Текст книги "Иди на мой голос"

Автор книги: Эл Ригби

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 31 страниц)

Друзей?..

С ними и раньше было неважно: приюты в диких восточных провинциях, где приходится драться за еду и одежду, не располагают к крепкой дружбе. Фронт… на нем проще приобрести врагов, либо – с течением времени, накоплением опыта и нашивок, – тех, кто будет подобострастно смотреть тебе в рот. А уж мечтать о том, чтобы подружиться с кем-то, получив руководящую должность и кусок Индии… Хватит. Если еще честнее, я всегда был слишком заносчив, чтобы позволять себе продолжительные увлечения – будь то дружба или любовь. А вот сейчас, кажется, старею. Или просто схожу с ума из-за того, что привычная добела раскаленная страна, полная опасностей, сменилась дождливой и неопределенной.

Набрав в грудь воздуха, я взялся за молоток, чтобы постучать, но дверь открылась сама. Артур Сальваторе, полностью одетый, но помятый и сонный, окинул меня взглядом.

– Долго стояли. Не ждал, что это именно вы.

Я молчал.

– Что вам нужно?

– Хотите выпить? – неожиданно для самого себя спросил я.

– Что, простите? – Его темные брови приподнялись.

– Нет, ничего. – Я уже овладел собой и понял, что спешу. – Прошу прощения. Мне нужна ваша помощь, ведь, если я помню верно, вы специалист по ядам.

– Да, верно. – Взгляд был по-прежнему холодный, руки скрещены на груди. – Экспертиза?

– Не совсем. Нужно, чтобы вы вместе со мной посетили кондитерскую на набережной Виктории, в западной ее части. Знаете такую?

– Не люблю сладкое. Но знаю, что «Шоколадный дом» – любимое место у младших членов королевской семьи. Не вижу смысла туда идти, по крайней мере, мне.

Я понизил голос:

– «Сладкое дело» на моем личном контроле. Оно связано с Леди. От Соммерса я знаю, что вы умны, и я решил, что вы пригодитесь. Немного понаблюдаем за посетителями. Может, именно вы заметите, как именно пирожные становятся смертельными.

Сальваторе устало вздохнул.

– А кондитеры не могут просто не выкладывать пирожные на открытую стойку? Или закрывать чем-нибудь?

– Некоторые делали это, но и тогда находились жертвы. Хотя бы одно пирожное, конфета, чашка кофе – что-то всегда было отравлено. Жертвами становились даже наши люди.

– Я вас понял. Почему именно я?

Необыкновенный зануда, въедливый, но, может, такой здесь и нужен. Не отводя взгляда, я осклабился и признался:

– Потому что я ищу повод с вами помириться. Все.

Я наудачу протянул руку, готовясь к тому, что ответного жеста не будет. Но неожиданно мою ладонь все же пожали.

– Хорошо, Томас. – Сальваторе пристально посмотрел мне в глаза. – Постараюсь помочь. Подождите, я возьму револьвер.

Он развернулся и прошел в помещение, кивком предложив следовать за ним. Я оглядел комнату, просторную, но почти пустую: только стеллажи, большой стол, заставленный приборами, письменный стол поменьше и старый низкий диван. По отделке стен и потолка я легко догадался: когда-то обстановка была роскошнее. Сальваторе, рывшийся в ящиках, вскинулся, сдул со лба челку и, проследив за моим взглядом, объяснил:

– Теперь я занимаю лишь пару помещений. Все совсем иначе. Раньше в этом доме жила вся моя семья.

– А где они?

Я как раз остановился взглядом на портрете в массивной раме: подтянутый мужчина в форме Легиона, красивая женщина, долговязый мальчик с большими темными глазами и две таких же темноглазых девочки. Мальчик казался знакомым. Фото мужчины я тоже видел. Черт возьми, неужели этот Сальваторе и тот самый…

Я не сомневался, что он уклонится от прямого ответа, и оказался прав. Более того, он с некоторым трудом снял портрет и отвернул лицами к стене.

– Ничего особенного, все разъехались по разным концам света. Дом оставили мне. Я сдаю помещения, в мои комнаты можно попасть лишь с улицы, как вы и убедились.

– Должно быть, неплохая рента, – скрывая некоторые размышления, я усмехнулся.

– Не знаю. Я отчисляю большую ее часть в Фонд Инвалидов. Жалования мне вполне хватает. Идемте?

Он хмурился, а последнее произнес резким тоном, и я понял: семью Сальваторе обсуждать не будет. Впрочем, такой цели у меня пока не было. Я пожал плечами, кивнул, и мы вышли обратно на лестницу. Он запер дверь. Спустившись, мы зашагали через проулок. Весь путь до площади мой спутник задумчиво, отрешенно молчал. Его голос вновь раздался, лишь когда мы забрались в гондолу и я дважды повернул ключ.

– Ваш знакомый… мистер Моцарт… кто он на самом деле?

Я, наклонившийся, чтобы проверить, держится ли огонь и не подбавить ли топлива, дернулся так, что ударился о рулевое колесо. Взвыв в голос, я выпрямился и начал потирать ушиб. Это позволяло мне не смотреть в глаза токсиколога и тянуть время, придумывая ответ.

– Не догадываетесь?

Но это – напустить загадочный вид – не сработало.

– Я не хотел бы догадываться. Я предпочел бы услышать.

Огонь прекрасно горел, газ в баллонах был прогрет. Медленно поднимая лодку, я положил ладони на штурвал. Сальваторе по-прежнему ждал, и я решил продолжить разговор по выбранной стратегии:

– Вы заслуживаете правды как никто, но я не могу разгласить имени. Скажу просто, что человек влиятельный, занимающийся шпионажем в крупных масштабах.

– Ближний круг?

А черт его знает, может, и ближний. Руки у него длинные. Я кивнул, ничего больше не выдумывая, и добавил:

– То, что он нашел меня в Агре, было счастливым совпадением или же планом, мне неизвестно. Он же рекомендовал меня на пост начальника Скотланд-Ярда. Затем он перестал выходить со мной на связь.

…И почти не выходил до недавнего времени. Но о недавнем времени вы ведь не спрашивали?

Я выдержал взгляд. Кажется, он поверил, по крайней мере, кивнул. Мы уже летели над Челси; я нарушил правила и поднялся выше, чем позволено гондолам. В последние несколько дней туман отступил, и внизу отчетливо виднелись дома и улицы с ползущим транспортом. Сальваторе завороженно смотрел на них. Я спросил:

– Давно не летали?

– Несколько лет, – глухо отозвался он.

– Скучаете по службе?

Он повернул ко мне голову.

– Немного, но я совершенно не жалею, что оставил эту разрушительную машину, мистер Эгельманн. Да и воздушный флот по сути бесполезная вещь, на мой взгляд. Кого в наши времена вообще можно победить, летая на деревянной лодке, пусть даже большой и оснащенной пулеметами и пушками?

– Учитывая, что больше летать не на чем…

– Когда лет семь назад мы подавляли восстания близ Гвалиора[32]32
  Гвалиор – четвертый по величине город индийского штата Мадхья-Прадеш. Расположен в 122 км к югу от Агры.


[Закрыть], – перебил он, – сипаи сожгли за год без малого дюжину наших фрегатов. Это солидная цифра.

Я нахмурился, потом усмехнулся, вспомнив кое-какие старые слухи.

– Думаю, нас огорошат чем-нибудь посильнее, чем деревянные лодки. Конструкторы ведь разрабатывали кое-что прелюбопытное. Слышали об этом?

– Да.

Я прекрасно знал: он более чем слышал. От этой мысли стало тоскливо. Я промолчал.

Внизу засеребрилась Темза, и я немного ослабил подачу воздуха в баллоны. Лодка начала снижаться, лениво поползла вдоль реки. Наконец я приметил темное, с резным крыльцом здание «Шоколадного дома»; возле него стояло несколько экипажей. Мы пролетели чуть дальше и приземлились у речной пристани – на стоянке, чтобы полицейская гондола лишний раз не попадалась на глаза.

На набережной пока было мало людей. Сальваторе снова со мной не говорил, он спрятал руки в карманы и неотрывно смотрел себе под ноги. Возле здания мы остановились, я придержал его за рукав.

– Будьте внимательны, но не выдайте себя, пожалуйста. Хозяин предупрежден, одна из наших помощниц ждет внутри.

Токсиколог кивнул и толкнул дверь. Обрушившаяся на нас сладкая волна ароматов просто сшибала с ног. Помещение, где мы оказались, было просторным, его мягко освещали ряды расположенных вдоль стен светильников. Посетителей было немного, и никто не обратил на нас внимания. Оставив плащи на вешалке, мы прошли вперед.

За стойкой скучала девушка в бежевом платье. Мышиного цвета волосы были собраны в пучок, унылое лицо оживляли только румяна. Джил ждала, как мы и условились. Форма ей, конечно, не шла, я привык видеть ее совсем другой. Встретив мой взгляд, она приблизилась.

– Добрый день. Я могу помочь вам, джентльмены?

Глаза не отрывались от моего лица; я кивнул. Она жестом пригласила следовать за ней.

– Пожалуйста, за этот столик.

Она выбрала для нас именно тот, от которого витрина и вход хорошо просматривались.

– Что вам принести?

– Кофе с каким-нибудь ликером и пирожные на ваш выбор. Кстати… я надеюсь, погода в Девоншире хорошая?

И снова Джил кивнула.

– Ни облачка.

Развернувшись, она направилась к расположенной за стойкой служебной двери – видимо, за алкоголем и кофе. Артур Сальваторе проводил ее внимательным взглядом.

– Ваша?

– Осведомительница, обычно работает в баре на Воздушном Вокзале. Умная особа.

Он усмехнулся, опускаясь на стул.

– Неожиданная характеристика из ваших уст.

– Если вы думаете, что я не умею говорить о людях хорошие вещи, то ошибаетесь. – Я тоже сел и вытянул ноги. – Я говорю о людях то, чего они заслуживают. Всегда.

– Ясно.

Мне стало неуютно от пристального взгляда, еще больше – от повисшего молчания. К тому же я вспомнил, что моя цель – узнать у Сальваторе про некую «вещь», которую он должен получить. Но говорить о ней я не мог, поскольку не имел представления даже, откуда она возьмется. Думая, я начал оглядывать немногочисленных посетителей: даму-гувернантку с двумя поглощавшими мороженное детьми и влюбленную пару, шептавшуюся в уголке. Они не казались подозрительными, да и Джил предупредила бы меня, если бы кто-то представлял опасность. Я снова посмотрел на токсиколога и спросил:

– Не знаете, что поделывают мисс Белл и мистер Нельсон?

– Лоррейн говорила, они сегодня должны вести слежку в кондитерской, что неподалеку от Вестминстерского моста и цирка Эстли.

– Как быстро вы все узнаете. Я отправил их с Нельсоном туда незадолго до того, как постучал в вашу дверь.

– Формально вы не постучали, – неожиданно улыбнулся он. – А мисс Белл звонила мне.

– У вас есть телефон? – удивился я.

– Да, его установили, еще когда… давно. Когда мы жили вместе.

Он стал разглядывать только что вошедшую даму с необыкновенно высокой прической. Дама изучала пирожные на стойке. Невольно я тоже залюбовался новой посетительницей: тонкая, хорошо одетая и смуглая, она напомнила одну знакомую актрису из Агры. Я внимательно посмотрел на ее руки, но ничего, кроме большого украшенного веера, которым она обмахивалась, не было. Дама заговорила с Джил и указала на что-то в витрине красивым жестом. С большим трудом я вернулся к разговору.

– Если не ошибаюсь, ваш отец был хорошим инженером…

Сальваторе, проводив уже уходящую с коробкой конфет даму взглядом, сухо кивнул.

– Был.

Джил принесла пирожные и кофе. Вернулась еще раз, поставила на стол украшенную алым сургучом бутылку гранд марнье[33]33
  Grand Marnier – крепкий ликер на основе диких карибских апельсинов и коньяка.


[Закрыть] и бокалы. Открыв ликер, она удалилась. Я взял бутылку и начал разливать янтарно-прозрачный, пахнущий коньяком и апельсинами напиток. Изящное пойло, никогда такого не пил. Я придвинул бокал к Артуру.

– Пробовали?

– Я редко пью, мистер Эгельманн. – Он взял бокал и поднес к губам. – Но раз вы не можете без этого…

Тон был ледяным. Я не выдержал.

– Артур. – Чувствуя, что начинаю закипать, я отставил бутылку. – Поймите же, я всеми силами пытаюсь найти к вам подход. Не только потому, что нуждаюсь в помощи, а…

Потому что у человека, на которого я вынужден работать, какие-то дьявольские планы на ваш счет. Нет, не только поэтому.

– Если вам нужно еще раз услышать извинения за Калькутту или получить какие-то…

– Нет. – Он покачал головой, глядя поверх бокала. – Мы забыли Калькутту. Разве нет?

– Тогда…

Его темные глаза сузились. Он перебил меня:

– Дело в том, Томас, что вы зачем-то выходите на разговор о моей семье. Вы на вашей должности… – я заметил, что рука с бокалом дрогнула, – явно знаете, что случилось. Что наверху до сих пор подозревают, будто за этим стоят русские, или венецианцы, или американцы – кто-то из «крылатых».

– Да я вовсе не…

Бледное лицо оставалось каменным.

– Что вам нужно? Я в неведении. С последнего допроса не изменилось ничего, со мной не выходили на связь. Если вы решили выслуживаться и вынюхивать снова, можете уходить. Мне осточертело. – И он вдруг залпом опрокинул в себя ликер. – Так это вам надо?

Я был огорошен порывистой речью, не вязавшейся с холодной натурой «доктора из Калькутты». Приходилось признать: ища «подход», я сокрушительно промахнулся, и это было отвратительно. Очень тихо я ответил:

– Что вы. Какая чушь, Артур! Вы что, еще не поняли, что я обычно пру напролом, если хочу что-то выяснить?

Он настороженно вглядывался в меня. Я помедлил, но все же продолжил:

– И… я соболезную. Еще раз извините, если был излишне настойчив. За вас.

И я так же залпом выпил ликер. Приторно, но весьма крепко. В этом что-то есть.

– Поверите или нет, – продолжил я, – но мисс Белл интересует меня куда больше, чем ваши тайны. Я никогда не одобрял женщин в леджах, но, увы, выбирать не приходится.

Токсиколог, видимо, вполне успокоенный моими объяснениями, кивнул.

– К тому же нельзя не признать, что в некоторых вопросах они умнее нас. А мисс Белл вообще особый случай.

Я скользнул взглядом по группке вошедших посетителей, – кажется, это были две семьи с детьми. Джил приветствовала их, я отвернулся.

– Я знаю мисс Белл не слишком хорошо. Пока она меня настораживает.

– Не бойтесь, она надежный союзник. – Секунду Артур медлил, затем продолжил: – И, кажется, сегодня утром она нашла что-то, связанное с Леди.

Вот оно что. Я внутренне напрягся и, чтобы не показать этого, откусил сразу половину шоколадного эклера. Токсиколог, каждое движение которого было аристократично-изящным, посмотрел на меня с удивлением, но воздержался от комментариев.

– Кто-то привез ей некий дневник. И есть подозрение, что он принадлежит…

– Ей? – жадно спросил я.

– Не совсем. Антонио Сальери.

«Семейные предания»… Я страдальчески поморщился.

– Вы полагаете, сумасшедшая действительно связана с тем музыкантом? Какая-нибудь его повернутая родня? Здесь? Судя по фамилии, жил он не в Англии.

– Зачем-то она же стала называться его фамилией?

У меня был вполне здравый аргумент.

– Артур, человек, спасший мне жизнь, зовет себя Моцартом. Но судя по речи и манерам, он чистый англичанин. Бросьте в меня рюмку, если я не прав. Будь он потомком того самого Моцарта, об этом знали бы все. Таким людям не потеряться в толпе.

Поняв, что контрудара токсиколог нанести не сможет, я отправил в рот остатки пирожного и принялся снова изучать посетителей. Нет, ничего интересного… я уже хотел заговорить о чем-нибудь еще, как вдруг услышал громкий вопль Джил:

– На помощь! Вот он!

[Падальщик]

Материалы, предоставленные Эгельманном, были малосодержательны. Свидетели раз за разом рассказывали: жертвы жаловались на дурноту, затем следовали конвульсии, падение и скоропостижная смерть. По приложенным заключениям токсикологов, симптомы являлись типичными для стрихнинового отравления, правда, действовал яд быстрее. Что касается ответов на вопрос «Видели ли вы кого-то подозрительного?», то и здесь не за что было зацепиться. Множество детей, влюбленные, студенты, ряженые дамы с веерами, скучающие иностранцы – типичная для таких заведений публика. Чистыми были и результаты проверки пекарных заводов.

Я хлопнул себя по лбу: думай, думай! Что-то ты упустил. Иначе не бывает!

– Мистер Нельсон. – В комнату заглянула Лоррейн с запиской в руке. – Карточку получил вчера хозяин кондитерской близ Вестминстерского моста. Эгельманн отправляет нас туда вести слежку.

– Глупость, – буркнул я. – Он и так наверняка напихал туда кучу агентов.

– Будто не вы заявляли, что полицейские не блистают наблюдательностью, – отозвалась мисс Белл. – Вы, конечно, можете не ходить, но я на вашем месте не стала бы пока упрямиться и восприняла это как… увеселительную прогулку. Поверьте, я тоже не хочу убивать день с вами.

– Со мной? – Я взглянул на нее. – А чем вам столь неприятно мое общество?

– Например, тем, что вы скверно обошлись с вашей прелестной сестрой. Бедная девушка лишилась мужа…

– И быстро отыщет нового, – лениво уверил ее я, убирая документы. – Поверьте, Пэтти не столь мила и наивна, как вам кажется. Она даже без леджа вьет веревки из мужчин.

– Тогда надеюсь, она совьет одну из вас, – едко парировала мисс Белл. Но яд в ее голосе впечатлил меня куда меньше, чем смысл слов.

– Она серьезно остается здесь?

– Остается. И предупреждаю, если вы попытаетесь ее выгнать…

– Мне не поздоровится? – вяло предположил я. – Какая жалость. Вы всегда находите оригинальные способы испортить настроение.

– То же могу сказать о вас. Так мы идем? Надо спешить, скоро посетителей будет много.

– Ладно… – я сдался и даже встал. – Ждите меня через десять минут. Раз вы в таком восторге от моей сестры, можете пока с ней поворковать. Только следите за кошельком.

Лоррейн хмыкнула и, пообещав передать Пэтти мое предостережение, скрылась.

* * *

Вскоре мы уже были на улице. Мисс Белл сменила привычный ледж на юбку, украшенную кружевом, и заколола волосы. Она выглядела почти женственно, но стоило подумать об этом, как она с размаху дала пинка обрызгавшему нас экипажу, тащившемуся мимо. Кучер разразился бранью, Лоррейн показала ему кулак и замахала, останавливая показавшийся из-за угла кэб. Мы поскорее сели, я назвал адрес. Лошади тронулись.

– Где вы были утром? – Лоррейн повернулась ко мне.

Я не собирался ничего скрывать, но тут почувствовал раздражение от интонации, с которой она задала вопрос, – подозрительной и сердитой.

– А вам что за дело?

– Никакого.

Я вздохнул, ругая себя за несдержанность, и запоздало ответил:

– Лестер Розенбергер уехал с семьей из Лондона. Я прощался с ним.

– О… – Она опустила глаза. – Очень жаль. Вы не знаете, почему?

Я колебался: пересказывать нелепые теории? Спустя пару часов все казалось вдвойне сомнительным. И, по крайней мере, пока не увижу дела Розенбергера, я решил молчать.

– Он хотел вернуться к корням. Он ведь австриец.

Лоррейн пожала плечами.

– Как не вовремя. Кстати, знаете, что ваша сестра привезла вовсе не обычную тетрадь?

– А что же она такое притащила?

Лоррейн понизила голос.

– Это похоже на… личный дневник кого-то, жившего в XVIII веке. Возможно…

– Я-то думал! – перебил я. – Конечно, я знаю о привычке Пэтти тащить с собой всякий хлам, но не думаю, что сейчас у нас есть время читать дневники.

– Как знаете, – туманно отозвалась Лоррейн, отворачиваясь к окну. – Думаю, вы еще измените свое мнение.

Больше она со мной не заговаривала. В кондитерскую мы все же опоздали: посетителей, когда мы ступили в ярко освещенный, оформленный в стиле ампир зал, было много. На входе нас встретил опрятный мужчина, который, когда Лоррейн прошептала: «Тигр в засаде», ответил:

– За этот столик. Пока ничего.

Мы сели; я машинально уставился на стоящий посреди стола подсвечник, где сейчас ничего не горело. Потом я оглядел посетителей: в основном, это были гувернантки и гувернеры с детьми. Лоррейн, снова поднявшись, прошла к витрине, за которой стояла пожилая женщина в такой же форме, как и встретивший нас человек. Некоторое время они рассматривали торты и пирожные, о чем-то говоря, потом мисс Белл вернулась.

– Открытый прилавок, – произнесла она. – Смотрите внимательно, кто над ним наклоняется. У меня уже есть мысль, как яд может попадать в пирожные.

Вскоре женщина, чуть моложе той, что была у витрин, подошла и водрузила на наш стол серебряный поднос. Там стояли кофейник, молочник, чашки и блюдо корзиночек. Я смерил все это недоверчивым взглядом, и тут же Лоррейн лягнула меня.

– Спасибо. – Я постарался изобразить улыбку.

– Не бойтесь. – Женщина улыбнулась так же вымученно. – Я сама их готовила, в них нет яда… пока. Надеюсь, вы нам поможете.

Она оставила нас. Мисс Белл опустила голову.

– Зачем она делает это? Тут столько детей…

– Если она сумасшедшая, ее это не волнует. – Я налил нам кофе. – Хм. Смотрите, кто идет.

На пороге появился рыжеусый мужчина. Поверх его красного костюма была накинута мохнатая шуба на русский манер, но самой яркой деталью облика был салатовый шейный платок. Отряхнув с могучих плеч снег и прошествовав к стойке, гость пророкотал:

– Улиток с корицей моей слонихе! Три штуки, вчера она прекрасно выступила!

Вокруг засуетилась обслуга. Я усмехнулся: лично Бенджамин Эстли, директор расположенного неподалеку Королевского цирка, мне знаком не был, но узнать его не составляло труда. Фотографии этого человека нередко украшали светские колонки. Эстли был спиритуалистом, а также большим любителем женщин и опасных развлечений вроде соколиной охоты и подледного плавания. Заметив, что на него смотрят, он оживился, поднял руку в приветствии и вдруг, переваливаясь, заспешил к нашему столу.

– Мисс Белл! Славная девочка, вы прелестны сегодня! – Приблизившись, он схватил руки Лоррейн, прижал к губам и звонко чмокнул. – Отдыхаете? Ох, как время летит, я и не подозревал, что вы так быстро выйдете замуж!

Замуж? Я подавился. Лоррейн невозмутимо улыбнулась в ответ.

– Здравствуйте, я тоже вам рада. Это не мой супруг, а просто… – секунду она колебалась, – знакомый, мы встретились случайно и вот, пьем кофе. Как дела на арене?

– О, чу́дно, хоть и сменилось опять полтруппы! Но новые гимнасты просто сокровище, а слониха очаровательна, почти как вы! – Обронив этот изысканный комплимент, он предложил: – Приходите на мартовское представление, мы готовим нечто грандиозное!

– Ваши булочки, мистер Эстли! – окликнули его у стойки.

– Бегу! – Он еще раз улыбнулся мисс Белл и, уже уходя, добавил: – Кстати, будь осторожнее со старыми вещами. Пташка Сью просила передать это тебе. Она недавно гадала, и чей-то дух сказал ей это.

Гадала? Еще одна спиритуалистка? Я усмехнулся, но Лоррейн нахмурилась.

– Спасибо. Буду. Что за дух?

Директор цирка только махнул рукой и выпятил нижнюю губу.

– Ты же знаешь. Какой-то важный тип с великой трагедией в прошлом. С другими покойниками Сью не водится.

Забрав угощение для слонихи, Эстли покинул кондитерскую. Лоррейн рассеянно смотрела ему вслед.

– Откуда вы его знаете?

– Так… – отозвалась она. – Помогла с расследованием, когда в цирке саботировались номера. Ему и Сьюки: она цыганка-медиум, довольно известная. Оба славные люди. Надеюсь, слониха не отравится булочками.

Я тоже на это надеялся: только мертвых животных нам и не хватало. Разбавив кофе сливками, я снова обратил взгляд на вход. С улицы только что зашли юная дама и седой мужчина, судя по тяжелой поступи и форме, – отставной военный. Оба рассматривали пирожные в витрине.

– Жарко, – по-французски протянула девушка и, вынув из ридикюля громадный шитый золотом веер, стала обмахиваться. Лоррейн скривилась.

– На этом веере бусин и рюшек больше, чем на нарядах наших шлюх. Безвкусица.

– Вас это задевает? – лениво поинтересовался я. – Тоже считаете, что в человеке все должно быть прекрасно?

– Мне кажется, у человека все должно быть удобным, – отозвалась мисс Белл, поправляя шпильку в волосах. – Это в прошлом можно было носить, что попало, лишь бы это украшали вышивка и банты. А если нахлобучить парик…

– Вы описываете Моцарта. – Я невольно рассмеялся. – Или любого среднестатистического мужчину того времени. Знаете, те, кто, как вы говорите, носили «удобное», считались в свете странными.

– Мне ли не знать, – сухо отозвалась Лоррейн, провожая глазами выходившую из кондитерской пару. – Моя подруга интересовалась старой модой. Она придумывала наряды для мольеровских, расиновских, шекспировских и прочих постановок нашей гимназии, и…

– Постойте, мисс Белл. – Я снова не сдержал улыбки. – Если память мне не изменяет, вы учились в женской гимназии, верно?

– Да. Мать надеялась, что хотя бы там я стану похожей на женщину. Так вот, Фелис…

– И кто играл мужских персонажей в ваших постановках?

Она в замешательстве уставилась на меня, потом, догадавшись, к чему я веду, покраснела и ответила:

– Девочки.

– И в романтических сценах? – Я взял пирожное и начал его осматривать.

Лоррейн, не сводя с меня глаз, шумно отпила из чашки. «Испорченный ты ублюдок», – читалось на ее лице.

– Мистер Нельсон… – выдохнула она наконец с видом бесконечного терпения. – Держите, пожалуйста, ваше паскудное воображение подальше от моей юности. Если вам интересно, я не играла в этих спектаклях, я помогала их ставить. И если вы еще раз…

– Я ничего не имел в виду. – Я все же надкусил корзиночку. – Просто любопытно.

Она скрестила у груди руки и уставилась на вход в помещение. Там появились еще посетители: две хихикающие девушки лет семнадцати. Они раскраснелись от мороза и выглядели хорошенькими, но все же не такими, как смущенная мисс Белл с этими выбившимися из прически прядями. Понимая, что мысли идут не туда, я потер лоб и полез за часами – узнать, сколько мы уже ведем бессмысленную слежку. Нащупав еще что-то в кармане, я вспомнил: шкатулка Розенбергера. Может, она понравится мисс Белл?

– К слову, я тут нашел вещицу. – Я поставил шкатулку на стол и нажал рычажок. – Ничего не напоминает?

Заиграла музыка. Ближние посетители с любопытством обернулись на нас.

– Бабушка, смотри! – прошептала какая-то девочка.

Мелодия звенела. Фигурки двигались, тщетно пытаясь встретиться. Девочка восторженно захлопала в ладоши, ее бабушка ахнула. Но, посмотрев украдкой на лицо мисс Белл, я неожиданно увидел, как оно бледнеет.

– Откуда… – Она отшатнулась так, словно увидела гадюку. Пальцы разжались. Чашка упала на пол. – Откуда… это… У вас?

Лоррейн вскочила и бросилась прочь из кондитерской. Ничего не понимая, я смотрел ей вслед, пока не вспомнил. По спине побежали мурашки; я торопливо захлопнул шкатулку.

«Будь осторожнее со старыми вещами». Не так ли сказала неизвестная цыганка?

Перемены в цветочном городе. Давно

– Это они?!

Волшебная маленькая шкатулка. Я глаз не могла отвести от узорчатых посеребренных стенок, от украшенной перламутром крышки, а особенно – от двух миниатюрных фигурок, удивительно проработанных и узнаваемых. Протянув руку, я легонько ткнула пальцем в того, кто был ниже ростом и держал скрипку. На его голове громоздился парик.

Я вздохнула. Мне никто, никогда не дарил такого. И дело не в дороговизне и не в том, что создать вещицу мог только виртуозный мастер, только на заказ. Дело было в смысле, который несла бесполезная, казалось бы, игрушка. Некоторые подарки говорят больше слов.

Фелисия, которая до этого лежала на кровати, болтая ногами и поедая конфеты из коробки, встала и приблизилась ко мне.

– Смотри, что он еще выдумал.

Она закрыла крышку, перевернула шкатулку и дохнула на донышко. На металле проступила надпись, но прочесть я не смогла. Фелисия почти пропела:

– «За искренний союз, связующий Моцарта и Сальери, двух сыновей гармонии…» Это по-русски. Из Пушкина.

– Здорово, – тихо ответила я, видя, как надпись блекнет.

Шел четвертый год нашей учебы в Блумфилде и четвертый год дружбы с Кристофом О’Брайном. Точнее, дружбой это было для меня, для Фелис – бо́льшим. В книжной лавке и на балах, на прогулках и пикниках эти двое говорили много и оживленно. Оба читали больше меня, интересовались разными науками и успевали по ним лучше, чем я. Даже начинку в печенье они предпочитали одинаковую – джем, в то время как мне нравился шоколад. Им было интересно вместе. Их все больше тянуло друг к другу. А я в основном, болтала с дядюшкой Кристофа, вот с кем я не скучала. Он напоминал отца, по которому я все еще тосковала, и еще часто ездил по делам в Лондон, привозя оттуда не только книги, но и сплетни, новости, байки, которые совершенно не интересовали влюбленного Кристофа, зато я была благодарным слушателем. Я не винила Кристофа и Фелис в том, что они забывали обо мне. А их странная дружба не могла вечно оставаться лишь дружбой. Это не вязалось с пылким характером О’Брайна.

Шкатулку он подарил ей перед отъездом на каникулы. Я смутно догадывалась по пылающим щекам подруги, что подарком дело не ограничилось. Я уже открыла рот, чтобы задать главный интересующий меня вопрос, когда Фелис вдруг швырнула шкатулку на кровать, потом опустилась на жесткий стул и спрятала лицо в ладонях.

– Мне кажется, – голос ее звучал глухо, – что он просто чокнутый дурак. С такими нельзя заключать союзы, никакие.

Я удивленно вздрогнула. Помедлив, приблизилась и опустилась перед Фелис на корточки. Я не решалась брать ее за руки: она ненавидела прикосновения, редко позволяла их даже мне.

– Ты что? – как можно мягче спросила я. – Кристоф хороший. Он тебя обидел?

Ответом был полный недоумения взгляд темно-карих глаз.

– Кристоф? При чем тут Кристоф? Я о Моцарте.

Я засмеялась. Фелисия тут же насупилась.

– Что?

– Моцарт давно умер, – продолжая хохотать, отозвалась я. – А тебе…

– И хорошо, – неожиданно зло оборвала она. Щеки запылали еще сильнее. – Сейчас же перестань.

Я покорно замолчала, да мне уже и не было особенно смешно. Фелис разволновалась, значит, я оказалась права. Спеша убедиться в этом, я спросила:

– Так Кристоф просил твоей руки? Я знаю, он собирался.

Она опять посмотрела на меня, теперь спокойно.

– Да. Хочет обвенчаться, когда я закончу учебу.

– А ты? – Я подалась вперед. – Боже, Фелис, неужели…

– Я сказала, что подумаю, – равнодушно отозвалась она.

Я всплеснула руками.

– Что тут думать? Он замечательный, любит тебя и…

– Не знаю. – Она покачала головой. – Мать взъярится от такой партии. И вообще…

Она не закончила, но на губах неожиданно появилась та мечтательная улыбка, по которой верной подруге легко все понять. Фелисия спохватилась:

– Да не собираюсь я ни о чем думать. Вот еще.

– Зато о Моцарте думаешь.

Довольная, я пару раз хихикнула, встала и, приблизившись к кровати, бережно взяла шкатулку. Нажав на кнопку, чтобы проверить механизм, и убедившись, что он работает, я вернулась к Фелис.

– Красивая мелодия. Интересно… кто из них двоих это написал? А может, вместе?

– Не верю я, что они могли дружить, – отрезала Фелис. – Моцарт вечно лез вперед.

– Только не говори, что веришь русскому и его дурацкой истории. – Я осторожно дотронулась до фигурки черноволосого мужчины. – Кристоф умная голова, он бы не подарил тебе такую вещь, если бы…

– Он просто сделал мне наперекор. Дурак.

Я лишь вздохнула. Еще когда Фелисия дала мне почитать переводы Пушкина, я узнала об этом ее «мнении» – что Моцарт был убит и поделом ему. Аргументы сводились к тому, что такого человека невозможно долго терпеть рядом. Моя подруга не выносила шума, бурного веселья, безрассудств. Она ненавидела людей, похожих на знаменитого композитора, – переменчивых, развязных, игривых и легкомысленных. Даже гениальность не спасала их от ее гнева. И, как считала Фелис, Сальери, отличавшийся, по воспоминаниям современников, ровным нравом и благородной сдержанностью, думал похожим образом.