Текст книги "Иди на мой голос"

Автор книги: Эл Ригби

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 31 страниц)

– Хорошо делать, господин. Простить если что.

Я сухо кивнул и покинул притон. С третьей попытки удалось поймать кэб; вскоре я уже смотрел в окно на удаляющуюся реку. Голова Лоррейн покоилась на моих коленях, иногда я убирал спутанные волосы с ее лица. Мне хотелось верить, что наркотик уже не действует и она просто спит. По крайней мере, она не кричала и – это главное – дышала. Я прижался к стеклу виском. Определенно, мне пора было делать что-то. Иначе из притонов скоро придется вытаскивать меня.

Я вспомнил, как мы впервые встретились – у тела ее сестры. Можно представить более располагающее к знакомству место? Если подумать, все наши встречи происходили при мерзких обстоятельствах. И почти всегда я говорил то, что не говорят леди. Подозреваемая. Помеха. Противник. Напарник. Теперь… что-то, чего я не понимал. Что-то с запахом корицы, вишневого табака, опиума. Опиума, доводящего до тошноты. Несущего смерть.

Лори. Нелепое имя. Оно шло ей больше, чем Лоррейн. Живое. Легкое. Как след солнечного луча.

– Лори… – тихо произнес я.

В ледяном кэбе, в снегу не хватало солнца. Идите же. Идите на мой голос.

– Нельсон?..

Она шевельнулась. Приподняла голову, вцепилась мне в руку, цветасто выругалась.

– Какого черта, куда вы меня тащите?

Голос звучал глухо и хрипло. Определенно… солнечный луч проснулся не в лучшем расположении духа. И все-таки я улыбнулся вполне искренне.

– Живы.

– Конечно, я жива. – Она попыталась сесть, но упала назад. – Что могло со мной случиться?

– Учитывая, сколько вы выкурили?

– Три-четыре трубки, не больше. И я не собиралась возвращаться, вы…

Она осеклась. По остекленевшему взгляду я понял: что-то вспомнила. Подняв руку, потрогала шею, на которой темнел багровый, кровоточащий след. Не просто след. Рисунок. Скрипичный ключ.

– Она…

– Навещала вас. Да?

Теперь я старательно смотрел только в окно. Я ждал любого всплеска чувств: слезы, проклятья, новые отрицания. Но Лоррейн ответила ровно:

– Да. Я видела ее. Правда, еще я видела привидение или что-то вроде того, так что, может, я просто…

Я повернулся к ней. Продолжение угадывалось без труда.

– Нет. Знаете, сейчас в Лондоне столько чертовщины, что я не удивлен. Не бойтесь, я не скажу, что вы… – я пересилил себя, – наркоманка. Я больше никогда этого не скажу, Лори. Обещаю. Я был не прав.

Мы неотрывно смотрели друг на друга. Ее ресницы слабо дрогнули.

– Как вы назвали меня?

Я молчал. Она все-таки села, внимательно всматриваясь в мое лицо.

– Повторите?..

Слишком близко. Может, опиум, которым я надышался, давал о себе знать, но я только безмолвно, как околдованный, смотрел на ее сухие губы. И наконец, вместо того чтобы отодвинуться, просто закрыл глаза и повторил: «Лори».

Пальцы сжали мою руку. Погладили запястье, забираясь под манжету рубашки.

– Почему вы поехали за мной?

– Я виноват.

– Вас никогда это не волновало.

– Я боялся за вас.

Ее голос тут же обжег легкой насмешкой:

– Что я, как истинная наркоманка, да еще женщина, могла наделать глупостей?

Я посмотрел на наши руки. Большим пальцем она гладила мою ладонь.

– Что вы могли пострадать, – твердо ответил я. – Я не должен был оставлять вас с этой правдой наедине. Я…

Она покачала головой и выпустила меня; отодвинувшись и закутавшись, прислонилась к спинке сидения.

– Но это моя правда. Я ее заслужила. И я выдержу.

Мне нечего было ответить, каждый сам выбирает свою битву. Некоторое время мы молчали, потом она с тяжелым вздохом произнесла:

– Я верила ей как себе. Она верила мне. Неужели она сошла с ума, Нельсон? Почему?

– Про многих сумасшедших можно сказать, что причина их безумия понятна?

– Почти ни про одного…

Стучали по мостовой лошадиные копыта, проплывали мимо блеклые постройки, падал снег, лепясь к стеклу. Лоррейн устало прикрыла глаза и замолчала.

Вскоре кэб остановился у нашего дома, и, открыв дверцу, я помог ей выбраться. Ее шатало; она опиралась на меня. На лестнице она покачнулась, и я снова хотел подхватить ее на руки, но она запротестовала. Дверь открылась. На крыльцо вышла Пэтти-Энн. Морщась от промозглого ветра, она пропустила нас в коридор и снова повернула защелку. В свете газового светильника она смотрела то на меня, то на Лоррейн и молчала. Выражение обиды так и не исчезло из ее глаз. Я тихо сказал:

– Извини, Пэтти. Ты… и так слишком много потеряла. Давай не будем терять хотя бы друг друга.

Ее розовые пухлые губы дрогнули.

– Ничего, братец. Я никогда не забываю о том, что ты лошадиная задница.

Она улыбнулась и, развернувшись, снова направилась к лестнице.

[Лоррейн]

Пошатываясь, я добрела до гостиной и опустилась в кресло, склонила голову, позволяя волосам упасть на лицо. Тошнило, голова раскалывалась. Руки и ноги были ледяными, настолько, что онемели пальцы. Я молча прислушивалась к шагам. Падальщик ходил по гостиной: задергивал гардины, зажигал свет. Он не заговаривал со мной, а я по-прежнему ощущала ком в горле. Никогда еще я не чувствовала себя такой дурой. Хотя мой мир ведь рухнул, может, мне и простительно.

– Если бы Кристоф не уехал, ничего бы не случилось. – Это был мой собственный голос, сиплый и несчастный. – Она вышла бы за него, родила, может, стала бы членом Парламента как мать, и…

Зачем все это? Из глаз потекли слезы. Я мотнула головой, еще сильнее занавешивая лицо спутанными, грязными волосами.

– Мисс Белл.

Падальщик опустился на колени напротив меня, отвел насколько прядей в сторону, и я увидела его глаза. Без колючей насмешки, обеспокоенные, внимательные. Близко. Очень близко. Я торопливо отстранилась.

– Извините. Я жалкая дохлятина, да?

– Дохлятина?.. Нет. – На губах появилась странная, тоже очень усталая улыбка. – Идите спать. Завтра поговорим.

– Кажется, я выспалась на всю жизнь.

Нельсон покачал головой, по-прежнему не сводя с меня взгляда.

– Что вам снилось?

Я могла быть честной – с ним и с собой.

– Ничего хорошего. Что ж… пойду наверх.

– Доброй ночи. – Он поднялся и быстро отступил к камину.

Шатаясь, я побрела в коридор, к лестнице. Поднимаясь по ней, я смотрела на украшающие стены картины. Странно, никогда не обращала на них внимания, а ведь чего здесь только не было. Сосновый лес, египетские гробницы, парадные портреты Наполеона и его маршалов на фоне Парижа, венецианский вид – лодки, канал, мосты. Каждая картина казалась маленьким миром, куда можно проникнуть. А у меня был только серый город.

Первое, что я сделала, – вымыла волосы и смыла запах притона. Позволила потокам воды вернуть телу хотя бы подобие жизни. В комнате я постояла перед зеркалом, изучая саднящий след на шее, – силуэт ключа проступил особенно отчетливо. Я глубоко вздохнула и отошла. Уснуть я так и не смогла. Думала о Фелис.

Слабая улыбка, нервные пальцы, пронзительные глаза, в которых нередко появлялось загнанное выражение. Оно исчезало, когда моя бедная подруга была рядом лишь с одним человеком. Тоска по нему тоже всколыхнулась в сердце. Где наш Кристоф? Жив ли? Почему оставил нас? Эта свадьба была бы лучшим у Фелис в жизни… и в жизни у него. Я улыбалась, уходя в воспоминания глубже, ища то, что совсем забыла за эти восемь лет.

Кристоф был уморительно серьезным. С самого начала, в свои двенадцать, всегда оставался джентльменом. Ему было не до каверз, на которые так горазды мальчишки. Сдержанность и обаяние заставляли даже девушек из старших классов обращать на него внимание. Он и выглядел старше нас с Фелис, казалось, ему уже лет четырнадцать. Таким он запомнился мне навсегда – ребенком, мастерски играющим взрослого. Всегда аккуратно причесан, всегда улыбается, застегнут на все пуговицы. Носит цилиндр и – что было для Блумфилда редким – начищенные дорогие ботинки с широкими и высокими, дюйма в три-четыре, каблуками. На таких устоит не всякая дама. Обувь делалась по специальному заказу. Почему? Причину я поняла быстро: только это позволяло Кристофу быть выше долговязой Фелис; он стеснялся роста. Когда он был на этих своих лошадиных копытах-каблуках, я ему доставала до плеча. Правда уже к четырнадцати я неожиданно сильно вытянулась. Переросла обоих своих друзей, став самым настоящим слоненком.

Кристоф же, хотя в мистере О’Брайне было никак не меньше шести футов, рос медленно. Но какого бы роста он ни был, его любили. Первые полгода я переживала, что он выбрал не меня, но печаль прошла с влюбленностью в какого-то учителя. Я примирилась. Меня никогда не предпочитали другим. Почти.

Мысли вернулись к сегодняшнему дню, точнее к человеку, который был неуловимо похож на Кристофа. Гроза преступного мира. Падальщик. В нем все было неправильно: самодовольство, острый как бритва ум, дурацкая привычка хватать за плечо, когда взбредет в голову что-то сказать. Не было ничего, что хоть немного бы мне в нем нравилось. Он злил, не прилагая к этому особых усилий; раздражать и презирать весь окружающий мир было, казалось, его жизненным кредо. А сейчас я вспоминала, как он нес меня на руках и гладил по волосам. То, что его отчужденность вдруг сменялась заботой, почти нежностью, меня поражало. Его умение любить было погребено под логикой и сарказмом, как цветы под снегом. Вспоминая рассказы о Холмсе… да, Шерлок тоже был таким, только нежности в нем было еще меньше. Хотя откуда я знаю? К кому ему ее проявлять, не к Ватсону же?

А забавно: по-настоящему меня всегда тянуло только к холодным людям, что на страницах книг, что в жизни. Холодным был Артур, и Фелис, и Кристоф. Падальщик – тоже. Я чувствовала себя настоящей дурой, перебирая воспоминания и раз за разом возвращаясь к затхлому воздуху грязной комнаты, призраку у распахнутого окна и…

«Идите на мой голос».

Моя попытка вырваться провалилась – так тому и быть. Что бы я ни говорила, мне хорошо в этом доме. Где в круглом чердачном окне светится витраж, а под крышей живут двенадцать голубей. Где каждое утро мы с Нельсоном сидим друг против друга за столом и читаем одни и те же колонки в одних и тех же газетах. Стараемся не встречаться взглядами и все равно иногда смотрим – он на меня, я на него. Настороженно – только бы напротив не перехватили взгляд.

В дверь постучали.

– Войдите, – крикнула я, не поднимаясь.

Наверняка Пэтти, узнать, жива ли я и не нужна ли помощь. Но вместо нее в комнату вошел Падальщик. Он держал спину прямо, как всегда. Совсем как Артур. Наверное, Легион во всех укоренял эту беспощадную привычку – не сгибаться.

– Не вставайте. – Он оглядел меня. – Я просто хотел убедиться, что вы в порядке.

Ну ку́рите снова. Не выбросились из окна. Наверняка что-то такое… Да плевать.

– Мне лучше. – Я улыбнулась. – А вы? Почему не спите?

Он приблизился и остановился рядом, потом опустился на край кровати.

– Иногда я не сплю по несколько дней. Особенно когда думаю.

– И о чем же вы сейчас думаете? О… – с некоторым усилием я выдавила: – Фелис? Простите, сейчас я не могу ничего рассказывать, мне нужно…

Он неожиданно покачал головой и прервал меня:

– Обещайте.

– Предать ее? – прервала в свою очередь я, горько усмехаясь. – Обещаю. Уже нет выбора.

Я успела заметить: на секунду его кулаки сжались.

– Говорите лишь о ней. Не слушаете меня.

Но в голосе не было ожидаемой желчи. Наклонившись, сыщик протянул руку. Когда она сжала мою, я вздрогнула, но не шевельнулась.

– Обещайте больше не сбегать вот так. В притоны. И в кошмары.

Я всмотрелась в его глаза, пытаясь понять, насколько серьезен этот тон. Может быть, Падальщик ударился обо что-нибудь? Или выпил? Я покачала головой.

– Вы странный. Не хотите больше избавиться от меня?

– Лори. Заткнитесь сейчас же. Или я вас убью.

Я вздрогнула. Не от нелепой угрозы, произнесенной почти ласковым голосом, на такие угрозы оба мы были горазды. Нет… другое. Лори.

Ты можешь носить имя, которое будет казаться тебе самым простым и незамысловатым. Но однажды ты встретишь того, у кого оно прозвучит иначе. Зовом. Глухим криком. Заклинанием. На губах Падальщика «Лори» звучало чем-то чужим. Новым. Странным. Именем из холодного параллельного мира, в котором он существовал отдельно от меня. И, видя его глаза, я не была уверена, что хочу это изменить.

– Нельсон?

Пальцы скользнули по моему локтю и остановились на плече.

– Боитесь меня, мисс Белл?

– Такого – боюсь, – призналась я, отворачивая голову.

– А я боюсь вас.

Зажмурившись, я почувствовала, как он взял меня за подбородок и снова повернул лицо к себе, касаясь большим пальцем скулы. Вздохнуть не получилось. Я безмолвно поддалась, позволяя снова меня подхватить, осторожно обнять, сжать пальцы – и опустить обратно. Теперь его дыхание было совсем близко. Я открыла глаза и дотронулась до впалой щеки.

– Сердитесь на меня? – тихо спросил он.

– Нет. Но это сейчас.

– Тогда разрешите мне…

– Идите на мой голос.

Я улыбнулась. Наклонившись, он коснулся губами моих губ. Неуверенно, может, боясь, что я немедленно вырвусь, а может, что попытаюсь его стукнуть. Я не двигалась. Не решалась обнять, не решалась ответить. Он отстранился.

– Простите. Это было лишним.

Я провела по его волосам. Черным, вьющимся, мягкие, как мех какого-то хищного животного, которое – раненое и усталое – зачем-то ластилось ко мне, другому раненому зверю. Что будет, когда оно очнется и наберется сил? Когда поймет, что сделало? Когда никакая ласка ему снова не понадобится? Впрочем… плевать. Сейчас – плевать.

Мой мир рухнул. На его развалинах я вольна делать что угодно. Говорить с призраками. Курить крепкий вишневый табак. Целоваться.

– Не было. – Я опустила руку и прислонила к его груди. – У вас сердце бьется…

– Раньше не билось? – Он улыбнулся.

– Может, и билось. Но, скорее всего, вы только что где-то его купили.

Он тихо рассмеялся, я рассмеялась в ответ. Сжала пальцами воротник и, вновь приподняв голову, сама прижалась к губам Падальщика. Пальцы коснулись моих волос, и я наконец обняла его, расслабленно откидываясь назад. Пары опия еще не выветрились из моей головы. Когда он ответил на поцелуй, комната пропала.

Мы были на тихой лондонской улице, под проливным дождем. Даже этот дождь не мог заставить нас отстраниться друг от друга. В стороне, разрезая серость и синеву непогоды, светилось круглое витражное окно нашего чердака.

Интерлюдия первая. Скрипка и дьявол

«– Не люблю осень. И зиму тоже. А вы?

– Везде своя красота. Хотя в Венеции время странно течет, трудно сказать, где весна, а где осень. С осенью мы иногда в ссоре, потому что осенью часто болеет Терезия.

– У нее слабое здоровье?

– Скорее она летняя душа.

– А вы?

– Я тоже, пожалуй; люблю солнце. Дома его было много.

– А я – душа весенняя. Что может быть лучше весны?

В парке тихо. Летят листья. Он сидит на краю скамьи и понуро ворошит башмаками те, которые сбиваются в стайки. Пора первой его любви – легкое лето – тоже сменилась осенью. Я знаю, что Констанц недовольна его нынешним положением: отсутствием серьезных музыкальных заказов и постоянной должности, количеством времени, проводимого с друзьями, тем, что ему не слишком дается учительство – неусидчивая натура просто не позволяет проявлять надлежащую строгость. А сколько хорошеньких певиц, влюбленных в него… Констанц уже не раз поднимала об этом разговоры. Каждый перетекал в бурную – поистине итальянскую – ссору и заканчивался таким же бурным примирением. И все же я могу представить, насколько это мучает душу.

– Сил нет в этой хмари! Расскажите мне какую-нибудь историю.

– Обо мне?

Я не выказываю удивления просьбой. Вероятно, Моцарт просто хочет отвлечься на что-то постороннее. Правда, я скверный рассказчик, тем более скверный утешитель. Я глубоко задумываюсь, услышав: „О вас“.

– Что вы хотели бы послушать?

– Не о музыке. Может, о вашем брате и сестрах? Я как-то видел в вашем доме чудесный семейный портрет, миниатюру. Вы все были так похожи.

– Пожалуй… все это говорили.

– Любили ваших сестер?

Здесь лучше быть честным, тем более, честность его насмешит.

– Они жаловались отцу, когда я воровал сахар. А я часто воровал сахар. Вы уже могли заметить, что я неравнодушен к сладкому.

– И это заставляет подозревать вас в некоем колдовстве.

Слова сопровождает приглушенный смешок в кулак, и теперь я не на шутку заинтригован.

– Почему же?

– Вы любите пирожные и конфеты, но на вас все еще застегивается жилет.

И он смеется громче. Я улыбаюсь в ответ, пожав плечами.

– Вставать спозаранку, ходить пешком и выбираться на свежий воздух – к Дунаю или в парки… вряд ли это колдовство. Да и быть дирижером не просто. Возвращаясь к вашему вопросу, сестер я любил, но совсем не так сильно, как любил Франческо.

И я рассказываю ему. Рассказываю, одновременно вспоминая и благодаря Господа за то, что не потерял способность помнить. Образы летят перед глазами, каждый заточен в цветной осколок. Как-то Моцарт сказал, что воспоминания похожи на цветные витражи. Правда, в другой раз он назвал воспоминания „отвратительной грязью на башмаках настоящего“. Но первое запомнилось мне больше.

Мой брат был талантливее меня. Впрочем, возможно, так кажется мне сейчас, когда его талант безнадежно зарыт в землю, потому что он полностью посвятил себя семье и только семье, закостенев в провинции. Тогда, после смерти отца и матери, он остался единственной моей опорой. А как я мечтал на него походить…

Франческо. Даже от имени веяло чем-то чародейским, в нем плескалось солнце и шелестела листва. Более всего из инструментов мой брат любил скрипку, и у него был лучший из возможных учителей. Сам Джузеппе Тартини, слава о котором гремела далеко за пределами Италии. То был крепкий темноглазый старик; мне случилось лишь однажды видеть его в обществе брата, и он поразил тогда мое детское воображение. Прежде всего – тем, как виртуозно владел техникой левой руки, и также – самой природой звуков, что срывал со струн его смычок. Необыкновенная музыка… об этом человеке не случайно судачили, будто он продал душу дьяволу. Иным кажется, дьявол понимает что-то в талантах и способен дарить их столь же щедро, сколь и Бог. Я сомневался в подобном богохульстве, даже будучи несмышленым мальчишкой, сомневаюсь поныне. Может, поэтому старик Тартини меня не напугал. Правда, позже брат запретил мне приходить, когда учитель с ним. Иногда мне кажется, Франческо как раз верил суевериям. Может, даже подозревал, что учится у самого дьявола.

Так или иначе… брат любил старика и перенял от него все, что только возможно было. И уже именно с Франческо я овладевал скрипкой. Ученик дьявола был моим учителем.

Он оставался со мной, после того как умерла ослабленная многочисленными родами мать, после того как вскоре за ней последовал отец. Франческо вел меня, долгое время именно с ним я нес все тяготы сиротской жизни. Я сам тянулся к нему, как к единственному, кто в полной мере поддерживал и укреплял мои музыкальные мечтания. За время нашего сиротства я неоднократно пробовал себя в сочинительстве, прежде всего, – равняясь на него. Его произведения вдохновляли меня как ничто другое. Одно из его детищ того холодного времени, симфония „Морской шторм“, – до сих пор особенно дорого мне, и первая партитура путешествует со мной, куда бы я ни направился.

– Куда же он исчез позже?

Я вижу, что Моцарт оживился. Слушает с любопытством, по-птичьи наклонив голову к плечу. И мне приходится закончить скучным:

– Он женился на доброй, но простой девушке, завел семью и ныне вполне счастлив. Кажется, его утомили его собственные мечты, да и преграды, с которыми мы сталкивались, были слишком тяжелы. Но для меня он такого не хотел. Меня приютили давние друзья отца, славные венецианские дворяне. Уже в их доме со мной познакомился герр Гассман. Дальше вам все известно: он стал основательно заниматься со мной, увез в Вену, представил ко двору. Я звал брата приехать, но наши пути окончательно разошлись. Впрочем, это обычное дело.

– Мне казалось, тяготы должны сплачивать как ничто другое.

– Тяготы иногда как ничто другое отдаляют. Особенно когда заканчиваются и наступает время жить.

Точно размывая мои слова, начинается дождь. Разговор мы продолжаем в беседке, и постепенно он смещается на предметы более ближние. Моя супруга, его супруга. Мои дети, его новые сочинения. Кажется, мы говорим мало. Но я снова возвращаюсь домой поздно. И я остро слышу этот дождь».

Интерлюдия вторая. Двое

Она

Железные носы виднелись из-под бутафорской деревянной обшивки: блестели, в своей стройной грации резали спертый воздух. Любуясь, она шагала медленно, возле некоторых гондол даже останавливалась. Она была более чем довольна: вскоре можно начать. Если, конечно, лодки взлетят, ведь их пока не испытывали. Впрочем… взлетят, на этот раз взлетят.

Большой корабль еще не был готов. Гладя металлический бок, она подумала о том, что так же нежно коневод гладит новорожденного жеребенка. Тут же она скривилась от этой мысли. Животные. Дрянь. Брезгливость осталась еще с детства, когда мать держала отвратительную, мелкую, постоянно тявкающую собачонку. Хорошо, что псина утонула в усадебном пруду. Хорошо… Противным был и звук лая, и блеск глаз-бусинок, и светлая шерсть, остающаяся на всех поверхностях в доме.

– Расчеты ведь верны, правда?

Темноволосый мужчина кивнул. Он никогда не смотрел ей в глаза, предпочитал созерцать покрытый опилками пол под ногами или пол особняка, где его держали. Не так. Особняков. Вернулась в Лондон она только сейчас, когда пришло время. Она даже не сообщила пленнику, в каком городе он на протяжении нескольких лет тщетно чертил и конструировал уменьшенные модели того, что требовалось, пока не получил нужный результат. По крайней мере, для него было бы лучше, чтобы результат оказался нужным.

– Прекрасно. – Она улыбнулась. – Работайте, утром вас отвезут отдыхать.

Она развернулась и начала мысленно считать, ожидая. Раз…

– Когда вы отпустите меня?

Она оглянулась. Он прожигал ее горящим, злым, тоскливым взглядом. Большой загнанный пес, может, даже зверюга покрупнее. Она улыбнулась шире. Опять животные. Мерзость.

– Скоро, мой дорогой друг. Как только мы взлетим, можете отправляться домой, если ваш дом еще будет стоять. Кстати, возможно, компанию в небе вам даже составит сын…

Впервые после подобных слов изобретатель бросился на нее, но это было давно. Теперь рубцы на лице и руках напоминали ему, что не стоит этого делать. Сипаи стояли на страже – скрытые в тени, безмолвно подчинялись малейшему жесту. Да, она предпочитала иметь рядом людей, в этой стране бессловесных, и лишь горстку европейцев, управлявших делами – разными, начиная с мелких шаек, заканчивая клубом и индийскими повстанцами.

Правда, с последними стало особенно трудно, с тех пор как спятил и сбежал итальянец. О, как ей не терпелось получить флот и наконец перестать делать вид, будто освободительное движение хоть как-то ее волнует. Больше всего на свете она сама хотела уничтожить грязных мятежников, избалованных слезливой добротой Джулиана, чертова Байрона нового времени. Но сейчас не могла: дернись она не в ту сторону, – сипаи отвернутся. А изнеженные ипохондрики из клуба мало годились в качестве рабочей силы.

– До свиданья. – Присев в шутливом реверансе, она покинула помещение и вышла к личной воздушной гондоле, ничем не отличавшейся от обычных, городских.

Путь был недолгим. Вскоре она оставила лодку, кивком дав понять незримой страже, что все в порядке. Две тени отделились от стены и отправились сменяться. Прежде чем отворить дверь, она проводила их глазами. Она не опасалась нападений, но вечером несколько сипаев всегда находились близ дома, на случай если мем-саиб[42]42
  Мем-саиб – почтительное обращение к европейской женщине в Индии.


[Закрыть] что-то потребуется. Впрочем, сейчас такой необходимости не было.

В гостиной она устало опустилась в кресло. Ей сразу стало холодно: камин не горел. Сипаи не имели права пересекать порог дома, прислуги она не держала. Топить нужно было самой, но вместо этого она сидела, вытянув ноги и глядя на тусклый газовый светильник. Голова опустела. От хорошего настроения ничего не осталось. Кажется, она устала.

Протянув руку к столику, она взяла стопку альбомных листов. Рисовать не хотелось; она просто стала просматривать набросок за наброском. Греческие боги, лондонцы, сипаи из стражи, корабли… Портрет: темные завитки волос, хитрый и одновременно ласковый взгляд, взгляд «поймай-меня». Другой лист – тот же портрет в профиль, в углу – зарисовка, где он на лесенке, пытается водрузить книгу на полку. Еще несколько на третьей странице: целует руку, бежит за дядей по улице, держит музыкальную шкатулку…

Какого черта она не выбросила их? Какого черта рука тянется к карандашу, закончить последний набросок? Какого? Сколько лет позади, сколько постелей, сколько крови?

Она отшвырнула листы. Прикрыла руками лицо, позволив волосам упасть на лоб. Много прошло, много. Но она все еще плакала. И помнила: в цветочном городе, на верхнем жилом этаже книжной лавки, всегда уютно горел огонек в камине.

Он

Бессонница давно сопровождала его точно так же, как туман сопровождает улицы. Эти ночи он даже полюбил: в темное время лучше думалось. И не надо огня, не надо…

В гулкой холодной тишине он склонился над столом. Перед ним был лист бумаги, строчки ложились легко и ровно. Как и каждый раз, он надеялся, что не впустую. У него не было адреса, но он не мог иначе.

Он обмакнул в чернильницу потрепанное перо. Наверное, когда-то оно было белоснежным, теперь об этом можно было лишь догадываться. И все же, касаясь именно этого пера, а не бездушного американского «паркера», он испытывал безотчетно приятное подобие надежды. Теперь он даже имел на нее право. Мысли он улыбнулся, но тут же улыбка погасла. Будущее… его не было. Совершенно точно не было, и тем труднее оказалось свыкнуться с возможной победой. Он ведь ничего не получит. Даже если победит.

Родная,

я задержался в пути, но, может, ты ждешь или хотя бы помнишь. Обстоятельства, заставившие меня покинуть тебя, неодолимы, но, клянусь, я боролся до конца. Борюсь и теперь, хотя уже почти опустил руки. Я устал. Мне не хватает тебя.

Было глупо уезжать. Наверняка ты решила, что я отступился, узнав, в какую беду ты попала и чем поплатилась. Нет, милая, я люблю тебя даже сильнее, чем раньше. Кроме тебя у меня нет никого. Все, что обрел, я отдам за строчку твоего ответа.

Я мечтал соединить порванную нить спустя почти сто лет, но дело вовсе не в этом. Даже не будь мы теми, кто мы есть, мы предназначены друг другу. Ты прекрасна, слышишь? Каждый твой шрам. Если бы и ты могла принять меня таким, какой я есть, но… ты не сможешь. Увидев, – отпрянешь, сочтя меня призраком. Чудовищем, вставшим из мертвых и лишь по недоразумению не источающим запах гниения. Все равно. Я готов звать тебя, пока не охрипну. Но ты не придешь.

Я сам найду тебя. Я обязательно тебя найду.

Твой

Не перечитывая, он аккуратно сложил письмо в журавлика и, пройдя к камину, бросил в огонь. Довольное подачкой пламя вспыхнуло особенно ярко. Он покинул кабинет.

Был нелегкий день, он устал. Когда в просторной столовой пожилая леди, улыбаясь, разлила по чашкам чай, он не сдержал улыбки. У него никогда не было бабушки… надо же обзавестись на старости лет! Он сел, оправил волосы, но тут же уронил на руки голову. Сухая рука погладила его по макушке.

– Пей. На улице отвратительная погода.

Он благодарно придвинул чашку к себе. Чай пах мелиссой и шиповником.

– Спасибо. Узнали что-нибудь?

Она покачала головой.

– И где она может прятаться, да еще и прятать… – она осеклась, – а ты уверен? Это ведь говорит она сама. Она может врать, чтобы все запаниковали.

– Нет. – Он вздохнул. – Она никогда не врет. Поэтому ее и не могут поймать.

– Смогут рано или поздно. Кстати! – Секунды две леди колебалась, но продолжила: – Никогда не слышала твоей игры. Что предпочитаешь, скрипку, фортепиано или…

– Ничего. Никогда. Не замечали, как созвучны «игра» и «боль»? Забавно, правда?..

– Ох, милый… – и она сразу замолчала, будто съежилась, еще постарев.

Он грустно улыбнулся и покачал головой. Сладковатый чай обжег горло.