Текст книги "Иди на мой голос"

Автор книги: Эл Ригби

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 31 страниц)

Интерлюдия третья. Музыка дружбы

«Творчество в соавторстве – тончайшее эфирное полотно, предмет мне не близкий. Я продолжаю считать так даже теперь, ибо мало людей, чьи душевные струны могут звучать в лад, не мешая друг другу. Разумеется, я об особых струнах, благодаря которым оживают музыкальные сочинения, постановки, книги. Да, творчество в соавторстве – сложная материя, и Господь, создавая мир, тоже был одинок. И все же, в связи с последними днями, мне есть что добавить к своим словам.

Недавно мы с Моцартом закончили кантату [43]43
  Кантата – вокально-инструментальное произведение для солистов, хора и оркестра.


[Закрыть] , которая стала нашим подарком общему другу, великолепной сопрано [44]44
  Анна (Нэнси) Стораче – оперная прима, первая исполнительница партии Сюзанны в «Женитьбе Фигаро» – знаменитой опере Моцарта, поставленная в Вене по одноименной пьесе Бомарше.


[Закрыть] . Анна пережила трудные месяцы: надолго лишилась голоса, так, что было вовсе неизвестно, вернется ли она на сцену. Я молился о ее возвращении: не только потому, что привязан к этой истинно райской птице, но и потому, что ей предстояло петь в новой моей опере, партии которой были словно созданы для нее. Так что, когда Анна пошла на поправку, я возблагодарил Господа. Вольфганг предложил по-особенному приветствовать ее, и мы, заручившись поддержкой Лоренцо [45]45
  Речь о Лоренцо да Понте, итальянском поэте-вольнодумце и протеже знаменитого Казановы. В течение почти десяти лет да Понте работал при дворе в Вене. Он сочинил несколько либретто для Сальери и Моцарта.


[Закрыть] , начали работать над небольшим сочинением.

Откровенно говоря, меня тревожило то, что предстояло: наши подходы, техника – все различалось. Мы [46]46
  Данное сочинение считалось утерянным до конца 2015 года, когда партитура была обнаружена в чешских архивах. Помимо имен Сальери и Моцарта, на ней фигурирует фамилия Корнетти (частей, соответственно, три). Личность третьего соавтора не установлена, музыковеды отмечают ее техническую слабость и высказывают даже осторожное предположение, что автором является сам император, являвшийся, по некоторым (недоказуемым) предположениям современников, любовником певицы и также немного сочинявший музыку.


[Закрыть] договорились написать по фрагменту, чтобы впоследствии соединить их; исход заранее меня ужасал: воображение рисовало скверно скроенный из лоскутов плащ. Но результат очаровал меня. Стало ли причиной то, что мы посвящали музыку одной и той же нежной Музе, или то, что на самом деле мы не были такими уж разноликими… но в „Пробуждении Офелии“, вне всяких сомнений, жила божественная гармония.

– Признайтесь, вы знаете, как нам удалось это?

Когда Вольфганг спрашивает подобное, да еще с таким хитрым вызовом, я нередко сбиваюсь с мысли. Сбиваюсь и теперь, невольно поднимаю брови.

– Почему это вы допытываетесь у меня?

– Никто столь не сведущ в теории музыки. У вас были прекрасные учителя, вы работали с Глюком и Гассманом, я знаю, что вам случалось соавторствовать с ними.

– Это было иное соавторство. Учитель направляет ученика. У нас же с вами… нет, не могу объяснить, что заставляет какие-то веяния разных душ соединяться в общем порыве. Впрочем…

– Впрочем?..

Я разглядываю одно из цитрусовых деревьев зимнего сада – сицилийский апельсин или мандарин, под которым мы и ведем праздный философский разговор. Плоды неуловимо похожи на монеты, еще больше – на маленькие солнца. Я улыбаюсь этому образу.

– Дружба. С ней, да и между нами.

– Как все легко. Впрочем, пожалуй, вы правы.

Он садится на скамейку и, не заботясь особенно о чистоте чулок, забирается на нее с ногами. Я остаюсь стоять над ним, мой взгляд все еще неотрывен от нежных цветков и золотистых плодов, украшающих дерево. Я люблю зимний сад; нигде меня не посещает столько мыслей и воспоминаний.

Я думаю о том, что наша дружба – спонтанная и странная, рассекаемая иногда ссорами, – отравлена соперничеством наших миров. Но даже этого яда недостаточно, чтобы в нашем совместном сочинении не было перекликания. Моя часть, как сказал Моцарт, напоминает журчание ручья. В его фрагменте я раз от раза слышу соловья. Легкий ветер от нашего сотоварища, скрывающего имя, дополняет образ. И отныне для кого-то, хотя бы для Анны, трель, ручей и ветер останутся неразрывны. В то время как нас с Моцартом вполне может навеки рассорить непоседливая непостоянная судьба. Забавно…»

Действие третье. Клуб «Последний вздох» (Начало марта 1891 года, Лондон)

День первый. План кампании

[Дин]

Как и всегда, утро в промышленном, жмущемся к Темзе Гринвиче началось с переклички верфей и доков. Стук сотен молотков, гудение кораблей и чья-то смачная брань вырвали меня из сна.

Я прожил здесь всю жизнь и научился не сразу просыпаться от этой волны звуков; обычно миру требовалось больше времени, чтобы меня поднять. Теперь же из-за резкого пробуждения я поначалу не мог даже вспомнить, где нахожусь, какой сегодня день и что предстоит делать, продирать глаза немедля или нет. Наконец в голове наступила относительная ясность: среда, нужно отправляться в Скотланд-Ярд и, чтобы не опоздать, – встать поскорее, если, конечно, я хочу принять душ, до того как кончится вода. Водопровод в Лондоне благоустраивают уже лет десять, но без перебоев он пока функционирует лишь в районах вроде Кенсингтона. Гринвич, Уайтчепел и подобные довольствуются водой ржавой, жесткой и редко – теплой, а в иные дни не получают и ее.

Сомнительное удовольствие – жить в Лондоне конца века. Кажется, всюду прогресс, люди научились всему, о чем ни фантазировали, даже летать. А потом ты пытаешься умыть утром лицо, и на ладонь с чахлой струйкой воды падает в лучшем случае кусок ржавчины, в худшем – что-то живое. Или газовый фонарь взрывается, оторвав руку по локоть, как случилось с одним констеблем дивизиона. И все это разом напоминает, что, в общем-то, у прогрессирующего человечества впереди еще долгий путь.

В доках стало тише, а вот на верфях явно трудились в спешке: стучали и стучали; из окна я видел рабочих, то приходивших, то уходивших. Мать рассказывала, что когда только начали строить воздушные суда, использовали обычные верфи: технология ведь была той же, отличалось лишь нутро корпуса. Потом, когда производство расширилось, встал вопрос, куда перевести воздушное строительство. Выяснилось, что такой площади ни в Лондоне, ни за его пределами не найти, а там, где она есть, строить и испытывать суда опасно: где-то заповедные леса, где-то болота, где-то – деревни, жители которых не желают, чтобы их коровы соседствовали с кораблями. В итоге все новые верфи стали громоздить вдоль Темзы, исключая центральную Викторианскую набережную. И каждое утро я слушал стук инструментов и голоса плотников, конструкторов, грузчиков.

Я неохотно вылез из постели. За окном было туманное небо, что сразу сообщило об отсутствии воздушного движения. Гондол не предвиделось, по крайней мере, в ближайшие часы. Погода портилась, весной и не пахло. Хорошо, хоть не падал снег и можно было надеть плащ полегче. Я посмотрел на часы. Понятно… завтракать я не буду.

Вскоре я уже, поеживаясь, мчался искать омнибус. Впереди замаячил женский силуэт, и я слегка ускорился, обгоняя эту прохожую. Она вдруг позвала меня, и я ее узнал.

– Доброе утро, мистер полицейский!

Мне улыбалась Конопушка Фэнни – пышная уличная девка, жившая в трущобах еще более убогих, чем моя. Видимо, она возвращалась с утомительной ночной работы. Судя по бодрому голосу и звенящим карманам, поработала удачно.

– Чего, опаздываете?

Она пошла рядом. Галантно предложив локоть и получив басистый смешок, я кивнул.

– Бегу, Фэнни. Но тебя провожу.

– Хотите маргаритки? – Она щедро указала на букетик, торчащий из дыры в подкладке кофты. – Представляете, попался добряк! По зубам не дал, зато дал цветочки. Вот! Да только мне ж не надо, а вы подарить можете… Свеженькие!

– Нет, – вздохнул я. – Разве что самому себе.

– Ого. – Фэнни посмотрела на меня с любопытством. – Ваша сыщица…

– Не моя. – Я постарался улыбнуться. – Неважно. Оставь себе.

У ближайшей подворотни она меня покинула. Я привычно проводил рыжую копну ее волос взглядом. Мой мир заполнен такими – нищими, больными, полусумасшедшими. Мы все здесь знаем тайну: Лондона не существует, а есть несколько разных городков, в каждом из которых живут по своим правилам. В нашем действует одно: выживай как можешь.

Пока я ждал омнибус, мимо пронесся мальчишка с газетами. Как и всегда, утренние номера расходились быстро. Я их не покупал: лишних пенни не водилось, новости я все равно узнавал из рабочих сводок. Но сегодня слова, которые мальчик выкрикивал, невольно заставили меня вслушаться.

– Железные корабли над Лондоном! Железные корабли! Покупайте свежий номер!

Я полез за мелочью, но стоящий рядом дородный мужчина сказал:

– Бросьте. Чушь. Какой-то студентик наплел, они и рады.

Я лишь кивнул: здраво. Если что-то произошло на самом деле, в Скотланд-Ярде уже знают, если нет, я зря потрачу деньги. Но, сев в омнибус и глянув в окно, я заметил, что мужчина, давший мне мудрый совет, газету все-таки покупает.

Лошади тронулись. Подремав немного и проснувшись на полдороге, я уставился на дома, которые мы проезжали. Привычно – чем ближе к центру, тем лучше вид. Вот уже парки, вот ухоженный участок набережной. А вот знакомая улица, по которой кэбмены обычно объезжают заторы. Кажется, неподалеку дом Нельсона. И дом Лоррейн. Я вдруг понял, что сжимаю кулаки и некоторые другие пассажиры опасливо или неодобрительно на меня косятся. Я снова смежил веки. Плевать… На многое теперь плевать.

* * *

Я прибыл вовремя, хотя и не в лучшем расположении духа. Оно еще ухудшилось, когда я услышал, что меня вызывает Эгельманн. Пересекая порог кабинета, я на всякий случай пригнулся, но шеф Скотланд-Ярда находился в сносном расположении духа. Он криво улыбнулся и по-своему меня поприветствовал:

– Вот и юная надежда нашего сыска.

– Здравствуйте, сэр.

– Он? Какой… мелкий!

Голос раздался со стороны окна. Возле него стояла бесцветная девушка в полицейской форме. Действительно бесцветная: блеклые волосы, бледная кожа, серые глаза-льдинки. Она хмуро посмотрела на меня, потом перевела взгляд на Эгельманна. Тот фыркнул.

– Отставить, констебль Уайт. Отныне вы находитесь у «мелкого» под началом.

– Извините, ничего не понимаю, – признался я.

– Джил Уайт. Ваша напарница. Помогала в «сладком деле».

– Зачем она мне? – удивленно спросил я.

Джил Уайт снова кисло зыркнула на меня.

– Я тут, вообще-то.

– Подключаетесь к нашей работе по Леди.

– Сэр?.. – опять не поверил ушам я.

– Не думай, что я в восторге, – отрезал Эгельманн. – Тебя посоветовали Нельсон и Белл. Они знают больше, чем я. Пока.

В голосе лязгнуло раздражение. Эгельманн взял ручку и выразительно стукнул ею по столу.

– Отправитесь в Паддингтонский дом для умалишенных. Там поговорите с человеком по имени Джулиан Марони. Он поступил недавно и, как говорят, не протянет долго. Запущенная язва. Мне не известно, почему Нельсон хочет, чтобы вы записали все, что скажет этот человек по одному конкретному вопросу. А вам?

Фамилия «Марони» показалась знакомой. Откуда?.. Я пожал плечами.

– Нет, сэр. О чем его спрашивать?

– Этого я тоже не знаю, – покачал головой Эгельманн. – Но Нельсон сказал, вы должны назвать одну фамилию.

– И какую?

Желчная усмешка опять искривила рот начальника Скотланд-Ярда.

– Право, Дин, ну не настолько же вы тупой! Подумайте!

Долго думать не пришлось.

– Сальери?

Эгельманн хлопнул в ладоши, но быстро посерьезнел и кивнул.

– И кое-что еще, за чем вы, милая, – он бросил выразительный взгляд на Джил, – должны проследить.

– Да, сэр? – Она подобралась; было в этом что-то от прикормленной дворняжки.

– Записав показания, – шеф откинулся на спинку стула, – вы отвезете их не Нельсону, как он просил, а сюда. И поло́жите, – он хлопнул ладонью по стопке отчетов, – на этот стол. Не люблю, когда меня держат в неведении выскочки из частного сыска.

– Но…

– В ином случае, – оборвал меня он, – можете искать работу. С вашей внешностью Синий Гриф легко устроит вас в бордель. Вам, мисс Уайт, – он глянул на мою будущую напарницу, – я такого обещать не могу.

Джил вспыхнула, но лишь кивнула.

– Бумаги будут доставлены.

– Можете идти.

Развернувшись, я направился к двери. Тут же меня вновь догнал голос Эгельманна:

– Ах да, мистер Соммерс, мисс Уайт… постарайтесь обернуться быстрее, чтобы во второй половине дня поспать.

– Я не сплю днем, – удивленно возразил я.

– Сегодня вам лучше сделать это. В вечерних газетах уже будет приказ о том, что после десяти теперь комендантский час. Для всего города, включая Сити. Что же касается нас… ночью будем обыскивать заводы, вокзалы, доки, верфи. Все.

– Зачем? – удивилась Джил.

– Затем, мисс Уайт. Над городом видели железные корабли.

[Лоррейн]

Минута после пробуждения – минута самообмана. Тебе хорошо, и всю ночь баюкавший тебя мир кажется уютно теплым. Полудрема всегда одинакова. Явь – своя для всех. У меня она довольно непредсказуема. Например, сегодня я приоткрыла глаз и, наугад протянув руку, сердито сказала:

– Перестань.

У Падальщика была странная привычка наблюдать, как я сплю. Просыпался он легче и быстрее, возможностей у него было много. Обычно я продирала глаза, только когда Нельсон касался моих волос или целовал в губы, но иногда хватало внимательного взгляда, от которого я сейчас и попыталась избавиться. Но мою руку поймали и нагло встряхнули.

– Вставай.

Я открыла второй глаз. Нельсон, уже одетый, склонился надо мной, не выпуская запястья.

– Дай поспать.

Он лениво прилег рядом и потянул меня к себе; руки были холодные, рубашка сырая. Я немедленно попыталась его отпихнуть.

– С Аляски?

– С улицы.

Он все-таки прижал меня к себе. Вздохнув, я покрепче сжала его ладони.

– Ты чудовище, Нельсон.

Он не спорил. Я обняла его одной рукой за шею и усмехнулась.

– Если бы не Пэтти, я не переселилась бы в твою комнату. Мерз бы в одиночестве. Отпусти, ледышка!

Он внимательно, пронизывающе посмотрел на меня. «Не отпущу». Не вслух, но в глубине глаз – именно это. Забавно… мне не казалось, что наше вмерзшее в лед «вдвоем» продержится так долго: уже весна на дворе. Я поцеловала холодную щеку. Падальщик устало опустил веки. Я все-таки высвободилась, села поровнее и спросила:

– Что с тобой? Ты какой-то странный. Есть новости?

Он открыл глаза и ровно, блекло произнес:

– Твой старый друг объявился. Над городом видели железные гондолы.

Я машинально глянула в окно – туманное небо, ничего больше.

– Они исчезли очень быстро. Но были, Эгельманн в ярости.

– Не удивительно. Так долго было затишье…

Я начала потягиваться. Он остался полулежать, наблюдая за мной. Впрочем, взгляд Падальщика скорее пронизывал, чем изучал. Я одернула его:

– Собираешься смотреть, как я буду одеваться? А я не буду.

Он усмехнулся, но, очень быстро посерьезнев, тоже сел.

– Ты ведь знаешь про отца Артура, да?

– Джеймса Сальваторе похитили. Говорят, разведка кого-то из «крылатых»…

– Не совсем, – нетерпеливо оборвал он. – На самом деле вмешался кто-то, кто оставляет везде красные карточки.

– Артур мне не…

– Мне тоже. – Он потер лоб, явно о чем-то думая. – А вот Эгельманну рассказал. А теперь, когда лодки летают над Лондоном, это уже вовсе не тайна.

Слова про Эгельманна прозвучали желчно, про тайну – безнадежно. Вообще от Нельсона, глядевшего на меня исподлобья, теперь будто расползалось уныние. Я встала, взяла со спинки стула халат и запахнулась. Мне хотелось отвлечься хоть на что-то.

– А как думаешь… Раз корабли появились, его отец жив?

– Практически уверен.

– Тогда это утро стало лучше на одну хорошую новость.

Падальщик встал, приблизился ко мне и взялся за концы пояса.

– На две. Вторая: без него тебе лучше. Может, ну его к черту?

– Нельсон. – Чувствуя, как рука касается моей спины, я сердито фыркнула. – О чем ты думаешь, когда…

– Когда Империя в опасности? – Сыщик наконец улыбнулся. – Нет мне прощения.

Я все никак не могла привыкнуть. Это было дикое, почти сумасшедшее ощущение – чувствовать его так близко, не слышать ядовитых замечаний, не видеть колкого взгляда, скрытого сейчас опущенными ресницами. Такие минуты были редкими – проснувшись окончательно, Нельсон снова становился человеком, которому без малейшего сожаления можно пустить пулю в лоб. Но сейчас его ладони осторожно скользили по спине, губы прикасались к коже. Я зажмурилась, подаваясь вперед, привставая на носки. Было спокойно. Хотелось прижаться и расслабиться. И забыть о…

– Братец! – В дверь застучали. – Я понимаю, что вы заняты. Но может, вы помните, что собрались сегодня в какой-то клуб?

Нельсон обернулся. Я, вздохнув, отпихнула его и крикнула:

– Мы идем!

* * *

На кухне Пэтти-Энн смерила нас особенно ехидным взглядом.

– Я прямо чувствую себя лишней в этом доме.

– Правильное чувство, – невозмутимо отозвался Нельсон, наливая себе чай.

Пэтти с хрустом разломила пополам тост. Лицо при этом было такое, будто она мысленно ломала Падальщику хребет. За этой родней можно было наблюдать бесконечно.

– Не хочешь с нами? – пытаясь разрядить обстановку, предложила я.

– Знаете, – медленно протянула Пэтти, размешивая длинной серебряной ложечкой сахар, – мне дали понять, что в Лондоне меня могут пристрелить даже в таком милом месте, как кондитерская. Так неужели вы думаете, что меня прельстит заведение с располагающим названием «Последний вздох»?

– Здравый довод, – кивнул Герберт. – Не люблю таскать с собой балласт.

Под окрик «Сам ты балласт!» он бросил рассеянный взгляд в окно, развернул газету и углубился в чтение. Я опять повернулась к Пэтти-Энн.

– Не пробовала связаться с Артуром? Я хотела бы узнать, как идет перевод.

– В последние дни не могу дозвониться ему. Он собирался куда-нибудь?

– Не говорил, – покачала головой я. – А этот его Джек? Не приносил записок?

– Ничего не было, – вздохнула Пэтти.

Я невольно забеспокоилась. Куда мог внезапно пропасть Артур, да еще с такой сомнительной вещью, как дневник? А вот Нельсон, косящийся на нас поверх газеты, выглядел совершенно спокойным. Я хмуро поинтересовалась:

– Ты ведь не скрыл бы от нас, если бы знал, куда делся Артур?

– У меня есть мысль, – неопределенно ответил сыщик. – Пока волноваться не о чем.

Он явно не собирался ничего рассказывать. Пэтти сердито засопела.

– Какой ты черствый! Вы же друзья! А что если его похитили?

– Зачем? – Нельсон поднял брови. – Да и похитить Артура – не такое легкое дело.

Пэтти продолжала сопеть. Я допила кофе и отставила чашку в сторону.

– И все-таки, Нельсон. Давай на обратном пути зайдем к Джеку в ночлежку. Если Артура нет, он должен прохлаждаться там.

– Или на любой улице. – Падальщик пожал плечами, но, встретив разом два злых взгляда, лишь закатил глаза. – Хорошо. Посетим на обратном пути это привлекательное место. А сейчас я посоветовал бы сменить наряд на что-то, в чем можно выйти на улицу.

– Врешь, братец, – влезла Пэтти. – Я-то знаю, что ты хочешь противоположного. А что вы на меня так смотрите? Молчу-молчу…

«…Наш недолгий приют – умирающая и вечная Сиятельная. Город, куда так легко сбежать и так трудно вернуться. Особенно когда каждая улица здесь исхожена тобою прошлым, полузабыта тобою настоящим и вряд ли встретится тебе будущему. Покидая этот город шестнадцатилетним, в обществе маэстро, в сонме робких надежд и влюбленности в загадочную Вену, я думал, что мне уже не вернуться. И все же я здесь.

В городе карнавал. В городе строят воздушные суда две отважных девушки, имена которых скоро войдут в легенды. Город будто разом постарел и помолодел с нашей последней встречи. Я смотрю на него новыми глазами.

Вольфгангу нравится здешний вечер. Нравится набережная, полная силуэтов уснувших кораблей. Нравятся узконосые гондолы, крадущиеся по каналам с пятнышками золотых подвесных фонарей. Сладкое вино в тавернах. Терпкие запахи рыбного рынка, неизменно открывающегося на рассвете близ Риалто. Звучащая из костелов музыка, в которой он пытается услышать что-то мое или что-то от моего брата.

Да, он полюбил этот город. Темные камни и сваи, крикливых жадных чаек, витражи. В Венеции особенно красиво цветное стекло в окнах. И даже удивительно, сколь мрачны и трагичны истории некоторых мастеров, создающих переливающиеся бессчетными красками тонкие пластинки. Иные говорят, к примеру, что неосторожно разглашенные секреты загадочного Стеклянного острова, Мурано, караются смертью. Унесешь тайну за пределы Сиятельной, – и убийца будет красться по твоим следам, пока не настигнет, и отнимет тайну вместе с твоей жизнью.

– И это место, когда меня привозил сюда на концерты отец, могло навевать тоску?.. Я только и ощущал, что запах гнили, никакого трепета.

Ветер крепчает. Но он наслаждается стихией; хочет напиться ею вдоволь, кажется, может и сделать это, опьянев не хуже, чем от вина. Я, наблюдая, как он расхаживает и кормит чаек, кидая им замерзшими руками черствый хлеб, думаю лишь о том, как бы он не свалился в воду.

– На иные города недостаточно взглянуть единожды.

– Как и на иных женщин. – Он бросает лукавый взгляд, полный мальчишеского ехидства: знает, сколь насторожен я к деликатным темам. – Не во всех находишь прелесть сразу. Вспомните хотя бы мою бессердечную Алоизию, за которой я вовсе не видел Станци с ее чутким сердечком.

– Терезия обосновалась в моем сердце с первого взгляда. Среди других учениц она была…

– …сияющим бриллиантом?

– Скорее чудесным бериллом. Бриллиантов слишком много.

Моцарт кидает чайке последнюю крошку, отряхивает руки и греет их дыханием.

– Вы постоянны, верны и быстро находите то, чего хотите. Много ли таких?

В словах есть что-то тоскливое, почти безнадежное. Жалеет ли он меня, будто я болен? Или напротив, ругает себя за слепоту? Его жена действительно казалась бледной тенью подле сестры, мне случалось видеть их рядом на семейном портрете Веберов и позже, на приеме после „Нескромного любопытного“. А меж тем у Моцарта нет ныне существа роднее и ближе, чем „милая Станци“, прощающая каждый его порок и делающая уютной даже самую скромную квартиру, куда семейству приходится перебираться из-за вечных денежных проблем.

– Я нахожу быстро, может, потому, что боюсь не найти вовсе.

В несколько шагов он оказывается рядом.

– Вы не похожи на того, кто часто боится.

– Зато я похож на того, кто научился скрывать страх.

– Еще один ваш талант? Сколько же их?

Разговор, при всей праздности, оставляет горечь. Качая головой, я тихо предлагаю:

– Вернемся в гостиницу. Скоро станет очень холодно.

Он стоит недвижно, прячет руки в карманах, глядит исподлобья. Серое небо отражается в его глазах.

– Что вы…

Он резко разворачивается, издает воинственный крик и бежит на чаек. Развевается косичка длинного парика, сердито раскинуты руки с длинными тонкими пальцами. Похож на сумасшедшего, таких немало на улицах, пропитанных солью и сквозняками. Чайки, скрипуче ругаясь, уносятся прочь, Моцарт останавливается возле самого края набережной.

– Вот так лучше всего поступать со страхами. И… всякими надоедливыми существами, которые кажутся вам глупыми и несуразными.

Он улыбается, потом начинает смеяться. И невольно я смеюсь в ответ…»

[Падальщик]

Лоррейн отрешенно смотрела вперед. Я примерно догадывался: думает она об Артуре. Мне самому казалось подозрительным его внезапное исчезновение: то, что пришло в голову утром, уже не выглядело очевидным. Поэтому я помалкивал.

– Как думаешь, она… не убила его?

Чушь. Конечно нет, на кой черт ей наш токсиколог? Точно так же она могла напасть на любого из нас. Но у нее наверняка дела посерьезнее. Она найдет другой способ убрать тех, кто мешает. Фелис Лайт. Фелисия Сальери. Или…

– Я все еще не могу поверить до конца.

Я взглянул на поджившие царапины на ее шее. Еще поверишь, придется. Вслух я предложил:

– Думай о ней как о некоем абстрактном зле.

– Но я так не могу. Она не абстрактная. Она моя.

– Тогда вообще не думай. Так будет лучше.

– Она всегда мне помогала. Была такая нелюдимая, только и делала, что молчала на уроках. А со мной становилась другая. Говорила все, за весь прошедший день…

Я слышал, некоторые японские рыбы копят в себе яд[47]47
  В частности, речь о буром скалозубе, из которого готовится популярное (и условно смертельное) японское блюдо фугу. Сам по себе бурый скалозуб не был бы ядовитым, если бы не аккумулировал в печени и икре тетродотоксин, вырабатываемый отдельными видами морских бактерий.


[Закрыть], получаемый с пищей. А некоторые люди, кажется, копят все, что когда-то причинило им боль, и потом с каким-то самозабвенным наслаждением открывают этот ящик Пандоры. Как глупо…

Лори совсем побледнела, понурилась. Ее надо было отвлечь, и у меня был способ.

– Раз тебя распирает на сентиментальные воспоминания, расскажи-ка мне об этом своем друге. Кристофе.

С одной больной темы на другую, но все же новая пока казалась мне куда более безобидной. Лоррейн пожала плечами.

– Любил читать, продавал книги. Собственно, это все неличное, что я могу сказать.

– Он с тобой не связывался после своего внезапного отъезда?

– Никогда. Я думаю… – Она поколебалась. – Знаешь, мне почему-то кажется, он не просто уехал. Он умер. Но это интуиция, которой у меня нет.

Я промолчал. Моя интуиция как раз подсказывала, что загадочный юноша жив и, более того, важен, но наводить справки об О’Брайнах я пока не пробовал. Хотя если моя гипотеза о местонахождении Артура оправдается… Лоррейн потянула меня за рукав, обрывая мысль.

– Думаешь, он помогает ей?

– Сомневаюсь.

Амери-стрит, заполненная благоустроенными домами, встретила нас мельканием кэбов и плащей. Фонари в дымке напоминали призраков на длинных сотканных из тьмы ногах. Прохожие торопились, опасаясь попасть под ливень. Двери лавок были закрыты, и, как и довольно часто в туманную погоду, за стеклами виднелись свечи в банках. У магазина маскарадной одежды Лори остановилась и долго рассматривала белую маску, таращащую пустые глазницы. Я хмыкнул.

– Хочешь? Или… – Я ткнул пальцем в лежавшую рядом, более изящную и кукольную, – вон ту? Или кошачью?

– Баута, коломбина и гатто. Венецианцы надевают их на карнавал.

– У нас тут тоже вечный карнавал…

Я перевел взгляд на огонек свечи. Он горел ровно, и из-за него тени казались длинными, пляшущими, скорее ночными, чем утренними. Будто ночь царила по ту стону двери с табличкой «Добро пожаловать».

Лоррейн уже шагала вперед. Юбка, забрызганная грязью, слегка развевалась от ветра. Я обернулся еще раз; мне показалось, что за стеклом мелькнул силуэт. Тонкий, легкий, отлично различимый в темноте из-за пестрого камзола. Я моргнул. Образ исчез. Черт возьми… разговоры о призраках начинали надоедать. Лори окликнула меня.

– Вот он. Клуб «Последний вздох». Правда, на нем это не написано…

Мы стояли перед новеньким трехэтажным домом. От соседних он отличался разве что необыкновенно большими окнами и вертикальной вывеской – кованой фигурой с раскинутыми руками. То ли дирижер, то ли Христос, распятый на невидимом кресте, так или иначе, – странный символ для места с подобным названием. Я дернул дверь; она не поддалась. Лори взялась за серебряный дверной молоток и постучала.

Некоторое время мы стояли, прислушиваясь к тишине, потом раздались неспешные шаги. Наконец дверь очень медленно открылась.

– Чем могу помочь, господа?

Женщина неопределенного возраста, стоявшая в проеме, едва достигала моей грудной клетки. Сухопарая и смуглая, она куталась в алое сари. Острижена она была коротко, под мужчину, в открытых ушах я видел крупные квадратные серьги. Взгляд миндалевидных глаз под тяжелыми веками был надменным, но сдержанно приветливым. Я чуть склонил голову.

– Добрый день. Моя фамилия Нельсон. Верно ли, что это клуб «Последний вздох»? Я пришел сюда по рекомендации… знакомой.

– Она мертва? – Выщипанные в тонкую нитку брови изогнулись.

– С чего вы решили?

– Таким обычно не делятся. Для большинства наших членов это место – святая тайна. Вы могли вырвать ее разве что… если, к примеру, кто-то оставил визитку в доступном полиции месте. Но если у вас есть вопросы, милости прошу. Мы уважаем власть.

Я не терпел, когда меня путали с недоумками из Скотланд-Ярда, и не удержался:

– Дело в том, что я…

– Разумно с вашей стоны. Мы действительно представляем Скотланд-Ярд. – Лоррейн наступила мне на ногу и первой сделала шаг через порог.

Я последовал за ней и различил, как две высокие темные тени метнулись из-за спины женщины. Смуглые лица, блестящие тальвары. Сипаи?.. Что они могли делать в месте, владельцы которого «уважают власть»?

– Охрана, – точно прочтя мои мысли, отозвалась женщина. – Здесь случается разное, в связи с нашей… специфичной деятельностью. Следуйте за мной.

Через просторный холл она повела нас вглубь дома. Было безлюдно, но из помещений, которые мы миновали, слышались самые разные звуки. Игра на скрипке, птичье пение, постукивание клавиш печатной машинки. Дверь в одну комнату была приоткрыта, внутри нескольких мужчин играли в карты. Необычным было одно: они сидели не в креслах за столом, а на сене, а вокруг стояли вазоны с полевыми цветами. На стене была реалистично нарисована деревенька, судя по виду домов, русская. Запахи васильков и навоза защекотали ноздри; я ускорил шаг. Готов поклясться, где-то отчетливо заблеяла коза…

– Сюда, пожалуйста!

Женщина изящным жестом распахнула двери с резными ручками. Я увидел огромный бальный зал: светлые, от пола до потолка, окна, странное оформление стен – акварельные пейзажи. Четыре стены – четыре времени года. На полу что-то зашуршало под подошвами.

– Листья… – прошептала Лори, тоже глядя вниз. – Как странно.

– Тут танцуют в последний раз, мисс. Когда заканчивается чья-нибудь осень.

Говоря, женщина даже не поворачивалась к нам. Шла она быстро, успевать было трудно. Проскочив зал, мы оказались в коридоре, пару раз свернули, и незнакомка открыла еще дверь, намного скромнее.

– Прошу в кабинет, устраивайтесь. Чай, кофе?

– Нет, благодарю, – сдавленно отозвалась Лоррейн.

Ее явно впечатлило все, что мы увидели по пути. Она оглядывала кабинет даже разочарованно: тут помимо письменного стола, двух стеллажей и нескольких кресел не было ничего. Разве что большой глобус у окна поблескивал округлыми боками. Я рассеянно посмотрел на него, потом перевел взгляд на женщину.

– Итак…

– Я Лавиния Лексон, – наконец представилась она. – Председатель клуба. И, прежде чем мы продолжим, я хотела бы узнать, каким образом вы вышли на нашу организацию. Точнее, кто из нас…

Я положил перед ней карточку. Тонкая рука траурно накрыла ее.

– Бедняжка Джордж… впрочем, я ждала, что она сдастся.

– Сдастся? – переспросил я, опускаясь вслед за Лори в кресло. – Я не совсем понимаю…

Мисс или миссис Лексон неожиданно улыбнулась. Карточки на столе уже не было.

– Позвольте узнать, зачем конкретно вы здесь? Нами никогда не интересовались больше, чем мы заслуживаем. А ведь мы даже даем рекламу в газетах.

– Мы хотим знать, чем вы занимаетесь. Для начала.

– Всего-то? – Она устроилась на жестком стуле с непринужденной грацией, с какой не каждая королева сидела бы на троне. – Ммм… верно ли я понимаю, что главный вопрос, волнующий вас, – не убиваем ли мы случайно людей?

Прямая особа, ценящая свое и чужое время. Это невольно располагало к себе.

– Примерно, – отозвалась Лоррейн. – Мы нашли вас при странных обстоятельствах. И – вы правы – ситуация была связана с полицией.

– Что ж. – Женщина, не выказав никакого беспокойства и не спеша ни о чем нас расспрашивать, посмотрела на свои ухоженные короткие ногти. – Тогда для начала я постараюсь вкратце объяснить вам суть этого места, и, возможно, большая часть ваших подозрений отпадет сама. Вас это устроит?

Мы оба кивнули. Лавиния Лексон чуть удобнее откинулась на спинку стула.

– Тогда просто… представьте, что скоро вы умрете.

Хорошее начало, бодрое, в духе этого места. Мы с Лори переглянулись.