные за чуть отодвинутым стеклом. Хозяйка заведения, как и мы, не сводила с новых посетителей взгляда. Пэтти-Энн Нельсон подпрыгнула на стуле и нетерпеливо вытянула шею. Я не удержался:

– Слежка потому и называется слежкой, что вашего интереса никто не должен обнаружить.

– Ах, простите… – Она хлопнула ресницами и обратила взгляд на Артура. – А сколько вы знаете языков, мистер Сальваторе?

– Помимо английского только немецкий. И итальянский с латынью, что, по сути, одно и то же, мисс.

Пирожные принесли, и я заказал какого-то сливочного ликера. Синий Гриф внимательно смотрела через мое плечо на вход. Я чувствовал: она обеспокоена, но не мог понять, чем именно. Невольно я разглядывал ее с всевозрастающим интересом. Примечательная женщина. Не в моем вкусе, но все же… Лицо чертовски занятное, этот изгиб губ, линия подбородка. А если вспомнить, что рассказывал мне Артур по дороге…

– При себе револьвер? – тихо спросил я.

Она рассеянно кивнула. Мне вдруг показалось, что думает она об этом Падальщике, которого я собирался в ближайшее время если не лишить лицензии, то отчитать. Моих приказов еще не ослушивались. Я хмуро плеснул принесенного ликера прямо в кофе.

Посетители за соседним столом – девушки чуть младше мисс Белл – обсуждали какую-то постановку в театре на Сэнт-Джеймс сквер. Еще дальше студенты склонились над исписанными листами. Больше никого. Неожиданно чертова Пэтти-Энн снова подала голос:

– Мистер Сальваторе, простите любопытство, но не ваш ли отец – разработчик модели воздушного беспарусного корабля с двойным винтом?

Эта ходячая нелепость знает такие длинные слова? Удивление переросло в раздражение, едва я увидел лицо Артура. Я ожидал резкости, но токсиколог лишь кивнул.

– Да, мисс.

– Здорово! Моему второму мужу была интересна эта тема, он собирал копии чертежей Джеймса Сальваторе, и…

– Он был бы польщен, мисс. – Артур опустил голову. – Но боюсь…

– Пирожное? – Мисс Белл спешно придвинула напарнице блюдо. – Совсем как в Вене. Угощайся.

Странно, но Пэтти-Энн, кажется, поняла: примолкла. Я облегченно улыбнулся и спросил мисс Белл:

– Ничего не пришло в голову по поводу отравлений?

Пригладив волосы, она отозвалась:

– Через закрытую витрину яд не подсыплешь, сделать это, когда официант проносит поднос, тоже трудно. Пройти над столом и бросить горсть порошка…

– Ерунда. – Артур отпил кофе. – Невозможно, чтобы этого не заметили ни посетители, ни полиция, ни мы.

– Она вам больше не писала? – негромко спросила мисс Белл. – Хоть кому-нибудь?

– Нет.

Я опустил взгляд и стал изучать разводы на стенках чашки. Они напомнили мне человеческие фигуры на фоне леса, я даже потер глаза. Мне вдруг вспомнилось…

– Что с вами, Томас? – Артур насторожился. – Вам плохо?

Я покачал головой. Дамы тоже таращились с любопытством, и я улыбнулся. Тут же зажурчал грудной голос Пэтти-Энн:

– Это же свидание… ну займите нас беседой! В Вене…

– Вы не в Вене, – резче, чем это позволял хороший тон, произнес я.

– Что за день, мне напоминают об этом уже второй раз! И слежка какая-то не…

– Пэтти. – Мисс Белл одернула ее и поймала мой взгляд. – Правда, мистер Эгельманн. Глупо сидеть впустую. Если уж вам так нужно, чтобы мы ждали отравителя, то хотя бы расскажите что-нибудь. Например, про Индию или про вашу молодость.

– Я и сейчас молод. – Я невольно рассмеялся.

– Тогда юность?

– Она была скучной. Вырос в приюте английских миссионеров, куда меня подбросил неизвестно кто, наша хозяйка-еврейка поделилась фамилией. Потом фронт. Северная Африка, Индия… Ничего примечательного. Хотите послушать про казни пленных?

Пэтти сморщила нос, Лоррейн криво усмехнулась. Почему-то не оставалось сомнений: какие бы ужасы я ни рассказал, она не впечатлится. Да и Артура вряд ли занимали истории, в подобных которым он участвовал сам. Я снова заглянул в чашку и увидел все те же образы на стенках. Кое-что наконец пришло мне в голову.

– Артур, а вам случайно не знакома шумерская мифология?

Судя по удивленному виду, он не поверил ушам. Неужели я создавал впечатление полного дуболома? Наконец Сальваторе ответил:

– Римляне и греки мне ближе, у них прекрасная культура. Шумеры были, на мой взгляд, диковаты. А что, Томас, любите мифы?

– Один. – Я плеснул себе ликера в уже опустевшую чашку. – Это история о необычной дружбе.

– Опять? – заинтересовалась мисс Белл. – В нашем расследовании их многовато. Там кто-то кого-то убил?

– Нет, мисс. Она не имеет к делу отношения. Но я не умею занимать беседой, и больше мне нечего предложить. Если тема вам не подходит, я могу поведать о пытках бедуинов. Они отрезают…

– Мы любим мифы. – Мисс Белл хитро улыбнулась.

В лавку вошла пара с детьми. Мы наблюдали за ними, пока они не сели за столик. Я продолжил:

– Я плохой рассказчик, так что будет кратко. У шумеров был великий царь по имени Гильгамеш. Гордый и отважный, он все время совершал подвиги. Он любил сражения и пиры, а его буйства временами были настолько сильными, что гневили высшие силы. Однажды они решили бросить Гильгамешу вызов, столкнув с героем, равным ему по силе. Они создали Энки́ду. Дикий полузверь, не знающий о своем предназначении, он сторонился людей, но однажды все же покинул лесную чащу. – Делая передышку, я отпил из чашки. – Когда Гильгамеш и Энкиду столкнулись, завязался бой. Он длился семь дней и семь ночей, но никто не смог победить. Героям осталось одно – заключить мир и породниться.

– Как у древних все легко, – хмыкнула мисс Белл. – Если бы частные сыщики делали так же.

– Мило! – Пэтти-Энн отпила из своей чашки, не сводя с меня глаз. – А это все?

Мы снова отвлекись: вошла пожилая чета с тявкающей собачонкой. Мальчик из прислуги забрал их верхнюю одежду, и женщина направилась к столику. Старик – судя по блеклой рыжине, ирландец, – последовал за ней позже: он, подойдя к хозяйке заведения, что-то сразу заказал. Ничего подозрительного он не делал, и я развернулся к дамам и Артуру.

– Потом они совершали подвиги вместе: убили быка богини Иштар, срубили священный кедровый лес, победив его мрачного стража и построив великий флот, сделали еще многое. Боги поняли, что совершили ошибку. Вместо того чтобы ослабить Гильгамеша, они сделали его сильнее. Тогда они собрались на совет, где решили наслать на царя смертельную болезнь…

– Ненавижу богов! – Пэтти-Энн стукнула кулаком по столу. – Вечно все портят.

Мисс Белл промолчала. Задумчиво молчал и Артур. Я надеялся, он меня все же слушает, ведь рассказывал я, в основном, для него, с некоторым посылом. Я закончил:

– Энкиду увидел это во сне и стал молить богов пощадить Гильгамеша. Он забрал проклятье на себя, а вскоре мучительно умер. Всю оставшуюся жизнь Гильгамеш искал пути вернуть его, страшился и одновременно ждал смерти. После нее он встретился со своим другом в царстве мертвых. Ну, по крайней мере, я надеюсь.

– Боже! – Пэтти-Энн захлопала так, что на нее обернулись. – Великолепно, мистер Э…

Лоррейн сунула ей в рот пирожное и закончила:

– …Эмберг.

Когда остальные посетители о нас забыли, мисс Белл вдруг тепло улыбнулась мне.

– Неплохо. Надеюсь, это не единственное, что вы прочли за свою жизнь?

Дьявол. Она была близка к истине, в чем я и признался без особого стыда:

– У меня мало времени, чтение уже не кажется мне увлекательным делом. Но тот миф почему-то крепко засел в памяти.

– Этот второй, Энкиду… – медленно заговорил Артур. – Вы сказали, он не был полностью человеком? Полудикое существо, сторонившееся людей?

– Да, – ответил я. – Но у Гильгамеша не было друга лучше.

В дверях появилась посетительница – высокая, стройная, одетая в алый ледж. Некоторое время она точно сомневалась, зайти или нет, затем все же переступила порог и расстегнула несколько пуговиц плаща. Пройдя к стойке, она заговорила с хозяйкой, как раз раскладывавшей на блюде пирожные. Дама достала богато украшенный красный веер и начала плавно обмахиваться: в кофейне было довольно душно. Я хотел отвернуться, как вдруг услышал Пэтти-Энн:

– Знаете, ненавижу эти веера с кружавчиками, дурацкая мода. Такие огромные, а еще вечно с них сыплются блестки – на платье, на стол, в еду….

В еду. Как же все просто.

– Не с места!

Женщина застыла, но уже через пару мгновений вскинула выхваченный откуда-то револьвер. Я быстро толкнул под стол Артура, мисс Белл сделала то же с Пэтти. Две пули просвистели в воздухе, разбив светильник.

Посетители закричали. Жена старого ирландца схватилась за сердце. Артур уже целился из своего револьвера, но женщины возле стойки не было. Веер блестел на полу, среди осколков тарелки. Хозяйка заведения, прислонившись к стене, заливалась слезами и, видимо, пыталась позвать на помощь, но только открывала и закрывала рот.

– Догоняем! – Я потянул токсиколога за плечо. – Она не могла…

– Ничего не забыли, джентльмены?

Пэтти-Энн, в волосах которой белел крем от пирожных, вылезала из-под стола. Я машинально подал ей руку и только тут спохватился.

– Где мисс Белл?

– Побежала за ней, – отозвалась сестра Нельсона, отряхиваясь. – Фу, что за…

Я сквозь зубы выругался, освободил локоть от ее цепких пальцев и рванулся к двери.

– Артур, вызовите полицию. А главное – ничего не есть!

Под моими ногами что-то алело. Карточка…. На обратной стороне S. И одно слово.

«Bello».

Два брата. Давно

Август Марони уходил с утра. Иногда он возвращался к полудню, но снова исчезал к вечеру. Кажется, это злило Джулиана, и, кажется, Джулиан ничего не понимал, пока однажды сразу несколько желтых газетенок не написали, что у члена парламента Хлои Нормы Лайт любовник из «отборнейших отбросов общества». Именно это выражение было употреблено.

Вскоре местные пьяницы, похрюкивая и повизгивая от восторга, уже взахлеб рассказывали, что видели «итальянского гуся» с «парламентской курицей». Джулиан Марони был в бешенстве. Когда младший вернулся, у братьев состоялся шумный разговор, в результате которого Август загремел с лестницы вниз. Но его свидания, судя по всему, продолжились. Таинственная девочка не появлялась.

Не появлялась до самой смерти Августа Марони и Хлои Лайт в пожаре.

…В ночь ее нового визита была гроза, и в «Пенни» собралось особенно много народу. Настроение было подавленное, в связи с недавними облавами, устроенными по случаю юбилея Скотланд-Ярда. Большей частью посетители молчали, некоторые травили байки – в основном почему-то о привидениях. Дверь распахнулась. Появилась она.

Многие начали креститься, не столько от неожиданности, сколько от того, как она выглядела: растрепанная и изуродованная, не описать, насколько. Ожоги через всю левую половину лица, глазное яблоко будто вареное, белое. При этом она улыбалась – совсем как в тот раз.

– Мне нужен Джулиан Марони. – Голос был хриплый, ниже, чем раньше.

– Он наверху. – Все, что хозяин смог выдавить. Слишком опешил.

Она направилась к лестнице. Хозяин подождал, пока утихнут шаги, перекинулся с кем-то парой слов и пошел следом: взяло любопытство. Зачем снова заявилась? Но когда он прижался ухом к нужной двери, разговор, видимо, уже подходил к завершению.

– Он обещал. Он говорил, в Семье не нарушают обещаний.

– Я не могу. Он мертв, и мертв из-за тебя!

– Я не виновата в том, что твой брат не умел пить.

За фразой последовал удар кулаком по столу и сдавленный рык:

– Не лги. Пить Август умел. А твоя чертова мать…

– Хватит. – Интонация девушки стала жесткой. – Либо да, либо полиция.

– Ты же понимаешь, что не выйдешь отсюда?

Хозяин весь напрягся. Не дай бог, поножовщина. Не дай бог, труп. Аристократка. Девчонка…

– От тебя тут скорее избавятся, если прирежешь. Что, любят тебя тут?

Молчание.

– Спасут?

Молчание. Тихий смешок, шепот:

– А вот это вам пригодится. Обещаю.

Снова молчание. Наконец ответ Марони, точнее, огрызок ответа:

– …В середине октября. Сейчас остаюсь здесь. Что я должен сделать, чтобы твой план сработал?

– Другой разговор. Пока – ничего. Дальше нужен будет труп.

– Какой?

Снова шептание, совсем не разобрать. Потом скрип: видимо, незнакомка встала, собиралась уходить. Марони снова позвал ее:

– Как ты узнала, что будет пожар?

Кажется, она хмыкнула.

– Я не знала.

Она заговорила о другом:

– Посмотри, что на столе. Лучше того, что у вас есть.

Марони молчал. Девушка снова заговорила. Больше она уже не повышала голос. Позже, проходя мимо стойки, она шепнула хозяину:

– Подслушивать нехорошо. Можно лишишься языка. Загляни в кладовку.

Сатана, если не хуже. Так он подумал, но промолчал. Когда посетители начали расходиться или засыпать прямо под столами, он прошел в кладовую, а там нашел своего пса с наполовину сожженным каким-то едким веществом языком. Ни есть, ни нормально дышать он больше не мог и вскоре умер.

Марони прожил в «Пенни» до середины осени и съехал. Больше его не видели.

[Падальщик]

– Потом еще были нападения на корабли и поезда с правительственными грузами. Помните, «Разбойничья тревога», кажется, так обозвали это газетчики?

Я кивнул хозяину. Он отхлебнул чего-то мутного прямо из бутылки.

– Я не сыщик, конечно, но интересно эти поезда и корабли иногда бабахали, быстро так, почти без шума… нет у нас пока такой взрывчатки, ведь правда? Чтобы крак пополам – и все? Так может, дьяволова девчонка…

Я усмехнулся.

– С чего вы взяли, что она что-то изобретала?

Он неопределенно пожал плечами.

– Да Джаспер мой, пес… дико она его, только язык, ничего больше. Вот же тварь…

Его кулаки сжались. Я промолчал. Я вспомнил вчерашний разговор с Лоррейн, она тоже говорила о… термических чернилах, напылении на металл, идеальных средствах для грима. Ее Фелисия любила химию. Насколько?

– Кстати, мистер. – Хозяин шумно сглотнул и вновь обратил на меня взгляд налитых кровью глаз. – А вы не первый, кто про нее спрашивает. На что вам всем гадина сдалась?

– Всем? – негромко спросил я.

– Был такой… карлик. Лицо прятал. Я не присматривался особо, тут их многие прячут. Отвалил десять гиней, между прочим, за то, что вы услышали бесплатно. – Он хмыкнул. – Правда, вроде не ищейка. Затирал, что родней кому-то приходится, то ли девчонке, то ли Марони. Теперь вот любопытно… мистер, она жива?

Я неопределенно пожал плечами, поблагодарил его и, распрощавшись, решительно направился в Скотланд-Ярд, чтобы найти Томаса Эгельманна.

[Лоррейн]

Проулок уводил в глухие подворотни. Я слышала стук подошв и видела высокий силуэт впереди. Револьвер оттягивал руку, но стрельба на бегу никогда не была моей сильной стороной, а срикошетившая пуля могла меня убить. Поэтому я просто старалась не терять преступницу из виду, надеясь, что скоро кто-нибудь из горе-сыщиков присоединится ко мне.

Чертова нога подвела раньше. Боль пронзила мышцу, и я остановилась, согнувшись пополам. Проклятье… Силуэт скрылся. Женщина шмыгнула в какой-то двор.

Переводя дух, я огляделась. Плэнкет-стрит – старая, состоящая, в основном, из запущенных складов и ночлежек. Жили здесь лавочники и нищие студенты. Дворы большей частью были глухими. Мысль ободрила меня: может, дичь сама загнала себя в капкан? Стоило поторопиться, пока она не вылезла оттуда. Собрав силы, я побежала вперед. Кажется, она свернула между бледно-зеленым двухэтажным домом и кирпичной заколоченной развалюхой. И, кажется, мне повезло: через двор не выйти на другую улицу.

Я огляделась, прислушалась. Затаилась где-то? Пространство было голое, мостовая замусорена, ни одного фонаря. И тишина… Две двери заколотили, третья болталась на одной петле. Было бы глупостью соваться туда, дом казался крайне ветхим. Но над входом я различила потускневшую табличку: «Музыкальный магазин Дж. да Понте и Ко».

С верхнего этажа полились звуки фортепианной игры, и я замерла.

Я знала эту мелодию. И я должна была войти в этот дом.

Еще одна смерть в цветочном городе. Давно

Было тихо. Ученицы даже не бегали друг к дружке в комнаты тайком съесть пару конфет. Единственными, кто иногда появлялся в коридорах, были полицейские, но и они, в основном, оставались на верхнем этаже, допрашивали преподавателей.

Их интересовал тот же вопрос, что и всех нас: почему мистер Эпплфорд, самый жизнерадостный учитель гимназии, повесился, не оставив ни записки, ни завещания? Что могло толкнуть его на такой поступок? Был, конечно, слух о его несчастной влюбленности в кого-то из учениц. Но такие слухи ходили про всех.

Я не видела повешенного, но говорили, будто он вырезал у себя на коже ноты ножом для бумаг. Когда он болтался в петле, кровь капала на фортепиано. В это я не верила: в классе не было никакого крюка над фортепиано, вообще ничего, на что можно было прицепить веревку. Да, я не верила. Но почему-то представляла.

Фелис выдирала страницы из старого альбома: как и каждый год, выкидывала часть рисунков. Прекрасных рисунков, которые я выхватывала у нее; иногда мне удавалось сделать это, прежде чем Фелис рвала лист в клочья. Но чаще она оказывалась проворнее. Сегодня я потеряла рисунок, который особенно любила: там были бельчата на сосновой ветке, совсем как живые. Глядя на клочки бумаги, я хотела плакать.

– Не делай так больше, Фелис. Так нельзя!

– Почему? – удивилась она.

Обожженные руки начали выбирать следующую «жертву» в альбоме.

– Они красивые!

– Нет, они не красивые. Они кривые.

Я вздохнула и села на пол рядом.

– Ты могла бы отдавать их мне. Считай, что я камин.

На губах появилась кривая улыбка.

– Камин?

– Ну, ты отдала – и больше не увидишь. Как сожгла.

Фелисия рассмеялась и вдруг порывисто, крепко сжала мою руку.

– Какая ты все-таки чудачка, Лори. Я тебя люблю.

Из коридора мы услышали шаги; я нахмурилась.

– Полиция опять шастает…

Фелис помрачнела.

– Эпплфорд тоже был чудак. Мне его жалко. Я ведь только-только помирилась с ним.

Это было правдой. После трагедии и расставания с Кристофом Фелис, кажется, стала терпимее. Перестала ершиться, даже подарила Эпплфорду на день рождения старинную чернильницу. Правда, она больше вообще не играла Моцарта, но учитель простил ей это.

– Плохой год. – Фелис опустила глаза.

Я кивнула. Она, по-прежнему держа меня за руку, вдруг вздрогнула.

– Слушай…

Кто-то наверху играл на фортепиано. Я вздрогнула и прошептала:

– Полицейским стало скучно?

Почему-то сама я себе не верила, но Фелис, странно бледнея, кивнула.

– Да. Скорее всего.

На следующий день тело вывезли. Еще несколько ночей подряд я просыпалась от фортепианной игры – всегда одной и той же плачущей мелодии. Обычно я закрывала глаза и, перевернувшись, засыпала, но иногда лежала долго. Я вспоминала один из рисунков Фелисии. Капли крови на клавишах фортепиано и болтающуюся под потолком петлю.

* * *

Поднимаясь по лестнице, я осторожно нащупывала ногой каждую ступеньку. Снова было тихо, я слышала только свое сбившееся дыхание. Не хватало света. От этого становилось жутко: незнакомка могла выстрелить из любого угла, если, конечно, она действительно затаилась здесь. Под ногами что-то мелькнуло; наклонившись, я подняла это. Красная карточка. S.

Звуки игры раздались снова. Мелодия плакала, плакала совсем рядом. Я ускорила шаг.

Двери в коротком коридоре второго этажа были заперты; лишь одна, ближе к концу, – приоткрыта. Музыка звучала оттуда. Глупо… я сомневалась, что незнакомка сидит и ждет, да еще намеренно подсказывает, где ее искать. Заманивала, не иначе, и все же я толкнула дверь. Так, как попадались в ловушки тысячи людей во все времена.

В разбитое окно свистел ветер, всюду змеилась паутина. Комната была пуста, фортепиано играло само, точно кто-то невидимый касался клавиш. И было кое-что еще. Крюк крепился к потолку. В петле болталась женщина в алой юбке; ступни почти касались клавиш, по запястьям стекала кровь. Несколько секунд я смотрела на перекошенное лицо, потом отвела взгляд. Не может быть. Леди опередила меня? Этого не могло случиться. Этого…

– Здравствуй, Лори.

Я обернулась. На пороге стояла Фелисия Лайт. Секунды две она смотрела на меня и улыбалась, потом кинула себе под ноги лист.

– Я согласна. Сжигай.

Не сводя с нее глаз, я протянула руку. Просто протянула руку, не способная двинуться.

– Будь осторожнее, – шепнула она, рассмеялась и стремительно шарахнулась прочь.

Грохнула, но не закрылась рассохшаяся дверь. Я бросилась следом, но замедлилась возле брошенного листа. Подняла его. Перевернула. Три бельчонка сидели на кривой черной ветке, аккуратно заштрихованной в нескольких местах.

«Сжигай».

Я сделала еще шаг и упала.

[Томас]

Я сразу свернул в проулок, куда указали перепуганные прохожие. За мной припустили два констебля из дежуривших возле кофейни. Несясь впереди, я на чем свет ругал их: какого черта не перехватили отравительницу? В ответ я слышал нелепейшее оправдание: не было приказа, приказ был стоять и следить, прошлый шеф не любил «самоволку». Мысленно обещая себе понизить идиотов до уличных обходчиков, я ускорил бег.

Пространство становилось у́же, благоустроенных домов – меньше, постепенно начались глухие грязные подворотни. Вскоре на мостовой я обнаружил наполовину занесенную снегом заколку мисс Белл. Я на верном пути… Но куда она могла свернуть?

– Сэр, сэр!

Навстречу ковыляла нищенка, кутающаяся в лохмотья, с бельмом и большой бородавкой на лбу. Она несла корзину с цветами.

– С дороги! – рявкнул я, собираясь оттолкнуть ее. Она ухватила меня за локоть.

– Ищете мисс с тростью? – прошепелявила она.

Помедлив, я кивнул. Она вынула из корзинки и протянула мне букетик незабудок.

– Всего гинея.

– К черту твои цветы, где она? – Я снова повысил голос, наступая на нее. За моей спиной уже угрожающе сопели провинившиеся констебли. – Лучше быстро, или…

Она всхлипнула, вытерла нос рукавом и отвела глаза.

– Нельзя кричать. Вы напугали, сэр, я номер дома забыла. Простите, я пойду…

– Стоять. – Я сжал ее запястье и вынул из кармана монету. – Подавись. Куда она пошла?

– 119, – отозвалась она, сияя и демонстрируя подгнивающие зубы. – А это вам!

Вручив незабудки, она проскользнула мимо констеблей. Чертовы нищие, в Лондоне их все больше, несмотря на все законы. Я вдохнул запах цветов, отчетливый в ледяном воздухе. Странно… в Лондоне мало оранжерей. Не из Кенсингтона же цветочница их несет? Чертова девчонка. Отняла столько времени, а ведь еще искать 119-й дом, и…

Я поднял взгляд. 119-й дом смотрел на меня черными провалами окон. Из этой подворотни вынырнула уродливая цветочница. Я выругался и обернулся. Ее уже не было.

– Догнать! Задержать!

Констебли ринулись исполнять приказ. Я прошел в нужный двор и начал осматривать косые строения. Заколочено, разрушено, снова заколочено… возле одной двери я обнаружил прислоненную к стене трость. Мисс Белл оставила ее сама или… Нет, никакого «или».

За порогом я сразу споткнулся о прогнившую доску. Пахло сыростью, тряпьем и плесенью, и, казалось, весь дом заполняли звуки. Он мучительно умирал; его смерть растянулась на целую вечность. Что-то потрескивало, ухало, стонало. Я ненавидел такие места. В приюте ночью было так же. Так было в руинах древних городов Египта. Так, наверное, было в склепах. Но один звук казался чужим среди других. Музыка.

Я медленно двинулся вперед. Каждый шаг казался невероятно громким, я все время оглядывался, ожидая нападения. Но никого не было. Я пошел быстрее, по лестнице уже почти взлетел, лишь раз провалившись в прелую древесину. Я оказался в коридоре, полном закрытых дверей. Это было первое, что я заметил. Потом…

– Мисс Белл!

Она лежала на полу и напоминала механическую куклу, у которой кончился завод. Я опустился на колени и прижал пальцы к ее шее. Пульс был; я облегченно вздохнул: в первую минуту мне показалось, я нашел труп, – такой бледной мисс Белл выглядела, так странно отвернула вбок голову. Я осторожно похлопал ее по щеке.

– Очнитесь.

Чертово пианино, или что это было, продолжало играть. Я заглянул в незапертую комнату. Пусто. Ветер, тело в петле, большой ящик с клавишами. Подойдя, я откинул крышку и обнаружил механизм, состоящий из шестеренок, цепей, перфокарты, раскачивающегося маятника и молоточков. Я нахмурился: выяснять, что это, я пока не собирался. Посмотрел на повешенную и решил, что в этот раз лучше дождусь медиков.

В коридоре я снова склонился к мисс Белл. Да, там, в кофейне, я не ошибся: она красива, хоть и выглядит сейчас довольно жалко. Вытянув руку, я провел по ее волосам и тут же отдернул пальцы. Она застонала, приоткрыла глаза, и я постарался улыбнуться.