Текст книги "Иди на мой голос"

Автор книги: Эл Ригби

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 31 страниц)

– Никогда бы не подумал, что таким длительным ожиданием мы обязаны всего лишь необходимости встретить вас.

Я сухо кивнул и сел напротив. Я видел, как Кристоф Моцарт с приятнейшей улыбкой усаживает Лори во второй экипаж. Его лошади тронулись, следом помчалась наша карета. Блумфилд остался позади, а с ним… к черту, не хотелось даже в мыслях произносить, что еще погребено в развалинах прошлого Лоррейн. Я сжал кулаки, что не укрылось от Артура.

– Что-то… – он сделал паузу, – идет не по плану?

Я снова промолчал. Не по плану шло все, и главным в крушении этого несуществующего плана было вовсе не внезапное появление преступника, о котором я не знал ничего, кроме имени. Я повернулся к Сальваторе.

– Уже видели его лицо?

Тот покачал головой.

– Он прятался под капюшоном. А вы?

Проклятье. Я всегда был прям и честен с ним, возможно, прямее и честнее, чем стоило. А сейчас я вдруг понял, что не могу. Сообщить Артуру, что главной загадкой дела Леди, нашей невидимой тенью и неизвестной угрозой был нищий мальчишка, помогающий ему в лаборатории? Мальчишка, которого он жалел и хотел однажды устроить в университет, обеспечить его будущее, как делают любящие отцы? Эта привязанность казалась мне слабой заменой настоящей семье, но я не осуждал ее, не смел. И я солгал, покачав головой.

– Почему вы не в экипаже с мисс Белл? – тихо поинтересовался Артур.

– Так получилось.

Он не стал допытываться. Он вообще не любил задавать лишних вопросов, предпочитал выждать. Зато Эгельманн, прищурившись, немедля поинтересовался:

– Неужели уже довели ее и разругались?

Издевка и торжество в интонации заставили задохнуться от злости. Светлые хищные глаза сверлили мое лицо, но я ответил, удивляясь ровности собственного голоса:

– Не вашего ума дело. Лучше скажите, зачем мы понадобились человеку, с которым вы водите дружбу, вопреки законам Империи?

Улыбка Эгельманна напоминала скорее оскал.

– К сожалению или к счастью, он не делится со мной планами.

Чувствуя назревающую ссору, Артур протянул мне тетрадь.

– Я завершил перевод для вашей сестры. И, похоже, нам тоже лучше ознакомиться. Томас сказал, что он интересовался… – мрачный тон заставил меня вскинуть взгляд, – этой вещью. Дневником Антонио Сальери. Хотите прочесть?

Я не хотел. Мне было плевать на Сальери, сама фамилия теперь вызывала горечь и злость, но вовсе не из-за композитора. Из-за ненормальной женщины, возомнившей себя мстителем непонятно за что. Преступницы и интриганки, которую я повесил бы своими руками, несмотря на все напыщенные разговоры о жалости и понимании, заблуждениях и ошибках. Логичные, гуманные разговоры, отвечающие догмам церкви. Мне было плевать на гуманность. На доброту. На чужую любовь. Важным осталось одно: моя отвернулась.

Стоило представить, как Кристоф Моцарт перетягивает Лори на свою сторону, – и захлестывало неудержимое желание вздернуть его рядом с его чертовой невестой. Конечно, он знает, что сделать, какие воспоминания разбудить, какие слова произнести. Лори, умная и справедливая, сдастся. Она любила эту дрянь. Обоих. Этого уже не изменить.

– …Чего он хочет? – услышал я как сквозь туман голос Артура.

– Уехать из Британии. С ней вместе.

Ответ удивил токсиколога: он явно обращался не ко мне. Удивленным выглядел и Эгельманн, но уже через мгновение рыкнул:

– Вот оно что? Не бывать. Я ее повешу.

– Для начала поймайте, – осадил его я, но внутренне неожиданно почувствовал облегчение, даже благодарность. Эгельманн озвучил мою мысль и был на моей стороне.

– Слушайте. – Шеф Скотланд-Ярда оглядел нас. – Он на полном серьезе хочет заручиться нашей поддержкой в каких-то новых махинациях?

– Думаю, он не оставит нам особого выбора, – глухо сказал Артур. – Он следит за нами столько времени. Он спас вашу жизнь, Томас. И… – тень легла на его лицо, – если «союзник» – та, о ком я думаю, то мою тоже. Что касается вас, Герберт… вы ведь примете сторону мисс Белл, верно? И что получится?

– Охотники на тигра превратятся в спасителей этого тигра? Черта с два!

– А если мы услышим что-то, что переубедит нас?

– Меня не переубедит ничего, – отрезал Эгельманн. – Окажись этот мистер Моцарт хоть принцем, хоть разведчиком, хоть святым, но он просто сумасшедший.

Сальваторе выжидательно посмотрел на меня. Я отвел глаза.

– Вы ошиблись. Я не приму сторону мисс Белл, я приму сторону закона. И меня тоже… – я почувствовал ком в горле, – ничего не переубедит.

– Браво, Нельсон! – Эгельманн хлопнул меня по плечу. – Не ждал от вас такой принципиальности! Уважаю!

Артур промолчал. Он выглядел хмурым и сосредоточенным. Немигающий взгляд устремился в окно, и я этот взгляд хорошо знал. Таким Артур становился, когда хотел исчезнуть. Скрыться очень надежно, от всех вокруг.

– У вас есть идеи, что делать? – наконец спросил токсиколог.

Если бы я знал. Что-то подсказывало мне, что разговор с Моцартом кончится отнюдь не мирно. Как бы ни разглагольствовал Эгельманн, о чем бы ни думал я сам, у нашего противника были свои рычаги, чтобы надавить на нас. Помедлив, я ответил:

– Выслушать. Не спорить. Не дать ему нас убить. И уже тогда думать дальше.

Артур кивнул. А вот Эгельманн, не слыша нас, сосредоточенно смотрел в окно. У него план явно уже был. Свой. И пока он почему-то не собирался им делиться.

[Лоррейн]

Я сжалась в углу и зажмурилась, но даже сквозь сомкнутые веки чувствовала внимательный взгляд Кристофа. Лошади тронулись; сразу понеслись быстро. Я не двигалась, скованная тупым оцепенелым равнодушием. Мисс Белл.

– Ты изменилась, Лори.

Голос звучал тихо и высоко, почти по-мальчишески. Если не открывать глаз, можно было поддаться иллюзии: мне двенадцать, Кристофу тоже, мы едем куда-то в Лондон. На мне гимназистская форма, мои волосы еще не стали жидкими и жесткими, нога здорова. Я не умею целоваться и не умею стрелять. А дома папа. Живой.

– Ты ненавидишь меня. Да?

Я открыла глаза. Кристоф улыбался мне, как раньше, так, будто мы виделись только вчера. Мне снова захотелось ударить его. Точно угадав мысль, он грустно рассмеялся.

– Ты лгал все время, что мы дружили.

– Пойми, Лори. – Он опустил взгляд. – Я действительно верил, что вылечусь. И что вернусь. Но…

– Ты должен был рассказать! – перебила я. – Сразу! С самого начала!

Кристоф покачал головой. Он не кричал на меня в ответ, а почти шептал.

– А разве подобная болезнь – не клеймо? Двенадцать – не десять, все уже хотят взрослеть. Я… все надеялся, что это ошибка. Глупость, так не бывает. Похоже на сюжет книги или желтой статейки: нестареющий мальчик. Вечный мальчик. И вот, мне больше двадцати, а вы верите, что пятнадцать. Я мог еще строить иллюзии? Ох, Лори…

Он потер подбородок – острый, безупречно гладкий. Детский.

– Те, с кем я когда-то учился, брили усы, заводили детей. А я… выйди я на улицу без каблуков и джентльменского наряда с подплечниками, – мне едва дали бы четырнадцать. Даже ты, Лори. Что говорить о Фелис? Она стала бы моей женой, зная все это? Зная, что не родит от меня, что, скорее всего, я не смогу даже…

Он зажмурился и вдруг тихо застонал. Румянец, вспыхнувший было на щеках, исчез, кожа словно посерела. Некоторое время он молчал, потом шепнул, поднимая глаза:

– Прости. Это гадко. Прости, я…

Мы говорили будто о разном. На разных языках. С разных сторон одного кошмара.

– Ты исчез, когда она нуждалась в тебе, Кристоф, неужели ты не понимаешь? Она думала, ты сбежал, узнав, что пожар изуродовал ее, что она лишилась состояния!

– Лишилась состояния…

Он протяжно рассмеялся. Я и сама теперь знала, какую сказала чушь. Марони получал от Фелис не только взрывчатку, но и деньги. Она сама наняла его брата, подтолкнула к матери. И… еще одна догадка все еще не прижилась в рассудке. Нет, Фелисия не могла. Она заплатила бы слишком высокую цену своим уродством, если бы действительно замышляла убить мать. Нет… Она же вернулась в школу, пыталась жить дальше, только потом…

– Она бы не сделала всего, что сделала, если бы ты был рядом, – тихо и упрямо сказала я. – Она отступилась бы.

– Как же сильно ты ее любила.

– Сильнее, чем ты. – Слова сорвались с губ сами. Кристоф усмехнулся.

– В отличие от тебя я знаю: Фелисия не поворачивает назад. Она хотела избавиться от всех, кто мешал ей. Не просто избавиться.

– Конечно, вы знаете ее намного лучше, чем я, мистер Моцарт.

В ответ я вложила всю скопившуюся горечь; он прозвучали хрипло и жалко. С ним захлебнулась моя обида. Кристоф внимательно взглянул на меня, потом опустил глаза.

– Мне было все равно. Я готов был помочь ей.

– Помочь? – прошептала я. – Убивать людей?

– Узнать правду об ее предке. Понять его душу. Она ведь глубже, сложнее высоколобой пьески, написанной русским.

– Как осточертели эти разговоры о предках. – Я откинула голову на спинку сиденья. – Кристоф, однажды я сказала ей, что все эти люди давно умерли и равняться на них глупо, какими бы хорошими или плохими они ни были. Но…

– Фелисии нужно узнать. Он никого не убивал.

– Нормальным образованным людям это прекрасно известно, – холодно отозвалась я. – Ты не открываешь истины. Сальери с Моцартом всего лишь жили в одно время.

Кристоф сцепил руки в замок.

– Чуть больше. А для века интриг – намного. Тетрадь, привезенная Артуром…

Мне все еще хотелось ударить его, хотя бы словами, и я перебила:

– Кстати об Артуре. Уже представляешь, как приятно ему будет узнать, что почти родной сын просто пользовался им?

С прежним спокойствием Кристоф обратил глаза к окну.

– Это мое дело. Мое и его. Он был нужен мне по многим причинам, и главная – далеко не крыша над головой.

– Кристоф, а хоть кому-то ты сказал за свою жизнь правду?

– Говорил Фелисии. Когда клялся в любви.

Мы замолчали.

– Так… что с Сальери? – спросила наконец я, понимая, что не выдержу тишины. – Как все началось? Почему ты… вы…нет, не то… Ты следил за нами? Ты знал, кто такая Фелисия? То, что ты подружился с нами это…

– Случайность. Лучшая из возможных, – мягко ответил он. – Если бы ты знала.

Мы уже подъезжали к Лондону. Кристоф явно колебался, поглядывая на часы. Наконец, решившись, он придвинулся ближе.

– Судьба всегда сводит тех, кто должен встретиться. Всегда, Лори.

Путь к цветочному городу. Давно

Судьба всегда сводит тех, кто должен встретиться. Я знал это. Так же хорошо, как знал историю своей семьи.

У Вольфганга Амадеуса Моцарта были два сына. Младший пошел путем отца, а старший предпочел музыке чиновничество. Франц Ксавьер и Карл Томас были разными, но одно – некоторая нелюдимость, тень загадочной полузабытой трагедии, – объединяло их. Оба не женились и не завели семей. У Франца Ксавьера все же был ребенок от малоросской скрипачки. Моя прабабушка была очень красивой. И так же, как прадед, любила музыку.

Младший сын Моцарта жил в Лемберге. Россия, став «крылатой» и присоединив эти земли, сделала его приграничным центром разрастающегося воздушного кораблестроения. Корабли влекли Франца по многим причинам; главная – рассказ старого учителя, Антонио Сальери[57]57
  Именно Антонио Сальери, по просьбе Констанц, на протяжении нескольких лет бесплатно занимался музыкой с юным Францем Ксавьером Моцартом после смерти его отца.


[Закрыть], о мечте отца однажды взлететь. Забавно… Вольфганг Амадеус, мой предок, казался воплощением открытости, фривольности, даже необузданности, но вот о его мечтах почему-то почти никто не знал. На самом деле он был человеком глубоко одиноким, и минуты его безмятежного подлинного счастья считаются по пальцам. Это можно понять, слушая некоторые его сочинения.

Музыкантов после Франца в нашем роду не было. Были врачи и корреспонденты, послы и аптекари, полицейские. Потом был искатель приключений, мой отец. Студент самого робкого десятка, который однажды просто сбежал с любимой и изменил свою жизнь.

Я мог бы многое рассказать об их с мамой путешествиях по затерянным городам, дрейфующим кораблям-призракам, селениям дикарей, но обо всем этом можно прочесть и в старых газетах. Мои родители прекрасно умели исчезать. Я помню их смутно, самое яркое воспоминание, – мне было три года, и они прощались со мной, прежде чем отправиться в Японию и утонуть. Для меня они остались силуэтами, пахнущими пряностями, порохом и старыми книгами, но я всегда восхищался ими. Дядя знал о них десятки историй. Из-за этого во мне и проснулся интерес к старым легендам.

Джозеф О’Брайн – мой дядя – всегда говорил, что в семье он должен был родиться девочкой, а сестра – его «Ме-Ме» – мальчишкой. Мама была ураганом, он – рассеянным добряком. Совершенно не умел врать, чего стоило ему скрывать, что я… ненормальный.

Дядя воспитывал меня в отсутствие родителей и взял опеку, когда они погибли. Состояние должно было отойти мне после совершеннолетия; пока же дядя распоряжался им, и я ему доверял. У него не было семьи, только я, и он сделал для меня все, что мог. Он не отвернулся, даже узнав о… болезни. Лишь в тот, последний, год, когда я решил покинуть страну, он не выдержал. Он не мог принять моего решения, жалел Фелис и тебя. Я отписал ему часть имущества в обмен на молчание, смертельно оскорбив этим, навсегда порвав нашу связь. Уже много лет он живет там, где и мечтал, в Австралии. Но я спешу.

Дядя когда-то выбрал Блумфилд как тихий городок, где не расползаются слухи. Мы жили спокойно, а потом появились вы. Я почувствовал что-то, уже когда Фелис попросила у меня книгу об Антонио Сальери. Тогда я еще мало знал и о собственном предке: корни глубже, чем родители, меня не интересовали, легенда об отравлении Моцарта казалась страшилкой. Да и весь тот XVIII век не вызывал любопытства. Как и ты, Лори, я был юн и больше жил настоящим или близким прошлым.

Фелис же с самого начала относилась к этому иначе. Жила далеким веком, упивалась им, ненавидя фамилию Лайт и обожая другую – Сальери. Однажды после бала она рассказала мне об этом: что мать боится легенд, что заставляет скрывать имя отца и не дает заниматься музыкой. И что она, моя Фелис, ненавидит «этого шута, которого записывают в ангелы». За само его существование. Безумство, но я… понял. И скрыл от тебя. Прости.

Я не рассказал ей правду о себе: что, может, то, что мы встретились, – не случайность. Я боялся спешить, хотел выяснить больше. Насколько хорошо знали друг друга те двое? Враждовали? Дружили? Об одном из них осталось слишком много взаимоисключающих историй, о другом – ничтожно мало. Прочтя все, что на поверхности, я стал искать глубже. Мне повезло: попалось упоминание кого-то из современников, что Сальери вел дневник. Я начал охоту – еще осторожную, я был ограничен и в средствах, и в передвижении. Но я представлял, сколько узнаю с этих страниц, я бредил ими. Почти так же, как бредил Фелис.

Мне исполнилось двадцать один, и я понял, что не выздоровею. Максимум год – и Фелис увидит, что со мной не так. Какая это мука – быть вечно юным, больше всего на свете мечтая вырасти. Мы раздавали деньги врачам, ученым, даже спиритуалистам-целителям, обещавшим помощь, – при условии, что помощь будет тайной. На это ушла четверть состояния. Ничего не помогало. Я решился. Я сделал Фелис предложение и подарил шкатулку с секретом, который еще раскрою. На следующий день я ступил на пароход. Я еще верил. В Восток. Землю просвещенных.

Я надеялся, что за летние месяцы достигну хотя бы чего-то, тогда напишу, что задерживаюсь в путешествии. Я побывал в Китае, в закрытой Японии, в дальних уголках Индии. Лекарства и ритуалы, снадобья и медитации, молитвы. Я не излечился. И не стал возвращаться. Когда все же решился, Фелис была уже мертва. Я остался без нее, без дяди и тебя, без жалкой пародии на смысл бороться.

Многое могло кончиться тогда, но не кончилось. Потому что больше я не был один. Никогда. У меня появился союзник, Лори. Союзница. И тебе пора узнать, кто это.

* * *

Экипаж остановился. На нижнем этаже большого особняка светились все окна. Гигантские атланты по обе стороны крыльца взирали бесцветными глазами.

– Узнаешь?

Я узнавала.

[Артур]

Лоррейн молча стояла рядом с маленьким человеком, прячущимся под капюшоном. Она не приблизилась к Нельсону, тот быстро отвел взгляд. Неожиданно отчетливо сыщик произнес, почти перекрикивая ветер:

– Я не войду в этот дом, пока вы не откроете имя и лицо всем присутствующим.

Незнакомец безмолвно поманил нас к крыльцу. Мы подошли чуть ближе, и тут же я увидел, как от бокового флигеля на вымощенную аллеею метнулась тень. Нас явно ждали: тень очень быстро заперла ворота и так же быстро скрылась. Тогда наш спутник заговорил:

– Что ж, так будет даже лучше.

Бледная рука взметнулась к капюшону, оттягивая его назад. Моему взгляду открылось мальчишеское лицо. Спустя несколько мгновений я его узнал.

– Джек?..

– Кристоф Энгельберт Моцарт, – мягко поправил он. – Мне… очень жаль.

Томас громко фыркнул, потом расхохотался.

– Что за шутки? Кто тебя послал, малый? Где хозяин?

Он самоуверенно скалился, вдавливая подошвы сапог в раскисшую грязь. Но по тому, как сжались кулаки, я понимал: Томас лишь надеется, что открывшаяся правда – очередной розыгрыш. И его надежда не оправдается. Цыганенок смотрел на меня спокойно, как на чужого человека. Я ничего не мог прочесть в его глазах.

– Истинный Гильгамеш… – Джек обратил на Томаса взгляд, и тот вдруг побледнел. – Наглы, скептичны. Поверьте, в Индии вы встретили именно меня и по телефону всегда говорили со мной. Назвать количество шрамов на вашем животе?

– Черт возьми… – Томас приблизился, всматриваясь в него. – Так ты…

– Не нужно фамильярностей. Я не намного младше вас.

– Черта с два…

Герберт и Лоррейн молчали. Джек приблизился ко мне почти вплотную.

– Артур… я могу лишь сказать, что ваша доброта глубоко тронула меня. Если бы я в действительности был мальчишкой, не мечтал бы о лучшем родителе.

Я молчал. Ком в горле, пустота под сердцем и мерзейшее осознание, что из меня так долго делали идиота, лишали дара речи. Пересилив себя, я улыбнулся.

– Во всяком случае, могу не гадать, кто подбросил учебник итальянского. Вы ведь хотели, чтобы я перевел вам дневник, правда?

Мальчик, хотя мне уже трудно было звать его мальчиком, кивнул.

– Пройдемте в дом. Холодно. А мой союзник вернулся из путешествия и приготовил нам чай. Для Лоррейн – кофе.

Он проворно взбежал по ступенькам и постучал. Двери распахнулись, пропуская нас в холл. Мужчина в сюртуке поклонился и указал на большие развесистые вешалки.

– Снимайте верхнюю одежду. И сдавайте оружие.

Последнее заставило нас переглянуться. Томас отчетливо скрипнул зубами.

– Размечтались. Я предпочту выйти живым.

Джек, уже скинувший драное пальто и оставшийся в брюках и безукоризненно чистой рубашке с жилетом, успокаивающе улыбнулся.

– Это один из самых уважаемых в Англии домов, он принадлежал графам I. С XVI века. Проявите уважение, тем более, – он положил на полированный столик под зеркалом маленький револьвер, – я подаю вам пример. Я хочу, чтобы вы доверяли мне, как я доверяю вам. Без этого мы не сможем ничего сделать. Итак. Четыре револьвера и тальвар.

Я посмотрел в его лицо и со вздохом кивнул.

– Надеюсь, вы никого не тронете хотя бы в память о… работе со мной.

И я первым опустил револьвер на столик.

– Спасибо, Артур.

Поколебавшись, все сделали то же. Последним Томас расстался с клинком. Подойдя ко мне, положил на плечо руку.

– Если погибну из-за вас, найду на том свете и убью еще раз. Поняли?

Нервный смешок вырвался из моей груди. Слуга развернулся и пошел через холл вперед. Мы следовали за ним – по лестнице, по коридору, на гобеленах которого сражались рыцари и пели менестрели. В ковре утопали ноги, в воздухе совсем не чувствовалось пыли. Дом был чистым, уютным и не казался враждебным – скорее одиноким и одичавшим без человеческих голосов. Слуга наконец распахнул створки дверей впереди.

– Вас ожидают.

В просторной столовой горел камин; длинный стол был накрыт – пять чайных пар, одна кофейная, чайник, кофейник, молочник и блюда со сладким, орехами и фруктами. Кресла – все похожие на маленькие обитые бархатом троны – были отодвинуты. Во главе стола сидела старая женщина, блестящие камни в ее сережках отражали яркое пламя. Графиня I., моя недавняя попутчица, церемонно улыбалась каждому из нас.

– Спасибо, что почтили меня присутствием. Хорошо добрались, Артур?

Я холодно кивнул.

– Злитесь на меня и моего друга? Ох. – Она заметила бледное лицо Лоррейн и забыла обо мне. – Бедная девочка, выглядите усталой. Вот кто совершенно точно на меня сердится!

Слова будто вырвали Лори из сна. Выдохнув, она с явным усилием покачала головой.

– Ничуть, ваша светлость. Просто… жаль, вы тоже оказались ненастоящей. И моя вам помощь в первом деле…

– Была неоценимой! – возразила графиня. – Поверьте, я настоящая. И я полюбила вас, как никогда не любила родню. Садитесь же все!

Безмятежность, с которой она говорила, пугала. Первым не выдержал Эгельманн: он сделал несколько шагов и уперся в поверхность стола ладонями, не сводя с пожилой леди тяжелого немигающего взгляда.

– Есть на этом столе хоть что-то, что вы не отравили?

Графиня рассмеялась.

– Не грубите, Томас. Я наоборот хочу вам помочь. В том, что я умею помогать, вы уже имели возможность убедиться, когда мы доставили к стенам дома для умалишенных Джулиана Марони. Даже не представляете, чего нам стоило выследить его и убедить, что так будет лучше и для него тоже! Мы потратили много времени.

– И вы занимались слежкой? – приподнял брови Томас. – На что еще вы способны?

– На многое. – Она подперла ладонью подбородок. – Но клянусь, в деле Фелисии Лайт я – лицо постороннее. Все, за что я борюсь, – покой Британии и… – Взгляд метнулся в сторону Джека, – счастье Кристофа.

– Вы противоречите себе, – отчеканил Герберт. – Он будет счастлив, если преступница останется жива. В этом же случае Империя не будет знать покоя.

Лоррейн посмотрела на него и отвела глаза. Зато Томас, явно довольный, кивнул.

– Совершенно точно. Как шеф полиции я…

Графиня подняла ладонь в запрещающем жесте.

– Достаточно. Ваши аргументы мне понятны, прошу сесть и выслушать наши. Вы пока знаете не всю историю Кристофа и точно не знаете ту ее часть, что связана со мной. Позже мы обсудим общие планы.

– Если мы согласимся помогать вам!

Томас выпрямился, потом все же сел на стул и с сомнением посмотрел на дно белой фарфоровой чашки. Графиня I и Джек быстро переглянулись; у них были очень недобрые взгляды. Но уже через секунду Джек, будто расслабившись, кивнул и даже улыбнулся.

– Именно. Если вы согласитесь.

Союзники. Давно

После шестидесяти многие живут уже не мечтами и планами, а лишь ожиданием смерти. Им же начинают жить и члены семьи, особенно если предвкушают наследство. Мне это не подходило; всю сознательную жизнь я старалась не упустить ни минуты.

Я никогда не связывала себя деньгами и условностями, хотя моя семья была богатой. Я училась, вместо того чтобы, как три мои сестры, сразу выйти замуж. Я работала младшим инженером на верфи. За моего дорогого графа Винсента I. Я вышла поздно, в возрасте, в котором девушка уже считается старой девой и родители ставят на ней крест. Зато вышла по любви, хотя должна сказать, что в юности была не подарком. Этим я ему и понравилась: он явился купить корабль и сразу посмел нагрубить. Забавно, но когда мужчина и женщина ругаются с первой встречи, через какое-то время они нередко влюбляются друг в друга.

Впрочем, моя жизнь вам малоинтересна. Я рассказала все это, лишь чтобы вы составили представление о том, кто я, и о том, почему не вяжу шарфы и не играю с другими леди в бридж. Я всегда очень хотела жить. И вместо милых старческих развлечений я отправилась путешествовать.

В путешествиях я провела пять лет. Когда ты уже стар, это большой кусок жизни. Я многое увидела, узнала, многому научилась – и Япония, и Занзибар, и Российская Империя располагали к этому. Я практически не заезжала в Лондон и заскучала по нему лишь после третьей поездки в Японию. Там горела революция. Глядя, как гибнут вековые традиции, как умирают самураи и приходят чужаки, я не могла не задуматься о судьбе собственной страны. Никогда я не любила политику, господа. А вот Британию любила.

Я уезжала в спешке; едва успела на последний корабль, который новое правительство согласилось выпустить. Путь был долгий, много дней в море, но я ведь обожаю его. Море всегда такое разное – то бурное, то ласковое, то темное, то светлое, то смертоносное, то спасительное. Совсем как жизнь.

В одну из ночей я вышла на палубу посмотреть на звезды. У борта я увидела мальчика, который стоял, уронив на руки голову. Я подошла и спросила, не мучает ли его морская болезнь, но он ответил отрицательно. Тогда я спросила, ищут ли его родители. Он поднял глаза и рассмеялся, и уже по взгляду и смеху я почувствовала: с ним что-то не так. Да и виски от него пахло, как не всегда пахнет от взрослых мужчин. Я не придала этому значения и просто предложила поболтать, раз судьба свела нас в такую ночь.

Он стал расспрашивать, кто я, давно ли путешествую, с кем. Его речь отличалась от речи мальчишек, и мое непонимание росло. Он рассуждал о разных вещах умно и парадоксально, все чаще мне казалось, что рядом если не мой ровесник, то человек немногим более молодой, чем я. Кто он? Наконец я спросила об этом напрямую.

Кристоф был слишком пьян, а может, просто слишком устал. Я узнала о Блумфилде, о Фелис и Лори, о родителях, о болезни, о музыкальной шкатулке. В это трудно было поверить. Последний из Моцартов, полюбивший последнюю из Сальери. Потерявший ее, обреченный на вечную юность и смерть, которая может случиться в любой момент. Моя жалость не знала границ, но он не принял жалости. И я предложила другое. Помощь. Он сразу понравился мне. Кристоф – тот идеальный внук, которого у меня никогда не было. Моя инфантильная дочь, которую мы слишком баловали, вырастила сына таким же слабым и жалким, как она сама.

В Лондоне я занялась благотворительностью и меценатством; Кристоф присоединился. Он еще вкладывал деньги в разные предприятия, а там, где его внешность настораживала, его заменяла я – благообразная старая вдова. Вскоре мы владели долей в воздушном кораблестроении, а многие люди из Парламента были нашими надежными приятелями. Конечно, не друзьями; мое кредо: «не дружи с политиком». Забавно, Артур, что у вас другое.

Мы строили приюты и школы, открывали фонды, поддерживали тех, кто начинал собственное дело. Мы были глазами и ушами делового Лондона и редко оставались в проигрыше. Нам давно не нужны были деньги, тратить их было не на что. Почти все время мы были чем-нибудь заняты, и меня это вдохновляло. Но Кристоф тосковал, и я это видела.

Потом начались те убийства. Казалось бы, не связанные, они терялись среди других в криминальных колонках. Все больше, больше. Всегда чужими руками. Всегда расследования были обречены на провал. Блэйк, Рочестер… до них были десятки других.

В возвращение Фелисии мы не верили, пока одна из ее записок не попала Кристофу в руки. Прошло много времени, прежде чем мы поняли, какую паутину она сплела прямо под нашим носом. Клуб «Последний вздох» поставлял ей отчаявшихся и запутавшихся, тех, кто убивал жестоко и не доживал до допроса. Индию лихорадило революцией. Джеймс Сальваторе исчез. Мы слабо верили, что до него добралась вражеская разведка.

Пришлось отвлечься, когда мои дорогие родственники решили не ждать моей смерти и помочь, – тогда я еще делила с ними этот дом. Именно тогда Кристоф решил, что нам пора обзавестись друзьями среди хранителей закона. Мы решились на риск. Нам нужен был свой человек в Скотланд-Ярде, как можно выше, так высоко, как только возможно. Нападение на вас, мистер Эгельманн, сыграло нам на руку. Мы не ошиблись: вы хорошо бились в Индии, а теперь делаете то, что и должны, – охотитесь. Но вас было недостаточно.

Вы, Артур, не вызывали у меня доверия. Исчезновение вашего отца было подозрительным, и хотя в Агре вы проявили настоящее врачебное благородство, мы решили еще раз вас проверить. Кристоф захотел сделать это лично, и появился цыганенок Джек. Чем лучше он узнавал вас, тем отчетливее мы понимали: привлечь вас – значит получить настоящего союзника. Удивительной иронией оказалось то, что вам знаком итальянский. Ведь именно тогда, штудируя лоты музыкальных аукционов, мы обнаружили дневник.

Поразительно, как дешевы ныне чужие мысли и чувства, даже если это мысли и чувства людей необыкновенных. То, что среди черновиков Сальери обнаружился дневник, никого не впечатлило, да кто такой Сальери в глазах большинства музыковедов? Неплохой, но средний композитор. Современник Моцарта. Один из многих. Никто. А то и вовсе… убийца.

Цена была смешная, и даже будь она выше, мы, не колеблясь, заплатили бы ее. Кристоф верил, что дневник заставит Фелисию что-то понять. Я прожила больше, чем любой из вас, и если честно, до сих пор сомневаюсь, хотя и не знаю, о чем написано на страницах. Впрочем, сейчас речь о другом. Простой план завладеть дневником и как можно быстрее сделать так, чтобы о нем узнала Фелисия, провалился. Эту вещь купил музыковед Флориан Кавелли.

Кавелли мог перевести и проанализировать записи. Мы решили подождать. Но все решили за нас – то, что профессор сжег свой дом и погиб, тоже было не предусмотренной нами случайностью. И то, что Пэтти-Энн Нельсон из множества дорогих, поистине необычных вещей Кавелли спасла из огня именно дневник, – тоже. Я не верю в совпадения, но после того, как мне сообщили, что дневник у Лори, я поверила в призраков и судьбу. И в то, что любовь Кристофа освящена Господом или еще кем-то, кто вправе освящать любовь. План пришлось изменить.

Последний кусочек нашего витража – вы, мисс Белл. Мое доверенное лицо, прекрасный детектив, любимица старины Жерара. Друг Фелисии Лайт. Конечно, Кристоф не случайно из всех газетных объявлений сыщиков дал мне именно ваше. Он верил, что вы не отвернетесь, верит до сих пор. Но если вы думаете, что я не понимаю всей глубины вашего гнева, обиды и боли, то ошибаетесь. Бедная моя, вы потеряли сестру. И каждому из вас есть, в чем обвинить ту, которая зовет себя Леди.

Артур, я даже не могу гарантировать, что она не убила вашего отца, получив то, что нужно.

Томас, ее люди атаковали вас около Агры и убили ваших соратников.

Герберт… уже то, что вы не сели рядом с Лоррейн, говорит о многом.

Много наших ошибок по-прежнему дают о себе знать, и теперь оказалось, что она построила флот. Угроза в разы страшнее всего, что мы представляли себе раньше. И все равно… Кристоф не хочет потерять Фелис. А я всегда буду на его стороне.

Он ждет одного – возможности встретиться с ней и рассказать правду о прошлом, о настоящем. Зачеркнет это совершенные ею преступления? Нет. Отворотит ее от новых? Возможно. Я не верю этой женщине, я думаю, что она давно уже перестала быть той, кого он любил. То, что, зная это, Кристоф еще считает меня другом, лишь делает нашу дружбу крепче. Так или иначе, я прошу вас, – помогите встрече состояться. Они оба заслужили ее. Игра почти закончена.