Текст книги "Иди на мой голос"

Автор книги: Эл Ригби

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 31 страниц)

* * *

Светильник мерцал лишь на углу коридора. Там начиналась крытая галерея, соединяющая особняк с чем-то вроде летнего флигеля. Скудный свет падал из больших окон, от этого пол будто заледенел. Мертвый дом графини I. казался со стороны нормальным, так же, как призраки при первом невнимательном взгляде могут показаться живыми. Если, конечно, они существуют.

– Лори!

Тишина. Я пошел вперед, вслушиваясь в каждый звук. Я боялся услышать плач, но приближаясь к повороту, все отчетливее понимал: не услышу. Дом скрипел и вздыхал во сне, половицы под ногами казались вздымающейся грудной клеткой. На миг почудилось, что за спиной кто-то стоит, но, обернувшись, я увидел лишь портрет. Вольфганг Моцарт улыбался из овала посеребренной рамы. Пальцы касались клавиш клавесина, в тени у окна была еще фигура или просто странная тень. Я отвернулся и пошел дальше.

Лори сидела в нише меж двумя рыцарями – нелепыми пережитками прошлого, которыми многие богатые британцы до сих пор украшают особняки. Ее силуэт скрывала густая темнота, мутный лунный луч лежал только на носках сапог. Когда я приблизился, она не подняла головы. Я присел на корточки напротив, и свет упал на мое лицо и руки.

– Нам пора. Идем.

Она не двигалась. Я коснулся ладонью ее плеча.

– Скоро ты забудешь это как кошмарный сон.

– Нет, Нельсон. Не забуду.

Глаза, ясные и спокойные, встретились с моими. Даже сейчас она бросала вызов, наверняка не могла забыть, что там, на холме Знаний, я отвернулся. А я не мог забыть того, что только что изменил себе. Сдался ради чужой любви, в которую не верил. Но в свою я не верить не мог. Я на секунду зажмурился и вновь взглянул на нее.

– Прости. Никто ни о чем не узнает. Все будет так, как решил твой друг.

Губы Лори задрожали.

– Он больше не мой друг, Герберт. Друзья не врут.

– Как угодно. Эй… не плачь. Прошу тебя.

Но слабость уже прошла. Лори только устало потерла лоб, прежде чем сказать с неожиданным спокойствием:

– Она умрет, Нельсон. Так или иначе, она завтра умрет.

– Но…

Она покачала головой, по-прежнему вжимаясь в стену так, будто хотела слиться с тенью и спрятаться от меня.

– Я должна была уговорить мать пригласить ее в то лето. И ничего бы не случилось!

…Она продолжала говорить, быстро и лихорадочно, едва ли обращаясь ко мне. Как и все, она судорожно цеплялась за собственные ошибки, чтобы хоть как-то объяснить себе, почему теперь ничего не изменить. Наконец я прижал палец к ее губам.

– Леди была такой, Лори. Она хотела этого.

– Ты не знаешь! – Она повысила голос, готовая закричать. Но я кивнул.

– Ты права. Я ее не знаю. И тебя не знаю.

Она взглянула расширившимися от удивления глазами; я не опустил головы. Лори сморщилась, будто все же собираясь плакать, но снова справилась, лишь устало спросила:

– Что тебе нужно? Ну что? Ты уже все решил! И… когда все кончится, я съеду от тебя. Мне надоело играть в веру, будто у нас может быть что-то общее.

Я оцепенел. Я знал, что могу ее потерять, но не был готов к подобному разговору сейчас. Я знал также, что жизнь уже не будет прежней – до встреч на кухне, до ненавистного запаха табака и корицы, до стука трости о деревянный пол. До утренней улыбки. И до этих острых слов. Гроза преступного мира.

Подаваясь ближе, я крепко стиснул ее предплечье.

– Не нужно. Я решил, что буду на той стороне, где будешь ты.

Кривая усмешка появилась на ее губах.

– Ты рехнулся? Это ведь не твой метод. Ты обычно прешь против.

– Ты могла не заметить. – Я пожал плечами. – Но я уже давно не пру против тебя.

Она по-прежнему усмехалась и по-прежнему злилась. А я просто поцеловал ее, рывком притягивая к себе, в тусклый луч лунного света. Пора было смириться: нам не из чего было выбирать, кроме одного – быть вместе или нет. И в ту минуту мы оба выбрали первое.

[Лоррейн]

Пэтти держала в руках что-то, аккуратно обернутое в тряпицу. Экипаж, сорвавшийся с места, она проводила испуганными глазами, потом снова посмотрела на нас.

– Даже не хочу знать, чем вы занимались. Но у меня для тебя нехорошая новость, братец. – Она чуть отвернула ткань. – Твоему голубю кто-то сломал крыло.

Падальщик быстро поднялся на крыльцо и забрал птицу у сестры. Лицо у него было бледным, но не дрогнуло, когда он посмотрел на встопорщенные рыжеватые перья.

– Моцарт… – пробормотал он. – Чертова сука.

Я тоже поднялась и остановилась рядом.

– Я помогу тебе его перевязать.

Мысленно я сжималась, ожидая и боясь вспышки гнева; я слишком устала, чтобы защищаться. Герберт мог винить меня и имел такое право, потому что все, связанное с Фелис, обошло бы этот дом стороной, если бы здесь не поселилась я.

– Справлюсь сам. – Нельсон покачал головой. – Тебе лучше отдохнуть.

Он гладил кончиком пальца свою птицу – белый, усталый и злой, но по-прежнему держащий себя в руках. Встретив мой взгляд, он улыбнулся и первым прошел в дом. Не раздеваясь, вместе с голубем скрылся в комнате, наглухо запер дверь. Пэтти посмотрела ему вслед, потом развернулась ко мне.

– У нас проблемы, да?

– Они заканчиваются, Пэтти, – отозвалась я. – Все заканчивается.

– Будешь ужинать?

– С ним. А если он не выйдет, тоже не буду. Пойду отдохну наверху.

Она закивала. Мне почему-то казалось, она хочет сказать что-то еще.

– Да, Пэтти?

– Тут… заходил твой друг. Констебль Соммерс. Он искал тебя.

– Что-то срочное? – Я встревожилась.

Пэтти странно покраснела и потупилась.

– Нет. Просто так.

За наше знакомство я ни разу не видела ее такой: она напоминала нашалившую маленькую девочку. Я нахмурилась сильнее, подошла, и Пэтти, выдохнув, продолжила:

– Он… я пригласила его пообедать, так получилось, что зашел разговор о тебе, и…

С каждой фразой она тараторила все быстрее, точно надеясь, что так я буду злиться меньше. Я слушала… и думала о Дине, о том, как далеко мы в последнее время друг от друга. Жизнь бок о бок с Нельсоном заставила меня забыть слишком о многом. Пэтти-Энн извинялась, а я понимала, что виновата сама. Я прекрасно представляла себе, что чувствует сейчас Дин. Мой Дин. Дин, с которым я в последнюю встречу едва перемолвилась парой слов. Раз за разом я задавала себе вопрос, почему же я такая дрянь. И не находила ответа.

– Пэтти, зачем ты такое ему сказала?

Ответ не слишком меня интересовал, я устала. Устала и обреченно понимала, что, скорее всего, отдых опять придется отложить.

– Я… боялась, Лори.

– Чего, черт тебя дери?! – Я немного повысила голос, она сжалась.

– Что мы можем тебя потерять. Я знаю, я глупая, но ты ведь говорила, сколько Дин для тебя значит, и… прости. Прости, прости, прости!

Пэтти стояла, едва доставая мне до плеча, и смотрела пристально, без обычной улыбки, прижав к груди маленькие ладошки. Я кивнула и пошла обратно к входной двери.

– Лори, уже поздно…

– Возьму кэб.

Я повернула ручку. Пэтти шагнула за мной и остановилась – в своей нелепой домашней юбке, с распущенными волосами, с обреченным выражением на круглом полудетском лице. Я вдруг поняла, кого же она мне напоминает. Констанц Моцарт. Станци. Так же взывает к благоразумию. И так же не понимает, что иногда оно гибельнее безумств.

– Не говори брату, – глухо попросила я. – Хотя бы это ты сделать можешь, ничего не испортив?

Это, наверное, ранило ее, но мне было плевать. Она кивнула.

* * *

Я вышла под моросящий дождь. Лондон опустел. Казалось, горожане покинули его, и осталась только я, идущая самыми тихими переулками. Я знала, как быстрее добраться до маленькой, далекой от богатых домов рыночной площади, на которой даже в такое время можно взять кэб. Извозчики коротали там время с восьми вечера, поджидая ночных ездоков.

Я думала о том, что скажу Дину. Слова не шли в голову; мне просто хотелось постучать в дверь и обнять его, чтобы он понял, что у нас все по-прежнему. Что для меня он лучший друг, с которым мы навеки вместе. Даже если…

– Леди не боится так поздно гулять одна?

Голос был незнакомым. Я обернулась. Двое. Один маленький и щуплый, второй примерно моего роста, но тоже не устрашающей комплекции. Потрепанная одежда, испитые лица, нет оружия… Ясно. Медленно развернувшись всем корпусом, я вынула из кобуры револьвер.

– Нет, джентльмены. Не боюсь.

Решили ли они, что это игрушка, были пьяны или полагали, что я не выстрелю… Переглянувшись, они начали подступать. Наверное, в их глазах я выглядела жалко – хромая и промокшая, с опущенной головой. Чтобы решить все их проблемы, мне хватило бы двух пуль, но… Я не хотела решать чужие проблемы так просто и быстро. Я убрала револьвер; рука сжались на трости с тяжелым стальным набалдашником. Они все подходили. Я отступила на пару шагов, но через секунду бросилась вперед сама. Злость застила глаза.

Отец считал своих девочек слишком красивыми, поэтому пытался учить нас драться. Научились только Джейн и я, потом запас моих приемов обогатил Дин, и, хотя боль в ноге часто стесняла мои движения, кое-что я освоила – быстрые удары, после которых поднимаются нескоро. Теперь в них было вся мое нечеловеческое, хлесткое бешенство. Вся долго сдерживаемая, зажатая в тисках холодного рассудка ярость. Немой вопль: «Какого черта, Господи?! Какого черта все вот так?! Чем я это заслужила?» Бить. Просто бить. Чертов Нельсон. Чертов Кристоф. Идиотка Пэтти. Ублюдок Эгельманн, проклятая сука Фелис. И… проклятая моя жизнь.

Я очнулась, будто вынырнув из этого омута гнева. У меня было разбито лицо: со мной не церемонились, все «леди» ушли к чертовой матери. «Джентльмены» лежали на мостовой. Тот, которому я сломала нос и выбила зубы, упал щекой в лужу; вода уже меняла цвет. Багровое пятно темнело и на набалдашнике. Я быстро его вытерла. Мерзость…

Кроме боли в руке, которую мне пытались вывернуть, я не ощущала ничего. Я не совершала подобных поступков раньше, я могла просто выстрелить в воздух – и было бы довольно. Никакого кровопролития. Ничего. И я не поняла бы в эту минуту под дождем, что я уже другая. Спокойной дурочки Лори Белл нет, точно так же, как нет ее любимой подружки-художницы Фелисии Лайт. Есть Синий Гриф и Леди Сальери, и едва ли они имеют что-то общее. Скорее всего, они даже не знают друг друга.

– Развлекаешься?

Я обернулась. Нельсон стоял, привалившись к стене. Плащ на нем был расстегнут, мокрые волосы липли ко лбу. Не приближаясь, сыщик разглядывал два тела под моими ногами. Лицо выражало лишь вежливое любопытство.

– Они живы, – глухо сказала я. – Они просто хотели денег. Я…

Звякнуло несколько монет, которые Нельсон бросил в лужу, замутненную кровью. Три гинеи и полпенни.

– Когда очнутся, им будет приятно. – Он протянул мне руку. – Идем домой.

Серебро тускло блестело в багровеющей воде. Я смотрела на монеты и не могла отвести взгляда. Наконец очнувшись, я покачала головой.

– Мне нужно к Дину.

– Думаю, он у Эгельманна. И думаю, сегодня лучше не тревожить Скотланд-Ярд. Помнишь?

Я кивнула. Он по-прежнему протягивал руку, так же, как в доме у графини, когда я хотела спрятаться от всего, даже от лунного света. Я взялась за его ладонь. Мы покинули переулок, прошли немного по широкой улице и свернули – в тень сквера, пустого и тихого. Здесь, возле небольшого фонтана, Падальщик привлек меня к себе ближе. Коснулся рукой подбородка и приподнял его, осматривая нос и губы.

– Больно?

Я покачала головой и ухмыльнулась, ощущая острое жжение в левом углу рта.

– Долго не было так хорошо, Нельсон. На их месте я представляла тебя и Эгельманна.

Он засмеялся: кажется, ждал именно этих слов. Вынув из кармана платок, он стал стирать кровь. Я поморщилась, вывернулась от него и начала умываться, черпая воду прямо из каменной чаши.

– Она не самая чистая.

– Плевать.

Наконец я снова развернулась к нему. Он улыбался. Я ждала какую-нибудь колкость по поводу воды, или моего внешнего вида, или недавней драки. Но он сделал другое. Не сводя с меня глаз, опустился на одно колено.

– Выйдешь за меня?

Я покачнулась и тяжело оперлась на трость. Он не двигался, глядя снизу вверх. Волосы по-прежнему были мокрыми, воротник трепал ветер. Устремленные на меня глаза оставались почти такими же холодными и хищными, как всегда, но от этого слова будто приобретали еще больший вес, тяжело сдавливали мое дыхание. Я… ждала их однажды. Но не сегодня. И одновременно не хотела слышать никогда.

– Ударился головой, да? – Я отступила.

– Ты подозрительно часто это спрашиваешь.

Падальщик поднялся. Снова посмотрел мне в лицо, будто опалил взглядом. Я прижала к щеке ладонь, понимая, что, кажется, разучилась говорить. Я ведь испугалась… как самая настоящая гимназистка.

– Подумай. – Он взял меня за руку. – Идем. Пэтти волнуется.

Так просто. Будто мне все приснилось.

До дома мы шли в молчании. Я сжимала его пальцы, он спрятал руку в карман. Он не смотрел на меня; я не знала, ждет ли он ответа прямо сейчас. На крыльце я остановилась и поцеловала его, просто так, без слов. Полуобещание. Не более.

Пэтти открыла дверь и, увидев меня, отвела взгляд. Она не выполнила мою просьбу, но… наверное, к лучшему.

– Давай забудем, – попросила я, не переступая порога.

Она подскочила и обняла меня; я едва устояла на ногах, все-таки сестра Герберта была довольно габаритной. Мы вошли, и я наконец решилась спросить Падальщика:

– Как там твой Моцарт?

– Даже сможет летать, я обработал крыло. Такое уже случалось с другими.

Вскоре я засыпала с ним рядом, в густом сумраке комнаты. Мы лежали нос к носу, и глаза Герберта казались совсем темными. Я провела кончиками пальцев по его чуть выступающей ключице и тихо спросила:

– Там, в сквере ты ведь говорил несерьезно?

Ресницы дрогнули, на секунду опустившись. Угол рта изогнулся в улыбке.

– Я говорил очень серьезно.

Я взяла его руку в свою. Прохладная кожа, казалось, не могла принадлежать человеку из плоти и крови. Человеку, ради которого я оказалась от опиума, который сам стал моим опиумом, героином или… скорее морфием, успокаивающим и обездвиживающим.

– Я не могу сейчас думать о таком. Прости.

Он кивнул. Он знал, что я думаю только о завтрашнем дне, на который в аду и в раю, наверно, делались самые разные ставки. Ставки на двух моих когда-то лучших друзей. На саму меня уже никто не ставил.

[Дин]

Томас Эгельманн не был занят бумагами, не говорил по телефону, даже не перебирал револьвер. Он сидел и отрешенно смотрел в какую-то точку на поверхности стола. Смуглые пальцы барабанили по стопке документов. Я ждал. Только что я рассказал об увиденном на верфи, но теперь вдруг засомневался, слушали ли меня вообще. Повисшее молчание слишком затянулось. Помедлив, я кашлянул.

– Сэр…

Взгляд наконец обратился на меня. Глаза были красные, под ними наметились мешки.

– Нет, Соммерс. Броска в Гринвич не будет. И я вынужден взять с вас обещание, что о вашей находке никто не узнает, или вы пойдете под трибунал. Завтра днем мы отправим людей на верфь. После того… – он помедлил, – как сделаем другое.

– Что?

Я не понимал. Я был уверен, что моя новость поднимет переполох. Что вот-вот Эгельманн вскочит, снимет со стены оружие, начнет собирать наряд. Что уже к рассвету Джеймса Сальваторе спасут, корабли уничтожат, преступников арестуют. Но человек, от которого все это зависело, не двигался, молчал и казался погруженным в себя. Я не узнавал его. Набравшись храбрости, я почтительно кашлянул снова.

– Мне кажется, нужно действовать незамедлительно.

Глаза блеснули. Усталый человек исчез; вернулся затаившийся тигр.

– Мы действуем.

Я позволил себе возразить, но он не встретил это рыком. Тигр сегодня не хотел крови. Снова он взглянул на меня из-под кустистых бровей, в глубокой задумчивости, будто что-то решая. Наконец кивнул, но скорее сам себе, чем мне.

– Ладно. Я дам вам некоторые распоряжения, касательно завтрашнего дня. На опережение, чтобы вы… хм… подумали.

– Слушаю, сэр.

Эгельманн устало потер лоб, оставив на нем темные следы чернил.

– Итак, Соммерс. Планируется серьезная операция. Думаю, помните, что завтра заседание Кабинета, верно?

Я кивнул. Эгельманн взял карандаш, повертел, постучал грифелем по столешнице. Он по-прежнему что-то прикидывал, и ему трудно было одновременно говорить. Наконец, что-то нервно пробурчав, он залез в свой ящик и уже вскоре расправил на столе большую карту центрального Лондона. Район между набережной и Уайтхолл был расчерчен стрелками. Кое-где стояли жирные точки, в основном, возле здания Кабинета. Я ждал, поглядывая на мелкие квадраты домов и блеклую ленту Темзы.

– Тебя и твою напарницу я отсылаю сюда. – Мозолистый палец очертил участок, примыкающий к блоку правительственных построек. – Контролировать толпу, потому что во время, которое я сообщу тебе дополнительно, людей будут выводить с окружающих улиц. Всех. Район вокруг вот этого места должен быть очищен и перекрыт.

Я не понимал. Район, конечно, слегка подчищали, когда собирались министры, но…

Неожиданно я вспомнил. Разговор после нашего возвращения от Марони. Мечта… у них была мечта.

– Министры будут там, сэр? – глухо спросил я. – И будет ли облава?

Эгельманн скривился, будто мои слова вонзились ему куда-то в висок и вызвали боль. Карандаш сломался в широких пальцах. Шеф отложил его и покачал головой.

– Не совсем так Соммерс.

– А что же тогда…

– Не твое дело! – Он повысил голос, забывая об официальном тоне. – Твоя задача – никого не пускать к зданию со стороны набережной. Других задач у тебя нет. Я позабочусь о том, чтобы ни одного живого человека не было в радиусе трехсот футов. И советую тебе и твоей подружке туда не соваться. И, повторяю, ни слова о том, что ты нашел. Придушу лично. Понял? Пошел. Инструктаж в 7:00.

Эгельманн снова злился – и становился похож на себя. Я быстро покинул кабинет, захлопнул дверь, но что-то заставило меня помедлить в коридоре. Я прислушался. Он кому-то позвонил. В тишине его голос прозвучал необыкновенно отчетливо:

– Манфреди. Ингус. Дрейк. Ко мне.

Ничего не понимая, я спустился на первый этаж. Джил ждала меня.

– Ну что? Почему никто не суетится?

Я вкратце передал часть разговора – ту, за которую меня не обещали придушить. Она нахмурилась, скрестила на груди руки.

– Надеюсь, он знает лучше. Я не хочу упустить эту психопатку.

Она выглядела бледной и усталой. Я тихо предложил:

– Поезжай выспаться, нам нужны ясные головы.

– Брось! – Ее глаза блеснули. – После такого не заснешь. Похоже, нам предстоит большое дело. Не могу дождаться… ни разу не была в заварушке!

Я не разделял этого оживления. Я чувствовал: от «заварушки» пахнет смертью. Она витала уже даже в Скотланд-Ярде, впрочем, здесь запах смерти появился давно, наверное, в день, когда на фонаре нашли того художника. В нашем внутреннем дворе, под носом у часового. Это ведь был вызов, приглашение поиграть или…

– Что с тобой, Дин? Трусишь?

Мыслями я ушел слишком далеко. Джил смотрела с настороженным удивлением.

– Скорее нервничаю. – Я покачал головой. – Забудь.

Вокруг начиналось движение. Люди выходили из кабинетов, возбужденно переговаривались, снова расходились. Им дали какое-то задание, что-то, связанное с завтрашним днем. Трое из технического отдела – толстый Манфреди, долговязая Дрейк и неприметный плешивый Ингус – прошествовали мимо нас. Они несли коробки со штампами полицейского арсенала. Третья категория опасности, высшая – красные печати. Я не успел прочесть ни одной надписи, но Джил уже сообщила:

– Взрывчатка, Соммерс. Не знаю, что они затевают, но будет жарко.

Я промолчал. Она поправила волосы и зевнула:

– Пожалуй, ты прав, нужно выспаться. Несколько часов выкрою, если поеду сейчас…

Джил хмурилась, явно сомневаясь, – наверное, ей все же не хотелось оставлять меня одного. Я поспешно ответил:

– Правильно. Хоть ты будешь что-то соображать. Жду тебя к…

Неожиданно она потупилась и тихо спросила:

– А может, хочешь поехать со мной? Вместе время можно провести лучше.

Я вспомнил, на чем сипаи прервали нас на набережной. Тот поцелуй… Джил ждала, не глядя на меня. Она опустила ресницы и нервно теребила пуговицы наглухо застегнутого мундира. Я заметил, что она снова покраснела.

– Ладно, Соммерс. Я так. До встречи.

Она развернулась и пошла на выход, равнодушная к окрикам и толчкам налетавших на нее, суетившихся полицейских. Джил шла так же гордо и прямо, как девушка-официантка в дыму Первого Воздушного Вокзала. Она не оборачивалась, но я знал: по ее лицу нельзя прочесть ни одной эмоции.

– Джил!

Она взглянула на меня.

– Я… еду с тобой.

Легкая улыбка тронула губы.

– Только не пожалей.

Но я почему-то думал о том, что эта ночь – последняя. Для многих, для нас тоже. Последняя ночь, в которую что-то можно начать заново. И стоило попробовать.

[Артур]

Было около четырех утра, когда я, отдав последние указания, выходил из морга. Я не чувствовал настоящей усталости, только легкое ломящее оцепенение, будто не шел, а плыл подо льдом. Я знал, что сегодня не буду спать и что это к лучшему: пара вырванных рассветных часов не даст никакого отдыха, только хуже скажется на способности думать.

Небо было густо-синим; колючая морось падала на лицо. По брусчатке я обошел складскую пристройку и остановился под фонарем – тем самым, где Альберт Блэйк висел вниз головой, заливая снег кровью. Думал ли я, что так начнутся все мои… беды? Слово не подходило. Просто в тот день вновь пришла в движение какая-то застарелая проржавевшая пружина из накопленных ненависти и любви, и уже она толкнула механизм нескольких душ и сердец. Сейчас этот механизм, втянувший в себя меня, скрипел так, что я почти слышал этот надсадный режущий звук.

Я обернулся на основные корпуса. Скотланд-Ярд готовился к операции так, как на моей памяти не готовился к самым большим облавам. То и дело во дворе появлялись люди, большинство спешило на набережную. Многие были в гражданской одежде; почти никто не брал фонарей.

Тревога снедала меня. Стоило закрыть глаза, и я снова видел лицо Джека… Кристофа. Теперь я не знал, как звать его, как воспринимать. Месяцы под крышей одной лаборатории не прошли для меня просто. Мальчишка, казавшийся таким умным и одновременно непосредственным, по-детски открытым и смешным, на деле был…

Я запнулся.

…Сумасшедшим преступником. По сути, террористом, который знал, что сейчас на Лондонском Мосту спрятаны бомбы. Знал и оставил их лежать, только ради того чтобы мы подчинялись ему. А я ухитрился его полюбить. А завтра… точнее, уже сегодня… что?

Я видел: прежде чем мы уехали, он ненадолго отвел Томаса в сторону. Мальчик говорил, Томас слушал и кивал, иногда устало потирая висок. Потом Эгельманн спорил. Мальчик равнодушно качал головой. Томас ничего не сказал нам, и я знал, что не скажет. Обратно мы ехали в молчании. Ни слова о бомбах. Ни слова о плане.

– Артур!

Начальник Скотланд-Ярда приблизился незаметно. Он высоко поднял воротник и щурился на меня с явным беспокойством.

– Достаточно? – коротко спросил он.

– Ровно.

Эгельманн удовлетворенно потер руки.

– Сейчас прибудет транспорт. Думаю, отрядить нужно будет человек семь, понадобятся эксперты и санитары. Моцарт ждет на месте.

– Мне ехать? – тихо спросил я.

Он покачал головой.

– В конце концов, это даже не ваше ведомство. Главное сделать все без шума, быстро. Они справятся. И… спасибо, что взялись за эту дрянь. Объяснения бы многовато заняли.

Томас выглядел хмурым. Помедлив и снова глянув на меня исподлобья, он добавил:

– Все приказы розданы, до инструктажа ударным группам три часа. Пойдемте выпьем кофе, Артур. Я устал, а вы, наверное, еще и замерзли.

Слова, сказанные нормальным живым голосом, удивили меня. Человек, которого я теперь, как мне казалось, знал достаточно близко, не походил больше на себя. И… это началось с тайного разговора на крыльце графини I. Разговора, после которого Джек еще сильнее побледнел, а Томас всю дорогу сжимал кулаки.

Мы пошли к центральному корпусу. Я хотел спросить об отце, но мешал страх. И я задал совсем другой вопрос:

– Что думаете о дневнике Сальери?

Эгельманн остановился на ступеньках и задумчиво взглянул на меня. Плечи его были ссутулены, руки засунуты глубоко в карманы.

– Жаль его, – наконец отозвался он. – Но черта с два эта история спасет кого-то. Завтра мы увидим вовсе не то, чего этот псих О’Брайн ждет.

Почему-то он не произнес настоящей фамилии Джека и молча распахнул дверь. Заходя в теплое помещение, я обернулся. К моргу подлетала длинная гондола. Свет подвешенного к козырьку фонаря мутно мерцал сквозь жидкий туман.