Текст книги "Иди на мой голос"

Автор книги: Эл Ригби

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 31 страниц)

Действие второе. Кондитерский террор (Конец февраля 1891 года, Лондон)

Недолгие будни

[Лоррейн]

Последний визит в дом Беллов, который больше не был моим домом, я совершала с Дином; он явно опасался, что мать спустит меня с лестницы. Я лишь усмехалась: она все же была леди, максимум, что нам грозило, – по лестнице нам не дадут подняться. Впрочем, мы подгадали удачный момент: мать отправилась с утренним визитом к друзьям, видимо, чтобы никто не думал, будто в семье что-то не так. А вот мои сестры были дома.

Я ожидала, что мне скажут хоть что-нибудь – приветливое или резкое, неважно. Но все трое промолчали и потупились, когда мы с Соммерсом пересекали гостиную, где они сидели. Только Молли трубно высморкалась в платок и помянула святых угодников.

Сестринское молчание встретило меня и по пути назад. Неожиданно я поймала себя на том, что чуть не плачу. Дин ободряюще улыбнулся, я с усилием улыбнулась в ответ. Возле двери меня все же догнала Лидия.

– Лори!

Я обернулась, и она, налетев, крепко меня обняла.

– Я не верю матери. Честно! Ты отомстила за Хелену, ты не можешь быть плохой!

– Спасибо, – холодно проговорила я, потрепав Лидию по плечу. – Я тоже думаю, что я не такая плохая. Береги сестер.

– Будь осторожнее! Мама сказала, ты живешь с мужчиной, который на тебе не женится.

– Ужас, – хмыкнула я. – Не переживай, мы даже почти не видимся. Мы конкуренты.

– Конкур…. – попыталась повторить она, хлопая ресницами.

– Делаем одно и то же, ловим преступников за деньги, – кратко объяснила я. – Мы не ладим. Как только подыщу себе что-то получше, съеду.

– А может, ты извинишься перед мамой, и…

Я осознала, что к лицу приливает краска, а глаза по-прежнему щиплет. И как будто снова заболела щека, зазвенело в ушах от оплеухи. Проклятье…

– Нет, Лидия. – Я сглотнула. – Не извинюсь, даже когда буду умирать. Будьте счастливы.

Дин открыл мне дверь, и мы покинули дом. Уже шагая по улице, он грустно сказал:

– Мне тоже не нравится, что ты будешь жить с ним. Он… не лучший сосед, я думаю.

– Но и не самый страшный. Не будь занудой.

– Мое предложений остается в силе, – тихо ответил он, останавливаясь передохнуть. – Мне не сложно перебраться на пол.

– Жить с тобой? – Я уселась прямо на чемодан и посмотрела на Соммерса снизу вверх. – Дин, сам понимаешь, что плохая идея. У Нельсона я хотя бы смогу принимать клиентов, не вечно же мне это делать в кабаре. И потом… – вздохнув, я потерла лоб. – Остатки репутации еще дороги мне как память. Все знают, как славно мы общаемся. Слишком. А про Падальщика ходят противоречивые слухи, начиная от того, что он евнух, заканчивая тем, что содомит. Так что с ним я буду в безопасности.

Дин нервно усмехнулся и покачал головой.

– А если Леди узнает, где вы живете?

Я сразу помрачнела, настроение шутить отпало.

– Тогда ее ждет сюрприз в виде пары выстрелов.

С того дня я окончательно обосновалась у Нельсона.

* * *

Дом был неплох, хоть и выходил окнами на оживленную улицу. И мои комнаты оказались просторнее той, что была в особняке. Здесь легко разместились немногочисленные вещи, какие я сочла нужным забрать: одежда, бумаги, медикаменты и нарисованный Хеленой портрет. Когда я повесила его и выбрала новые занавески, стало даже уютно.

Наши отношения с Нельсоном были своеобразными. Большую часть времени он либо проводил не дома, либо не высовывался из комнат. Пару раз, пробуя зайти к нему, я попадала под атаку экзотических растений – каких-то гигантских полуразумных мухоловок. Меня просто поражало, как квартирная хозяйка, очаровательная темнокожая дама ростом чуть выше гнома, могла позволить Нельсону подселить в дом этих чудищ, которые к тому же постоянно цвели и источали запах гниющего мяса.

У сыщика оказалось немало других странностей. Например, в доме жили двенадцать голубей. Голуби носили сообщения, доставляли ответы, иногда даже вели слежку, запоминая маршруты передвижения интересующих Нельсона лиц. Это казалось невероятным, но птицы действительно были умными – таким умом не всегда мог похвастаться средний констебль.

Каждый в пернатой стае был назван в честь композитора. Здесь были Бетховен, Глюк, Бах, Гайдн, Лист, Шопен, Шуберт, Вивальди, Чайковский, Вагнер, Мендельсон и Моцарт. Сизые, рыжие, белые, голуби обитали на чердаке, который по условиям аренды принадлежал мне вместе с половиной второго этажа. Они гнездились там до меня и остались, когда я въехала.

Чердак не был мне нужен: лишь когда музыка Нельсона становилась совсем невыносимой. Он ведь не только играл чужое, но и импровизировал, а импровизации большей частью напоминали стоны погибающей армии. Тогда я сбегала. На чердаке было тихо, в круглом окне блестел витраж – потускневший и удивительно детализованный, будто привезенный из самой Сиятельной Республики. На старой софе здорово было читать – под любопытными взглядами голубей. Нельсон не соврал в первый день, сказав, что они воспитанные: даже если кто-нибудь садился мне на плечо или на голову, никаких следов «на счастье» не оставлял. Птицы были дружелюбны, но я понимала, что это – прихоть Падальщика. Наверняка стая могла при случае расклевать мне лицо.

Пожив в доме, я не только научилась отличать питомцев Нельсона, но и поняла, что у каждого свой характер. Больше всех я не любила толстого, покрытого рябыми черно-белыми перьями Глюка; пролетая мимо, он непременно задевал меня по лицу, а его воркование всегда отражало настроение: если он был доволен, оно напоминало мурлыканье, если голоден или сердит, – рычание. Зато утонченный Вивальди – белый голубь, на левой лапе которого недоставало пальца, проявлял большой интерес, если вдруг я пела: всегда садился на плечо. Сизый Вагнер внимательно следил за тем, что именно я читаю, – если книга по каким-то причинам ему не нравилась, он садился на нее, и прогнать его не было никакой возможности. А вот рыжий Моцарт, мешая мне, руководствовался моим собственным настроением, которое каким-то чудом улавливал: если я над книгой скучала, он клевал мочку уха, будто призывая бросить эту ерунду.

С голубями мы дружили намного лучше, чем с их хозяином. О нем мне даже почти нечего было бы рассказать, если бы спросили, – так он был нелюдим и переменчив. К слову, он так и не дал мне завести кошку. Хотя вскоре в нашей вроде бы устоявшейся жизни началось такое, что о кошке я надолго забыла.

[Падальщик]

Поначалу мы старались видеться пореже. Так два враждующих военачальника предпочитают не встречаться лишний раз, – только если судьба сведет их на поле боя. Но дело в том, что военачальники обычно не живут в одном доме.

Если днем мы с Лоррейн еще могли избегать друг друга, утром это было невозможно. Мы в одно время вставали, в одно время приходили на кухню. Я думал, мисс Белл, жившая хоть и в ссоре с семьей, но в окружении слуг, даже не умеет обращаться с очагом, и оказался сокрушительно не прав: готовила она лучше меня, привыкшего к полной самостоятельности. Вскоре пришлось признать, что вдвоем толкаться у плитки – идея глупая. Мне даже не пришлось убеждать Лоррейн, что стряпня – удел женский. Она предложила готовить сама, но пообещала запустить в меня кастрюлей за любое замечание по поводу результата. На первое время я согласился.

Каждое утро отныне мы завтракали вместе, сидя друг против друга за большим столом самого простецкого вида. Одинаково развалившись на стульях: вытянув ноги, откинувшись на спинки. Читая газеты, тоже одни и те же: обоих интересовали криминальные и политические колонки. За газетами мы друг друга почти не видели, но по запаху я уже знал, что пьет она только кофе: по каким-то причинам ненавидит чай. И еще курит крепкий вишневый табак. Мы не завели привычку беседовать; лишь изредка она комментировала очередную колонку, а я поддерживал разговор. Потом она поднималась и уходила наверх, оставляя на меня уборку. Это тоже была негласная договоренность. Ничто не вводило мою соседку в тоску так, как мытье посуды.

Наверное, со стороны мы напоминали супругов – странную пару, долго прожившую вместе и смертельно друг другу наскучившую. Но это была лишь иллюзия: мы не знали друг друга и не стремились узнать. Правда, в какой-то момент я стал ловить себя на странном чувстве, возникавшем утром, – когда Лоррейн, стоя у плиты с кофейником, оборачивалась и говорила что-нибудь вроде: «Жаль, ваши твари не сожрали вас за ночь. Сегодня овсянка». Это было теплое чувство. Но, стоило двери за Лоррейн захлопнуться, как оно исчезало и сменялось раздражением – при виде кастрюли, в которой что-то пригорело.

В последние годы в Лондоне я жил один и отвык от длительного пребывания в компании. О женщинах нечего и говорить: клиентки были в большинстве скучны, дамы из Скотланд-Ярда горделиво меня презирали. Я всех их хорошо понимал, а вот мать, изредка втайне навещавшая меня, понять не могла. Она женила обоих моих братьев и была относительно спокойна за сестру. Что касается меня, я вызывал у нее неоднозначные чувства: иногда она будто мной гордилось, а иногда совершенно явно хотела вычеркнуть из жизни, по многим причинам. «Бедный мой бунтарь». Так она меня звала в минуты особой сентиментальности, случавшиеся где-то раз в полгода, ближе к Рождеству.

Я не жалел, что оставил службу. Я готов был в случае войны сражаться хоть за Королеву, хоть за Парламент, но в мирное время я в какой-то момент захотел жить, и это естественное желание почему-то пошло вразрез с интересами династии. К ней я более не принадлежал, как Лоррейн не принадлежала к династии Беллов.

С семейным разрывом я смирился быстро; путешествия вроде бы излечили хандру. Найдя свое место в Лондоне, я не слишком нуждался в деньгах, мои дела шли в гору, я был независим. И я ненавидел все, что напоминало о прошлом. О дне, когда передо мной, как перед мисс Белл, захлопнули дверь. Словом ее изгнания было «шлюха». Словом моего – «трус». И все же апатия иногда возвращалась ко мне и была необъяснимой, хотя я всегда всему находил объяснения. Именно в эти часы я начинал понимать, почему Лоррейн курит опиум. С тех пор, как она поселилась у меня, я иногда с трудом отгонял желание попросить у нее пару шариков и трубку.

«Помогите мне забыться». Но я никогда так не поступал, а она долгое время ни о чем не подозревала, пока однажды не заглянула в неудачный момент в мою комнату. Впрочем, нет, заглянула она вовремя. Не вовремя пришла моя хандра.

* * *

– Будете ужинать? Нет сил готовить, закажу что-нибудь в «Оловянной курице».

Это был паб через два переулка. Когда мы ленились, брали еду оттуда. Сейчас одна мысль вызвала у меня, обмякшего в кресле, тошноту.

– Нет, спасибо, мисс Белл, – отозвался я, не поднимаясь и не переставая разглядывать шевелящиеся в длинных кадках дионеи. – Нет аппетита. Не то, что у них.

Мои хищники очень меня любили, настолько, что я не сомневался: едва почувствовав слабость, попытаются сожрать. Я сам вырастил их в два человеческих роста, по воле скуки и любопытства. Умные бессловесные растения приучились не только к насекомым, но и к сырому мясу, а я все еще называл их своими друзьями. Лоррейн с некоторой опаской глянула на них, вошла в комнату и остановилась возле моего кресла.

– Вам плохо? Плечо не загноилось? Хотите, посмотрю?

– Нет, все в порядке, – отозвался я.

Она бесцеремонно потрогала мой лоб.

– Кажется, не врете. Но знаете, в этой комнате слишком душно, чтобы долго здесь оставаться. Да и воняет…

– Мои красавцы любят тепло. – Я махнул в сторону ближайшей дионеи, тут же щелкнувшей одной из ловушек. – Их может продуть.

– Красавцы… а девочек нет?

Вопрос меня слегка развеселил, и я не преминул сообщить:

– Вообще понятия не имею, как отличить мальчика-растение от девочки-растения. Этих предпочитаю считать мужчинами. Столько женщин я бы не вынес. Хватает вас.

Лоррейн хмыкнула.

– Чувствую себя особенной. – Тут же она посерьезнела. – А вообще у вас есть вторая комната. Как вы… – она поежилась, – спите с ними в одном помещении?

– Просто, мисс Белл. Ложусь в кровать и сплю. Они мне дороги; это подарок от дяди и тети. Они путешественники-натуралисты, и они открыли этот подвид.

И они сочли завершение моей блестящей военной карьеры верным выбором. Лишь они.

– Окружаете себя немыми друзьями, – тихо сказала Лоррейн. – Голуби, растения…

– Кажется, мы с вами уже говорили о моем отношении к человеческому роду.

– А Артур?

– Что Артур?

– Он друг?

Подумав, я честно ответил:

– Он пользуется моим безграничным доверием, но уже нет. Мы разошлись слишком далеко, в значительной степени это моя вина. Да и в целом, мне кажется, дружить с врачами трудно: они сразу выбирают смыслом жизни беспокойство о вашем здоровье, не только физическом. Даже если меняют профессию, это остается. Вспомните того же… Ватсона, да?

Лоррейн слабо рассмеялась.

– Есть немного. Но это не худшая черта.

– Худшая для тех, кто не терпит чужих рук. – И, чтобы перевести тему, я сам спросил: – а у вас, мисс Белл, есть друзья, кроме констебля Соммерса?

Она покачала головой, разом помрачнев. После промедления она сказала:

– Была подруга. Она погибла. Несчастный случай. Она… довольно страшно умерла.

Мы замолчали. Я знал, что сочувствовать смерти – дело формальное, и догадывался, что Лоррейн в этом не нуждается. Я посмотрел снизу вверх и сразу отвел взгляд: глаза у мисс Белл слегка блестели. Наконец, вымученно улыбнувшись, она поправила волосы.

– Простите. А Дин ангел. Никогда не думала, что сдружусь с таким. Пожалуйста, не говорите, что он недалекий.

– Он не недалекий, – возразил я. – Просто полицейский, и этим все сказано.

Как ни странно, она не стала защищать приятеля сейчас. Просто покачала головой и внимательнее всмотрелась в мое лицо.

– Почему вы грустите?

– У меня все так, как надо. Не сомневайтесь. Но спасибо.

Лоррейн дотронулась до моей щеки холодными, грубыми для женщины пальцами.

– Не дергайтесь, просто проверяю, как ваша мордашка…

Она добавляла в кофе корицу, поэтому запах неотступно сопровождал ее вместе с запахами опиума или вишни. Впервые я ощутил эту странную смесь, целуя Лоррейн руку в доме Беллов, и сейчас неожиданно поймал себя на осознании: тяжелая сладкая волна успокаивает. Наркотик нашел меня, так или иначе. Я закрыл глаза и вновь услышал голос мисс Белл.

– Все же закажу поесть. Если захотите, можете выбраться из гнезда ближе к шести.

Она ушла. Как будто забрала с собой часть апатии этого вечера, оставив вместо него корицу и вишню.

Примерно так я начал по-настоящему к ней привыкать.

День первый. Альянс

[Лоррейн]

Графиня I. прибыла без слуг и в обычном кэбе, привезла коробку пирожных. Я приготовила для нее чай, для себя кофе, и мы сели в довольно тесной гостиной. Пожилая женщина, с большим удовольствием вытянув ноги, заговорщицки подмигнула.

– Когда же я увижу вашего супруга, мисс Белл?

– Моего… – я звонко уронила ложку на блюдце.

Она хмыкнула и пригубила чай из чашки.

– Да, девочка, по Лондону ходят слухи о женитьбе на вас мистера Нельсона. Должна отметить, вы всегда умели выбирать как преступления, так и мужчин. Этот род великолепен.

– Герберт Нельсон мне не супруг, – спешно ответила я. – Даже не сожитель в аморальном смысле этого слова. Просто обстоятельства сложились так, что я осталась без… – о матери вспоминать не хотелось, и я сказала иначе: – Захотелось сменить обстановку.

Графиня протянула морщинистую руку и похлопала меня по запястью.

– Не тревожьтесь, Лоррейн. Я, как и многие в свете, знаю о вашей размолвке с леди Белл. Просто хотелось узнать, будете ли вы искренни со мной. Простите мне эту дрянную привычку – проверять людей.

Я пожала плечами.

– Я редко что-то выдумываю, особенно в подобных вопросах.

– Славная позиция. – Она кивнула и придвинула мне коробку. – Ешьте, они вкусные и, уж поверьте, не отравлены. Купила у Розенбергера, там еще ничего не случалось. Угощайтесь.

Я взяла эклер и с некоторой опаской надкусила. Пирожные в последнее время превратились в самую рискованную пищу для лондонцев. Уже на протяжении пары недель в городских кондитерских таинственно умирали посетители. Полиция непрерывно обыскивала пекарни и заводы, но не находила ничего подозрительного. Партии сладостей поступали совершенно безопасными, но в течение дня где-нибудь обязательно оказывался смертельный сюрприз в виде стрихнина. Меня слегка удивляло, что полиция не обратилась за помощью ко мне или к «грозе преступного мира». Но там, казалось, забыли о нашем существовании; даже Дин давно не связывался со мной. Что говорить об Эгельманне…

Как оказалось, насчет последнего я заблуждалась: явившийся к концу чаепития Нельсон бросил передо мной на стол письмо со штампом Скотланд-Ярда.

– Эгельманн хочет нас видеть. В три. – Он перевел взгляд на графиню и поклонился. – Доброе утро, леди.

– Доброе утро, юноша, – протянула моя собеседница. Она окинула взглядом халат и растрепанные волосы сыщика. – Не ложились или проспали?

– Второе, – ответил он. – Как здоровье вашего попугая?

Секунду или две графиня смотрела на него, потом одобрительно кивнула.

– Молчите. Угадаю. Где-то в моих волосах перо Джеки? А на моей обуви грязь из Сити? Ближайшая ветеринарная больница там. Или мои руки пахнут мазью, которую попугаям втирают от облысения?

– Блистательно, ваша светлость, – улыбнулся Нельсон. – Но я увидел торчащую из вашего кармана визитку доктора Макферсона. Я сам лечу у него своих птиц. Как ваши дела?

– Неплохо. – Графиня I. продолжала благодушно улыбаться. – А ваши? Собираетесь поймать отравителя?

– Возможно, – отозвался Падальщик. – Но пока у нас другая проблема. Эгельманн.

– Молодой человек со скверным характером? – Графиня отпила чаю. – Я слышала, он сирота из Индии. С юности военный, а после какой-то крайне удачной карательной кампании его поставили резидентом в Агре. Там стало много сепаратистских настроений, а он неплохо навел порядок. Твердая рука.

– И тугие мозги, – пробормотала я, вспомнив встречу с новым начальником Скотланд-Ярда. – Интересно, что ему от нас нужно.

В глубине души я надеялась, что Эгельманн добыл сведения о сумасшедшей Леди и хочет поделиться. Но и то, и другое было маловероятно, а сама мысль о встрече – тошнотворна.

Графиня глянула на часы и засобиралась домой.

– Мне пора. Вечером званый ужин, за приготовлением которого надо проследить. Хотя бы чтобы не было пирожных! – Она поднялась и дружески потрясла мои руки. – Было приятно вас увидеть, надеюсь, из кабинета главы Скотланд-Ярда вы выйдете живой. – Она перевела взгляд на Нельсона. – Чего желаю и вам. И выньте голубиное перо из волос.

Графиня не любила, чтобы ее провожали, и я осталась на месте. Вскоре с улицы раздался цокот лошадиных копыт: кэб удалялся в сторону Кенсингтона.

– Моцарт? – Я подняла взгляд на Нельсона, протянула руку и вынула из его кудрей рыжее перо.

– Да, отправлял с ним письмо. – Падальщик уселся на место графини и взял пирожное; некоторое время скептично рассматривал его, потом понюхал и все же надкусил.

– Чаю? – вяло предложила я.

– Лучше кофе.

– Его нужно варить заново, а я ненавижу подходить к вашей плите лишний раз.

– Сварите над камином.

– Его нужно разжигать. Смиритесь и пейте чай. – Я налила ему из заварочного чайника и села. – А после встречи с Эгельманном понадобится что-то покрепче. Что он хочет?

– Он хочет, чтобы в Лондоне не осталось частных сыщиков, – устало отозвался Нельсон, придвигая к себе чашку. – Приглашает их в Скотланд-Ярд, ведет всякие разговоры… и в зависимости от этих разговоров не выдает лицензию.

– Вы хотели сказать «выдает или не выдает»?

– Я хотел сказать то, что сказал. Обычно не выдает. Из почти двухсот наших коллег ее получили пятнадцать. Поэтому, мисс Белл, вам повезло, что у вас есть другая работа.

– Полагаете, я разрешение не получу? – фыркнула я. – Не смешите. Скорее подобное может произойти с вами, учитывая, как вы вечно задираете нос.

– Не думаю, что ваш острый язык вдохновит Эгельманна больше, мисс Белл.

Я закатила глаза. Подобные перепалки стали уже обычным делом. Время покажет, кого Эгельманн выгонит, а может, обоих; ругаться с «великим сыщиком» было просто лень. Так что я мысленно пожелала ему если не отравиться, то подавиться, и стала допивать кофе.

* * *

В Скотланд-Ярде нас встретила гробовая тишина. Это было непривычно, стало почти жутко. Обычно, едва я заходила в здание, со всех сторон обрушивались звуки: полицейские из многочисленных отделов ходили, совещались, разговаривали. Падали документы, лаяли на псарне служебные собаки, кто-то двигал стулья и хлопал дверями, топал по лестницам, стучал форточками. Сейчас мне показалось, я попала куда-то, где все вымерли. Знавший меня дежурный констебль даже не начал обычной беседы, молча указал в сторону главной лестницы. Заметив недоуменный взгляд, он коротко пояснил:

– Индийский Тигр.

Падальщик, Волосатый Слон, теперь еще Тигр… почему мне везет на всякое зверье?

Поднимаясь на верхний этаж и идя по коридору, мы слышали из кабинетов только перешептывание, шуршание бумаги, щелканье печатных машинок. Нельсон шагал с невозмутимым видом, спрятав руки в карманы вылинявшей формы, и, казалось, не замечал ничего вокруг. Я чувствовала себя менее уверенно, поэтому сердилась. Еще хуже мне стало, когда навстречу вылетела всклокоченная Голдин Джонс – одна из моих коллег-леди, специалист по «деликатному» шантажу. Мы не были подругами, но особенно не конкурировали, и, едва взглянув на ее обычно безупречно накрашенное, а сейчас зареванное лицо, я протянула руку.

– Что?..

– Идиот! – рявкнула она и треснула по стене ногой. После этого она оттолкнула нас и решительно проследовала к лестнице.

Нельсон проводил ее взглядом, постучал и услужливо открыл передо мной дверь кабинета Эгельманна.

– Ну уж нет, если он швырнет топор, пусть попадет в вас.

Падальщик, хмыкнув, перешагнул порог первым.

С моего предыдущего визита здесь все изменилось. Прошлый шеф Скотланд-Ярда был склонен к излишествам: в его времена кабинет загромождали материалы многолетней давности, чучела убитых в Индии зверей, кресла, кадки с цветами. Пол покрывал ковер, стены украшали карты и картины. Сейчас все выглядело голым. Новый хозяин оставил только большую схему Лондона и некоторую часть собранной предшественником коллекции оружия. Паркет поскрипывал под ногами, сесть можно было лишь на два жестких стула, стоявших у массивного стола, где тоже царил порядок. Его нарушали только две стопки бумаг: одна, высокая, состояла из красных листов, а другая, тощая, – из бледно-зеленых.

Эгельманн стоял, упираясь ладонями в столешницу и глядя на нас поверх этих стопок. Действительно, тигр в засаде. Волосы у него были всклочены, лоб измазан чернилами, в глазах я не видела ничего хорошего. Кажется, новый начальник успешно разгреб старые завалы, выявил зарытые проблемы, и едва ли это улучшило его настроение. Иначе он не вытянул бы на свет старую инициативу о лицензировании частных сыщиков. Я уже догадывалась, что именно было в красной стопке, – отказные. Значит, в зеленой…

– Садитесь, мисс Белл, мистер Нельсон, – предложил Эгельманн.

Я опустилась на стул и тут же спросила:

– Были новости о Леди?

– О выдумке? – Он приподнял брови. – Нет, ничего. Как видите, у нас сейчас совершенно иные проблемы с… – он осекся, – впрочем, не важно, по крайней мере, сейчас. Итак. – Эгельманн с хрустом размял пальцы. – Как вы, вероятно, понимаете, я позвал вас с теми же целями, с какими приглашал всех детективов Лондона.

– То есть, чтобы развалить нашу систему? – не удержалась я. – И оставить этих людей без заработка?

Эгельманн вздохнул и взял в руки красный и зеленый листы, на которых я отчетливо увидела пустые графы. Некоторое время он созерцал их, потом ответил:

– Во-первых, мисс Белл, я не заметил никакой системы, пока изучал то, что вы называете частным сыском. Зато заметил множество мелких преступников, разгуливающих на свободе только из-за того, что кое-кто… – Едкий взгляд на меня, потом на Нельсона, – пользуется их информацией и закрывает глаза на… ерунду вроде карманных краж. Это скоро будет исправлено. Поймите, мисс. – Он чуть нахмурился. – Если бы ваша несуществующая система действительно была опорой и помощью Скотланд-Ярду, это исключило бы саму возможность существования людей, подобных Леди.

– Которая выдумка, – протянул Нельсон.

– Это уже другой разговор, и я не уверен, что он будет с вами.

Я насторожилась. Так-так, значит, Эгельманн не такой дурак, каким кажется. Он выискивает помощников, чтобы поймать эту странную женщину, если, конечно, она существует.

– Что касается заработков, – тем временем продолжил глава Скотланд-Ярда, – не будьте наивной. Большинство этих людей имеют другие профессии или, по крайней мере, достаточно образованны, чтобы не умереть с голоду. К тому же, – он усмехнулся, – я сократил часть некомпетентных полицейских. И жду пополнения из ваших рядов.

– Вы искренне полагаете, что кто-то из тех, кого вы оскорбили, вернется сюда зачем-либо, кроме как плюнуть вам в лицо? – саркастично поинтересовался Падальщик.

Эгельманн окинул его снисходительным взглядом.

– Сами увидите. Четырнадцать прошений о приеме у меня уже есть. Департаменту уголовных преступлений нужны свежие силы. Кстати, не желаете?

– Не желаю, – ответили мы нестройным дуэтом.

– Что ж. В общем-то, к вам у меня нет особых претензий. Кроме того, мисс Белл, что, если вы еще раз принесете опиум в ваше заведение, его закроют.

– Откуда вы…

Он хмыкнул: черта с два скажет, конечно же. Взяв зеленый лист, он размашисто вписал туда мое имя и грохнул печать.

– Выдохните. – Сверкнув глазами, Эгельманн принялся за второй лист и написал там имя Нельсона. – До поры до времени.

Мы переглянулись: все прошло слишком просто. Но, как выяснилось, мы ошиблись.

– Взамен моей лояльности вы должны попробовать разобраться со «сладким делом». Агенты не могут ничего обнаружить в кондитерских, один уже отравился сам. Дело принимает нешуточный оборот: вчера пострадала дочь графини Рочестер, если вам о чем-то говорит это имя.

Имя говорило мне о многом. Восьмилетняя Кити Рочестер не только принадлежала к семье одного из членов Парламента, но и прославилась как виртуозная скрипачка. Она и играла, и сочиняла музыку. Кити выступала в крупных музыкальных академиях, поражая воображение профессоров, и удостоилась в «Дэйли Ньюс» титула «новый Моцарт». Титула, который, возможно, чуть ее не убил.

– Что вы предлагаете? – Нельсон, прищурившись, взглянул в окно. – Нет гарантии, что мы справимся.

– Постарайтесь.

Это был опасный вопрос, но я его задала:

– Она стоит за этим? Вы получали новые карточки или письма?

– Да, – помедлив, ответил Эгельманн. – То есть не я, а владельцы кондитерских. Обычно за день до того, как кто-то в их заведении умрет. Вначале это воспринимали как розыгрыш, теперь уже серьезно. Некоторые не открывали заведения в «назначенный» день, но тогда отравления происходили на следующий.

– Устраивали облавы?

– Устраивали. И предварительные обыски помещений, включая складские. Ничего.

– Интересно… – произнес Нельсон. – Еще что-то о ней?

Я ожидала, что Эгельманн уйдет от ответа, но он неожиданно кивнул.

– Целый ящик дел, раскрытых и не раскрытых за последний год. Все объединяет две детали: оставленные на месте преступления красные карточки с вензелем и то, что подозреваемые по делу либо гибли, либо исчезали.

– Позволите взглянуть?

Он кивнул снова и ответил вполне миролюбиво:

– После «сладкого» дела выпишу допуск в архив. Буду рад получить какие-нибудь ответы, пока же надеюсь на помощь. Происходящее чревато массовой паникой. Это все.

Разговор был вроде бы окончен. Я кивнула и поднялась.

– В таком случае…

– Еще вопрос, – неожиданно спохватившись, перебил Эгельманн. – Мисс Белл, если не затруднит, сообщите адрес мистера Сальваторе.

Я удивленно подняла брови.

– Знаете, кто и что носит в «Белую лошадь», и не можете узнать адрес своего собственного сотрудника?

– Я могу узнать его из картотеки, но так выйдет быстрее, – с некоторым раздражением пояснил он.

– Зачем он вам? – невинно уточнила я.

– Не ваше дело. – Его раздражение как будто усилилось. – Проконсультироваться по поводу яда.

– Какого же?

– Средства от любопытных сыщиков. Можно их травить как крыс, или надо другое?

– Мило. – Решив выяснить причины такого любопытства позже, я взяла со стола ручку и лист бумаги. – Я запишу. Думаю, вам не помешает извиниться.

Недавно я вырвала у скрытного Артура рассказ о первой встрече с Эгельманном и теперь была настроена к последнему крайне прохладно. Есть что-то особенно низкое в неблагодарных людях, к тому же история казалась весьма мутной. Именно поэтому я жалела, что связала себя обязательствами фактически работать на Эгельманна.

– Я больше не стану извиняться, – прорычал шеф Скотланд-Ярда.

– Ваше дело. – Я протянула ему адрес. – Можем идти?

– Не забудьте взять у секретаря материалы.

Он снова опустился в кресло и нервным нетерпеливым жестом отодвинул листы в сторону. Сейчас я отчетливо видела, что лицо у него осунувшееся и встревоженное. Было ли это связано с выволочкой из-за Кити Рочестер или с чем-то другим, я не знала и неожиданно для самой себя спросила:

– Как думаете, зачем ей кондитеры?

Он страдальчески скривился и потер заросший подбородок.

– Будь у меня ответ, я не нанял бы вас.

Мы покинули Скотланд-Ярд, и я снова поразилась царившей здесь мертвой тишине. Слишком похоже на затишье перед большой бурей. Или на… игру в прятки?