Текст книги "Иди на мой голос"

Автор книги: Эл Ригби

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 31 страниц)

Интерлюдия. Кошечка

Поступь Песочного Человека – ночного духа из древних легенд – была не слышна в лондонском тумане. Каждый видел свои кошмары или предавался своим грезам, никто не смотрел в окна. Не спала только полиция. Тени скользили от улицы к улице в промышленных районах: вдоль складов, доков, верфей. Полиция искала след. Но пока Лондонский мост стоял на столпах крепко, никто не боялся.

Она шагала почти бесшумно, прислушиваясь к каждому звуку. Она торопилась. Пустая Амери-стрит замаячила в неровном свете газовых фонарей, и она ускорила шаг. Возле магазина масок ненадолго остановилась, бросив взгляд на витрину – прорези глаз уставились в ответ. Она поморщилась и пошла быстрее: ей не нравились такие лавки. Никогда. Здесь вообще все было чужим. Ей не терпелось вернуться. Домой.

Развалины дома были огорожены, но их не охраняли. Удивительная неосмотрительность, впрочем, вполне ожидаемая для Скотланд-Ярда. А благодаря тому, как сейчас была одета девушка, никто даже не спросит, что она здесь делает.

Ходить меж покореженных конструкций не было воодушевляющим занятием. Обломки попадались всюду; девушка радовалась, что хотя бы убрали трупы. В сырой тишине отчетливо слышался каждый вздох. Нужное место – кабинет – она нашла с трудом. Среди гор битого стекла и камня она надела перчатки и наконец занялась поисками.

– Давай же, она не могла провести здесь много времени и найти все, – бормотала она, отбрасывая в стороны обломки. – Будь она хоть дьяволом.

Рука наткнулась на что-то, отозвавшееся сквозь перчатку металлическим холодом. Вскоре на ладони блестел ключ. Последний? Девушка еще поворошила мусор, надеясь найти другие, но безуспешно: те, кто опередил ее, забрали все. Поднявшись и отряхнувшись, девушка быстро покинула здание. Ее ждали еще в одном месте.

Пройдя немного, она замерла: вдали что-то мерцало. Нет, она не верила во всякие злые силы, но почему-то вспомнила маски в пустом магазине и полезла под воротник за крестом. Силуэт выступал из тумана; девушка подобралась, шагнула навстречу и столкнулась нос к носу с молодым мужчиной, несущим на согнутой руке лампу. Он лукаво подмигнул.

– Опаздываешь, кошечка, твой уже весь извелся.

– Он не мой. – Она усмехнулась.

Собеседник присвистнул, но пожал плечами и, качнув лампой, направился дальше. Девушка проводила его прищуренным взглядом и двинулась в противоположную сторону. Ничего. Скоро они все будут громко ее проклинать. Скоро.

Она скрылась в тумане. Лондонский мост все так же крепко стоял на своих опорах.

[Лоррейн]

Надоедливые мысли носились по кругу, как цирковые лошади. Я думала о Кристофе, о Фелис, о Дине, о Лавинии Лексон. Горькое зелье из вины, разочарования, непонимания, ужаса мучило меня. Я открыла глаза и уставилась в потолок. Было тоскливо. Что-то было потеряно. Какая-то часть меня осталась в прошлом; не в этом доме с цветными стеклами, не на улицах Лондона, а там – в цветочном городе, полном призраков.

– Нельсон… – прошептала я, склоняясь к его уху.

Когда он повернул голову, я выдохнула:

– Прости. Не спится.

Падальщик сел. Странно, но он даже не шипел на меня. В полутьме его силуэт казался нечетким, едва различимым, слитым с темнотой. Я видела лишь пристальный блеск глаз, обращенных на меня. Я тоже села и опустила подбородок ему на плечо. Я не могла больше ничего сказать.

– Она, да?..

– Мне все время кажется, что я могу ей помочь. Теперь, когда я знаю, как она жила все эти годы, и…

– Пора осознать: не можешь, – негромко отозвался Нельсон. – И никогда не могла.

– Я была ее подругой.

– Она лгала тебе.

– Не сказала, что она в родстве с Сальери? – Я горько усмехнулась. – Такая страшная ложь? Кристоф…

– Он тоже не сказал.

– Он ничего не знал, как и я.

Неожиданно он усмехнулся. Я почти почувствовала злой укол этой усмешки.

– Лучше все же поспать, Лори. Утром мы едем в Блумфилд.

– Зачем? – Как огорошенная, я отпрянула, но он был холоден.

– Кое-что проверить. Это нужно было сделать раньше.

Это будет равносильно возвращению в покинутый, но не тронутый дом. Все вещи, зеркала и портреты, комнатные цветы – на своих местах. Пыльные, никому не нужные, но по-прежнему хранящие память. А те, с кем эти вещи связаны, давно в могилах или изменились до неузнаваемости. Стали чужими. Врагами.

– Ты что, плачешь?

Я быстро покачала головой и опустилась обратно на подушку.

– К черту. Неважно.

Он наклонился надо мной. Провел пальцами по щеке, убрал прядь со лба. Я упрямо зажмурилась на несколько секунд, наконец с усилием произнесла:

– С этим местом многое связано. Ты понимаешь?

«Черта с два ты понимаешь». Мысль была вялой, безболезненной. Я не ждала от Падальщика понимания. Наверное, никогда не буду ждать. Его голова устроена слишком сложно, чтобы там оставалось место для понимания таких, как я, – истеричных дур, не способных побороть собственное прошлое. Уже то, что нашлось место сочувствию, удивляло. Неожиданно он слабо улыбнулся.

– Понимаю. Спи. Завтра многое изменится.

Я знала, что Герберт Нельсон не из тех, кто будет среди ночи отвечать на вопросы, вести душеспасительные беседы или ссориться. Я закрыла глаза. Его ладонь снова провела по моим волосам, и он приобнял меня за плечи.

– Думаю, ты лучшее, что было у нее в жизни. И… – губы коснулись моего виска, – у меня, пожалуй. Запомни это, потому что больше я этого никогда не скажу.

– Спасибо. Ты тоже далеко не худшее.

Худшее – впереди. И с тобой я, может, это переживу.

Он по-прежнему обнимал меня. Постепенно я погрузилась в сон.

День второй. Ярмарка предательств

[Артур]

Я проснулся под стук колес и посмотрел в потолок, потом – на часы. Половина пути была позади; я проспал больше восьми часов и все равно чувствовал себя разбитым. Мне не хотелось на «рандеву» – так графиня I. назвала завтрак в вагоне-ресторане, о котором мы договорились накануне, перед тем как разойтись по вагонам.

Я лежал недвижно, вспоминая дневник, точнее, то, что от него осталось. Строки, написанные сначала счастливым и спокойным, потом – уже надломленным человеком. Человеком, потерявшим друга. Человеком, которого некоторые обвиняли в смерти этого друга. Человеком, у которого не было ничего общего с той женщиной. Я вспомнил еще одну находку, сделанную при изучении генеалогического древа Моцартов. Об этом я успел телеграфировать Нельсону, прежде чем сесть в поезд. Если бы только…

Проводник постучал в дверь купе.

– Сэр, вы просили разбудить вас к восьми!

– Спасибо! – крикнул я, медленно сел и свесил ноги с койки.

Я ехал один: в это время года трансъевропейские экспрессы ходили полупустые. В вагоне, кроме меня, было лишь шесть пассажиров. Почувствовав, что мерзну, я начал одеваться. За окном проносилась рассекаемая поездом лесистая местность, без каких-либо следов человеческого жилья. Иногда леса сменялись заснеженными пустошами; глядя на них, даже невозможно было определить, какое государство мы проезжаем.

Привычно сжав в ладони тигриный клык, я подумал о Томасе. Я не без оснований покинул Лондон тайно, Эгельманн должен был это понять. Я надеялся, что не попаду под волну его гнева, вернувшись. Интересно, хватился? Может, и нет. Мы еще не стали друзьями, он всего-то пил со мной и проводил ночь под моей крышей. Мне казалось, для дружбы нужно больше. Хотя если вспомнить Сальери и Моцарта, все может начаться со случайных разговоров. А если Гильгамеша и Энкиду, – то и со случайных драк. Я усмехнулся и выбросил мысль из головы. Нужно было быть начеку.

– Артур, я бы и не догадалась, что вы соня! – Графиня, уже сидевшая за столиком с тарелкой овсянки и блюдом тостов, благодушно улыбнулась. – Вы производите впечатление жаворонка.

– Обманчиво. – Я поклонился и сел напротив. – Хорошо спали?

– Да, благодарю, нигде не сплю лучше, чем в поездах, – отозвалась она, рассеянно дотрагиваясь пальцем до крупного аметиста в своей серьге.

Подошедшему официанту я заказал только крепкий кофе. Графиня подняла брови.

– У вас плохой аппетит, мой мальчик?

– По утрам – обычно да.

– Это плохо, завтрак – самое важное время дня.

Давно никто не говорил со мной в подобном тоне. Пожалуй, я не слышал этих воркующих заботливых ноток с отъезда матери. Мысль заставила нахмуриться, но тут же я нашел силы бодро ответить:

– Видимо, не в моем случае.

Разговоры с попутчиками в поездах почти всегда случайны. Мы знаем, что, скорее всего, судьба более не столкнет нас с этим человеком, только поэтому такие разговоры иногда откровеннее, чем стоит себе позволять, и откровеннее тех, что мы ведем с друзьями. Я не разрешал себе ничего подобного, и наша с графиней беседа текла вяло; обсуждали мы случайные темы: от положения на Балканах до театра. Постепенно я успокаивался; вчерашние странные подозрения оставляли меня. Но вдруг графиня с улыбкой спросила:

– Простите, что спрашиваю, Артур, но не страдаете по Лоррейн?

Удивленный, я поставил чашку, из которой собирался отпить.

– Нет. Нисколько.

Мне не нравился ее взгляд. У немногих пожилых людей он остается таким цепким, внимательным, будто покалывающим. Глаза графини блеснули лукавым любопытством.

– Она говорила мне о вас множество вещей. Жаль, что ваш союз не удался.

– Насколько я знаю, у нее сейчас…

– Мистер Нельсон? Да-да, помню этого джентльмена. Не могу не отметить, у мисс Белл странный вкус.

– Зато он дорожит ею, – холодно отозвался я.

– Да? – Графиня разглядывала чаинки на фарфоровом дне. – Я рада, если так, но…

– У Нельсона не бывает случайных связей. Если он позволяет кому-то быть рядом, значит…

– Вы хороший друг. – Она снова глянула на меня, чуть склонив голову.

– Я констатирую то, что вижу. Не более.

Брови, ощипанные в ниточку, взлетели. То ли я уязвил ее, то ли развеселил, понять было трудно. Она помедлила, намазывая джемом тост, потом продолжила:

– Тогда вы не обидитесь, если я тоже скажу, что вижу? Мистер Сальваторе, современные молодые люди так любят скрывать чувства. Вечно стараетесь казаться отчужденным… Поверьте, ваша душа мало интересует меня как место, куда я могу влезть, и тем более как место… – она деликатно кашлянула в ладонь, – отхожее. Я лишь выказала уважение к дружбе. Я очень ее ценю. Она – редкий прелестный цветок на лужайке жизни.

– Простите, – вздохнул я. – Вы правы. Просто наша дружба давно… остыла.

– Дружбе, да и любому общению, это свойственно временами. Не переживайте.

Она улыбнулась шире, начала есть хлеб и замолчала. Я смотрел на свою чашку с кофе. Странно… что-то необычное исходило от этой женщины: то отталкивающее, то располагающее. Я никак не мог определиться, как отношусь к ней, но одно понимал отчетливо: опасность где-то близко. Неужели все же от нее? Или… Нет.

Окна брызнули осколками. Люди закричали, некоторые, защищая головы, бросились на пол; другие вскочили. В первый миг я подумал, что произошел сход с рельсов, но почти сразу заметил: вровень с поездом неслась воздушная гондола. Гондола, обитая железом.

Кто-то уже истошно вопил.

Вооруженные люди в темной одежде, с закрытыми тканью лицами, появились быстро и бесшумно. Я сосчитал – четверо. Четверо сипаев изучали лица; угрожающий блеск клинков заставил моментально сесть двух поднявшихся было мужчин, на одном из которых была форма Легиона. Я по-прежнему стоял и, к удивлению своему, видел: старая графиня тоже стоит.

Сипаи смотрели на нас. Я смутно догадывался, кого они ищут, и оказался прав. На плохом английском один потребовал:

– Все на пол, кроме, – взгляд остановился на моем лице, – тебя.

Откуда они узнали о вещи, оставленной в купе? Выяснять было некогда, я лишь кивнул. Люди вокруг опускались на колени, потом ложились и как будто стараясь сжаться. Этих нескольких секунд было достаточно, чтобы вспомнить, сколько патронов в моем револьвере. Как только последние пассажиры – женщина с ребенком – легли на присыпанный осколками пол, я взвел курок, вздернул оружие, развернулся и сделал четыре выстрела.

Упали двое; двое других бросились. Я выстрелил снова и попал одному в правое предплечье, он отступил. Второй атаковал тальваром, и когда я увернулся, лезвие с пугающей легкостью разрубило стол. Лихорадочно оглядевшись, я схватил трость графини – не частично деревянную, как у Лоррейн, а металлическую. Следующий удар я принял на нее.

В Легионе мне редко приходилось сражаться, а если приходилось, то с использованием огнестрельного оружия. Фехтовать я почти не умел и получил рану в предплечье при следующем броске сипая. Его напарник, пришедший в себя и перекинувший тальвар в левую руку, подступал, зажимая меня в ближний угол. Кровь заливала рубашку, стекала по ладони и делала пальцы липкими. Я по-прежнему сжимал трость графини в другой руке. Я благодарил судьбу уже за то, что лишь немногие из чертовых индийских дикарей умели обращаться с револьверами. Иначе у меня не было бы шанса вообще.

Когда клинок взметнулся снова, устремляясь ко мне, прогремело два выстрела. Первый выбил оружие из руки ближнего сипая, второй добил его раненого товарища. Бросаясь на обезоруженного индийца, я успел заметить: графиня I., стоя на коленях и цепляясь за стол одной сухощавой рукой, держала в другой «кольт» – один из тех недавно вышедших в продажу «малышей», которые легко умещались даже в дамском ридикюле. Ее палец все еще был на спуске, она внимательно следила, как я пытаюсь прижать противника к полу. Когда мне удалось это, я спросил:

– Кто тебя послал? Зачем?

Сипай выругался на своем наречии и забился. Я ударил его, но, не потеряв сознания, он подался вперед и толкнул меня в грудь. Тут же из глаз посыпались искры. Лобовая атака. Предсказуемо. Графиня выстрелила и промазала: молочник, каким-то чудом не разбившийся раньше, разлетелся осколками в десятке дюймов от сипая. Уже оказавшись на полу, я видел, как индиец бежит к выбитому окну и ожидающей его гондоле. Там наверняка были и другие. Сейчас они ворвутся, а у меня уже нет сил… На этой мысли мои глаза закрылись. Последнее, что я успел ощутить, – поезд дернуло назад.

* * *

Оказалось, я потерял сознание лишь на минуту или полторы: когда мокрый платок коснулся лба и я открыл глаза, люди еще только поднимались на ноги. Поезд остановился; вся посуда лежала черепками, в которых матово отражалось солнце. Чьи-то дети плакали, мужчины успокаивали испуганных жен, несколько человек бежали из вагона – видимо, сообщить о случившемся. Впрочем, в этом не было необходимости: я сомневался, что преследующая поезд гондола осталась незамеченной, хотя все и произошло очень быстро, за жалкие три или четыре минуты.

Несколько сопровождавших поезд полицейских ворвались в вагон и начали градом сыпать вопросы. Где они были раньше? Я прикрыл глаза, но, едва графиня снова попыталась протереть мне лицо, поднял здоровую руку в запрещающем жесте.

– Отойдите.

– Мистер Сальваторе…

Я посмотрел в ее испещренное морщинами лицо и покачал головой.

– Дамы вашего возраста нечасто стреляют даже в наше время. Кто вы, графиня?

Не отводя глаз, она тихо ответила:

– Поверьте, что бы вы ни подумали, это не так. Я на вашей стороне.

– А на чьей же я? Откуда вам это знать?

Она ждала. Но объясняться с ней я не собирался. Сев, я лишь с расстановкой произнес:

– Я понятия не имею, что нужно от меня этим людям. У меня нет ни золота, ни секретных чертежей, ни тайн. Я простой эксперт, работающий в полиции.

– Артур, я знаю о вас и ваших друзьях все, и я прошу…

– Что знаете? – Я понимал, что говорить таким тоном со старыми дамами недопустимо, но не мог сдержаться. – Вы работаете на кого-то? Кто подослал вас? Кто научил владеть оружием? Зачем вы наняли Лоррейн, если сами умеете защитить себя?

Она мягко приподняла руки, будто капитулируя.

– Вы просто переволновались, вы ранены. Позвольте мне объяснить. Человек, интересы которого я представляю…

Она была права. Рана болела все сильнее, накопившаяся многодневная усталость тоже не придавала ни сил, ни ясности ума. Но я отчетливо понимал: рядом кто-то, кто очень хочет, чтобы я поверил во все, что услышу. И я знал, что лучший вариант сейчас – ничего не слышать. Выдохнув через нос, я твердо произнес:

– Ваш человек ничего не получит, во всяком случае, от меня. И обещаю, Лоррейн все узнает, едва я прибуду в Лондон. Лучше не попадайтесь ей на глаза. Она ненавидит лгунов.

Ставшая привычной улыбка графини стерлась. Ее сменила снисходительная усмешка.

– Не сомневайтесь, Лори узнает. И вы тоже, глупый мальчик. В свое время.

Видя, что полицейские приближаются, графиня поднялись и отступила. Губы ее были сжаты в нитку, пальцы комкали платок с такой силой, будто она хотела его порвать. Вода капала на дорогие туфли. Молоденький безусый констебль вопросительно взглянул на нее.

– Вы знаете этого мужчину?

Она равнодушно покачала головой.

– Просто завтракали вместе. Его ранило, когда эти страшные люди на нас напали. Какой ужас, даже на поездах уже стало опасно путешествовать!

Она прижала руку ко лбу в театральном жесте, который, однако, показался театральным только мне, а у юноши вызвал сочувственную улыбку.

– Увы, леди, такое случается.

Графиня вновь мельком глянула на меня и произнесла:

– Разболелась голова, пожалуй, пойду прилягу.

Полиция сразу потеряла к ней интерес. Двое направились в сторону по-прежнему жавшихся к стенам людей, двое пошли ко мне. Поезд тронулся; я отчетливо услышал короткий гудок, а потом звенящая тишина заполнилась ритмичным постукиванием. В разбитых окнах замелькала зеленая полоса леса, теперь казавшегося враждебным и опасным.

Мне помогли подняться и задали тот самый вопрос, которого я боялся:

– Пассажиры рассказали, как все произошло. Что эти люди от вас хотели? Вы связаны с ними?

Графиня лгала, значит, буду лгать и я. Зажимая кровоточащую рану, я изобразил самое спокойное и непонимающее выражение лица, на какое только был способен.

– Может, месть? Я работаю в Скотланд-Ярде.

– Вот как? – Старший из полицейских нахмурился, переглянулся с напарником, будто делая какое-то ожидаемое заключение. – Интересно. Вам нужна медицинская помощь, сэр, прошу пройти с нами в пятый вагон. Кстати, мы уже недалеко от Кале. Если я понимаю правильно и вы – Артур Сальваторе, то вас встретят.

Томас. В очередной раз выкинул что-то, чего я не ждал. Решил перехватить меня на пути в Лондон. Я уже не мог понять, радоваться или злиться.

– Сначала проверю вещи. Пройдете со мной до купе?

– Юргинс, проводи мистера Сальваторе, – отдал распоряжение старший.

Констебль кивнул и пошел следом. Впрочем, времени можно было и не тратить. Окно оказалось цело, купе не тронуто. В моих вещах не копались, тетрадь не искали. Тогда… зачем эти люди напали на поезд? И… кто в действительности их прислал?

[Дин]

Ночь прошла в бессмысленных поисках; мы не обнаружили железных кораблей. Верфи и доки встречали либо тишиной, либо бранью рабочих. План Эгельманна не удался, мы никого не застали врасплох. Промозглый рассвет уже близился, небо светлело. Туман наконец отступил, день обещал быть ясным. Но я хотел одного – проспать его.

Все, кто участвовал в ночном рейде, возвращались в Скотланд-Ярд. Усталые, злые, сонные лица мелькали в коридоре и во внутреннем дворе. Джил тоже выглядела скверно: волосы грязные, под глазами круги. Она даже не болтала; сейчас все ее внимание было приковано к раскаленной керосинке. На ней мы пытались согреть маленький чугунный чайник, один из тех, что в холодные зимние ночи брали с собой обходчики.

Я немного злился: она ухитрилась опоздать. Правда, Лоррейн опаздывала чаще и сильнее, но все же… Лори я готов был многое прощать.

– О чем думаешь? – Джил посмотрела на меня; я поспешно покачал головой.

– Ни о чем. Ну как тебе работа констебля?

– Терпимо. – Она вяло махнула рукой. – Почти как на вокзале, только люди из себя больше корчат. Один твой Нельсон…

– Он не мой, – перебил я.

– …и эта Синий Гриф, – как ни в чем не бывало продолжила Джил, – сразу видно аристократку.

Я молчал. Разговор в кабинете Эгельманна прошел почти спокойно, без повышенных тонов. Правда, начальник Скотланд-Ярда не сразу смирился с тем, что ему более ничего не удастся скрыть от Падальщика, да и сам детектив, похоже, не горел желанием выкладывать все, что удалось узнать в клубе. Мы крайне неохотно обменялись информацией. Я сомневался, что обещание работать вместе, которое Эгельманн и Нельсон дали друг другу, будет исполняться в точности.

– И я знала, что ваша Леди – тоже из их породы! – Джил прервала мои мысли. – Только подумай, Соммерс! Эта теория… бред сумасшедшего! Всех богачек стоит пораньше отдавать замуж, чтобы рожали детей и успокаивались!

Я невольно усмехнулся.

– А что делать с такими, как ты?

Джил потрогала чайник и, зашипев, отдернула руку. Понялась на ноги, пошла рыться в столе. Вернувшись, плюхнула на стол вскрытую бумажную упаковку чая, поставила две жестяные кружки и начала бросать прямо в чайник черные листья. Все это время она молчала, наконец ответила:

– У таких, как я, – своя судьба.

– Почему ты здесь, Джил? – спросил я то, что уже спрашивал.

– Я этого хотела, – твердо ответила она. – Больше жизни. Как отец.

– Так ты дочь полицейского? – удивился я. – И как же ты оказалась на вокзале?

Она отвела глаза.

– Как все. Зато теперь здесь. И без всякой школы. Многие так смогли?

Я усмехнулся и покачал головой. В последние годы все больше англичанок шли в Скотланд-Ярд, но попасть сюда им по-прежнему было сложнее, чем мужчинам: если нас нанимали без особых проволочек, то они оканчивали перед этим трехлетнюю школу. А туда могли поступить лишь по рекомендательному письму – от полицейского-мужчины. Этот пережиток прошлого уничтожить никак не удавалось, хотя многие в Парламенте отзывались о нем отрицательно. Обойти его редко удавалось, и едва ли удалось бы Джил без покровительства Эгельманна.

Джил снова подняла взгляд.

– Хочешь мою душещипательную историю – такую, что Диккенсу не снилось?

Тон у нее был сердитый, взгляд колючий, но я неожиданно почувствовал что-то вроде жалости. Наверное, она хотела кому-то рассказать, так почему не мне? Да и время – предрассветный час после бессонной ночи – лучшее для откровенностей.

– Ну давай. – Я взялся за чайник и, осторожно подняв его, начал разливать нам чай.

Мелкая дешевая заварка проливалась через носик; напиток в скудном газовом освещении казался мутным, почти как вода в Темзе. Я сделал глоток. Джил зевнула, прикрывая рот, посмотрела в свою чашку и начала:

– На самом деле все совсем не так трагично. Я была уличной девчонкой, как многие. Воровала, ночевала в подворотнях, ела что придется. Один раз вечером меня поймал на краже констебль. Я испугалась, думала, отдаст в этот… работный дом. – Она скривилась. – Я очень не хотела туда, плакала, в ногах ползала. Он молча поднял за шкирку и куда-то повел. Долго шли, прошли два полицейских участка, а он все не останавливался. Быстро ходил, я еле успевала. Пришли к бедному старому дому с грязным крыльцом, поднялись по лестнице. В комнату. Я еще больше испугалась, подумала, знаешь, что попала к одному из этих, которые… ну понимаешь… любят маленьких. В угол зажалась, ждала, что сейчас подойдет и начнет… а он сел в старое провалившееся кресло и спросил, просто так, спокойно: «Будешь моей дочерью?». Я не сразу, конечно, поверила, боялась долго, так ведь только в книжках бывает… а он добрый. У него одна комнатушка была, так половину для меня отгородил. И всегда для меня еда, даже если для себя нет. И читал мне сказки. Ты знаешь, Дин, мне было уже целых девять лет, а мне раньше никто не читал. Как было хорошо. В школу отдал…

Джил говорила, и сердитое замкнутое лицо смягчалось. Она глотнула чая, собралась с мыслями и продолжила:

– Его ранили, когда мне семнадцать было. Вылечили, но работать он уже не мог. Ужасные боли, приходилось под вечер колоть морфий. Это стоило дорого – купить его, и врачу мы платили, иногда приходилось посылать за ним ночью… – Джил замолчала, вертя в руках кружку. – Неважно тебе знать, как мы мыкались и как я бросила учиться. Пошла на вокзал в забегаловку. Все надеялась, что однажды он подпишет мне рекомендацию в школу, и я стану как он. А он не хотел, боялся, что со мной случится то же, что с ним. Он умер… – Голос Джил дрогнул, зазвенел обидой. – Сослуживцы исполнили его волю, никто не помог мне, не написал чертово письмо. Давали мне деньги, наняли комнату получше нашей старой, оплачивали ее, хотели на курсы машинисток засунуть. Светлое будущее. Без пуль.

– А ты не пыталась обманом попасть в школу?

– Пыталась, зря, меня туда даже пускать перестали. Знаешь… – Она допила чай, – я, наверное, просто невезучая. Такое случается.

– Да брось, вовсе ты не…

– Это ты брось, Соммерс. – Джил рассмеялась. – Есть люди, которым все само идет: деньги, ситуации, знакомства. По мелочи, но идет, а из мелочей складывается успех. Вот… Эгельманн. Посмотри. – На всякий случай она понизила голос. – Солдафон без мозгов. Сирота. Пошел служить не в самые престижные войска. У нас сейчас все хотят летать и плавать ближе к Европе, никто не хочет глотать индийскую пыль. Дослужился до того, что стал сначала комендантом крепости, потом вообще резидентом. Его могли убить, покалечить, взять в плен, он мог просто плюнуть и дезертировать. Или присоединиться к заговорщикам, чтобы урвать куш побольше, как эти ваши Марони. Но все обошло его. Как?

– Не думаю, что повезло, – осторожно возразил я. – Эгельманн упрям.

Джил насмешливо скривила уголок рта.

– С ним служили сколько, ты думаешь? Не одна тысяча человек. Уверена, были терпеливые и храбрые, были те, кому повезло с происхождением, покровителями… Где они?

Я молчал. Я предпочитал не размышлять об удаче: все равно меня она не баловала. Видимо, решив, что мое молчание – знак согласия, Джил напористо продолжила:

– А другим всего надо добиваться самим. За что бы рискованное ни взялись, если есть хотя бы небольшая вероятность попасться, – они попадутся. Как я. Зато если добьюсь успеха… это будет навсегда.

– А чего ты хочешь добиться? – поинтересовался я.

Она опустила подбородок на скрещенные руки.

– Поглядим. Пока хочу, чтобы здесь меня приняли. Знаешь, всегда страшно приходить в новое место. Особенно женщине.

– Справишься. – Я постарался улыбнуться как можно теплее. Честность напарницы удивила меня и заставила посмотреть на нее чуть по-новому, терпимее, теплее.

Джил подняла бесцветные тонкие брови, потом подмигнула.

– А ты, Соммерс? Хочешь пооткровенничать? Кем был, что делал?

Конечно, откровенность в нашем мире – тоже разменная монета: ты мне, я тебе. Но я был к такому не готов; Джил могла исчезнуть в любой момент, и я не хотел, чтобы с собой она унесла что-то из моих тайн.

– Мне нечего рассказать, я работаю здесь почти с окончания приходской школы. Начинал обходчиком, за девять шиллингов в неделю, потом перевелся в Уголовный департамент. Познакомился с Лори, и… все.

Видимо, она поняла. Досадливо прикусила губу, потом, видимо, плюнула и просто поинтересовалась:

– Семья хоть есть?

– Я рос с матерью, потом она умерла. С тех пор один. И мне неплохо.

– Вижу. – Джил повозила зачем-то кружку по столу. В коридоре прогрохотали шаги: еще кто-то вернулся с рейда в Скотланд-Ярд. – Знаешь, Соммерс, а я рада, что в начальники мне достался ты. С тобой просто.

Единственным, что пришло в голову в качестве ответа, было:

– С тобой тоже, Джил. Спасибо.

Рассвет приближался, здание заполнялось людьми: те, кто ночью спал, тоже занимали свои места. Наша безрезультатная вахта кончилась; короткие рапорты были написаны и положены на нужный стол. Мы с Джил, попрощавшись, разошлись по домам.

[Лоррейн]

Из цветущей провинции Блумфилд давно превратился в город-призрак: почти все жители перебрались, кто в Лондон, кто в Статфорд, кто и дальше. Дома обветшали, заколоченные лавки смотрели мерзлыми провалами окон и витрин. Было удушливо тихо.

Я закуталась в шарф и пошла быстрее. Привет, мой город. Остов гимназии, улица, бывшая когда-то променадной, дикий парк с развалинами фонтанов. Все бесцветно мертвое, мертвое настолько, что нечего даже похоронить. Да, мой город, я тебя не жаловала, но ты столько лет был мне домом. Мне и моей лучшей подруге, двум обычным девчонкам.

Нельсон не приближался, но я слышала шаги за спиной: он неотступно шел следом. Я замедлилась, ожидая, что он догонит меня, но он лишь сделал то же самое. Расстояние между нами не сократилось. От этого стало только хуже. Падальщик хотел, чтобы я что-то поняла. Сама. Я нашла силы гордо вздернуть подбородок и вновь пошла быстрее.

Начались Холмы Знаний, – так называли в Блумфилде квартал, где было особенно много книжных лавок. Наш холм и нашу лавку я узнала легко: голубая краска еще не совсем облупилась, витрина уцелела. Рассохшаяся дверь легко открылась, я заглянула внутрь и не увидела ничего, кроме трех сломанных стеллажей. Я отступила и столкнулась с Нельсоном.

– Извини, – буркнула я и отошла в сторону. – Ты уверен, что найдешь здесь что-то?

Он кивнул.

– Как называется это место?

Я пожала плечами. Мы называли лавку Кристофа просто книжной, это значилось и над входом. Подняв голову, я увидела: табличка, украшенная нелепыми гипсовыми цветами, тут. Цветы забавляли нас с Фелис; они не подходили ни серьезному Кристофу, ни его обстоятельному дядюшке.

– Можно одолжить трость?

Я, по-прежнему в каком-то оцепенении, кивнула. Нельсон взял палку, занес…

– Стой!

Что-то жалобно зазвенело, прежде чем разбиться. Мне показалось, это была моя память. Под ноги посыпались осколки лепестков и листьев.

– Что ты делаешь?! – почти взвизгнула я.

Он ударил металлическим набалдашником по гипсовым лилиям. Еще раз. И еще. Вне себя от ярости, я вырвала у Нельсона трость и тоже замахнулась, подумывая повторить удар, только уже с черепом сыщика.

– Нельсон, это наш магазин! Как ты…

Он поднял руку и указал на вывеску.

– Так как, говоришь, он называется?

Я проследила за взглядом сыщика. Под цветами скрывалось слово; теперь я могла легко его прочесть. Бешено заколотившееся сердце ухнуло от горла вниз.

Книжная лавка

«У Моцартов».

Именно так. Буквы серебрились на нотных линейках. В углу была еще крохотная гравировка: «От Ме-Ме, вашей сестрички и матушки». Трость выпала из моей руки.

– Это невозможно.

Падальщик молчал, разгребая осколки сапогами.

– Почему…

– Вчера пришла телеграмма от Артура, очень интересного содержания. Но многое было ясно и без нее.

Я слушала, но не слышала, только смотрела на надпись. С усилием отведя от букв взгляд, я наконец медленно произнесла:

– Эти цветы всегда были здесь. Фамилия торговца была О’Брайн. И…

– Она сказала бы «Bello» или что-то вроде того, да?

Мы обернулись, когда раздался этот голос. На холм поднимался цыганенок Джек.