Текст книги "Иди на мой голос"

Автор книги: Эл Ригби

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 31 страниц)

Ночь

[Падальщик]

В коридоре я надеялся услышать два женских голоса, пусть бы даже они ругали меня на чем свет стоит. Я почти молился об этом, но не услышал ничего. Когда я показался на пороге кухни, Пэтти-Энн, сидевшая с чашкой чая, подняла красные, встревоженные глаза.

– Где Лоррейн?

Не вернулась. Я тяжело оперся о дверной косяк. Сестра смотрела на меня, теперь я заметил, что у нее дрожат руки. Я знал, что в нее сегодня стреляли и что виноват я, – потому что бросил их с Лоррейн ради похода в «Три пенни». А ведь Розенбергер предупреждал меня…

С некоторым усилием я произнес:

– Я думал, она с тобой.

Ложь. Пэтти-Энн покачала головой и поднялась.

– Она была с Эгельманном. Ты ее видел?

– Видел. Она от меня ушла.

– Куда?

– Не знаю.

– Почему?

Вопрос уже был задан громче. Сестра сделала ко мне несколько шагов. Я молчал.

– Что ты ей сказал?

Она схватила меня за плечи; для этого ей пришлось встать на носки и поднять руки, ведь она едва доставала мне до середины груди.

– Говори!

– С чего ты взяла, что я что-то ей сказал?

– С того, – прошипела она, – что знаю тебя. Вот только не знала, что ты такой трус, братец!

Трус.

– Закрой рот, – огрызнулся я. – Я сказал то, что должен был. Назвал ей имя преступницы, ей это не понравилось, потому что преступница – близкий ей человек.

Пэтти прикрыла рот и отступила, медленно покачала головой.

– Есть доказательства?

– Пока нет, но…

Пэтти отвернулась и тихо произнесла:

– Когда я выходила замуж впервые, ты назвал моего жениха будущим убийцей. Он им стал. Второго назвал жуликом – он им стал. Про Фло ты сказал, что он сумасшедший, и он сошел с ума. Тебе пора научиться молчать. Ты всем приносишь одни несчастья.

Мне мучительно хотелось ударить мою сестру, но я спрятал руки за спину.

– Ты всегда защищала кого угодно, кроме меня.

– Потому что ты не нуждаешься в защите. Хотя… – оглянувшись, Пэтти фыркнула: – Лоррейн рассказала, как ей пришлось спасать тебя от тигров. Похоже, ты не умеешь платить долги.

– Мой долг уже оплачен.

– Хватит. – Она начала быстро, нервно убирать со стола салфетки и чашки. – Когда ты виноват, всегда болтаешь и редко что-то делаешь. Не желаю больше тебя слушать.

– Какая жалость. Тогда убирайся. Я тебя не звал.

Пэтти-Энн выронила чашку; та разбилась. Мелкие осколки, почти крошка, видимо, фарфор был совсем хрупкий. Выпрямившись, сестра снова взглянула на меня. Ее глаза обжигали льдом. Как мои.

– Хорошо, уеду. После того как Лоррейн вернется домой. Знаешь… мы знакомы пару дней, но я уже люблю ее больше, чем тебя. Странно, что, зная ее дольше, ты не полюбил ее хоть немного.

– Мне нужно, знаешь ли, больше времени. Точно не жалкий месяц, в течение которого ты обычно прыгаешь в чью-то…

Пэтти усмехнулась.

– Флориан говорил, для любви иногда достаточно трех минут. И потом любовь живет до смерти, а может, после нее тоже. Сентиментальный был старик, правда?

Она убрала в буфет молочник и кофейник и покинула кухню. Я слышал, как она поднимается по лестнице, и медленно сжимал и разжимал кулаки. Я должен был успокоиться. Что могла моя сестра, эта титулованная шлюха, знать о любви? Еще меньше, чем обо мне.

Я прошелся вдоль стола. На краю я увидел неубранную деревянную коробку с резным узором на крышке. Кажется, в таких лежали пряности. Я взял ее, открыл и почувствовал знакомый запах. Корица. Терпкая, о чем-то напомнившая. Нет, не о чем-то. О ком-то. Это был запах Лоррейн, только ее. Голова закружилась, я закрыл глаза.

Она – поднимает руку с револьвером и стреляет в тигра. Равнодушно, без малейшей жалости, так свойственной женщинам.

Она – промывает мои раны и дует на них с шутливым смехом.

Она – стоит посреди кабинета своего мертвого отца, с опущенной головой, сжимая в руках бутылку какого-то спиртного.

Вырывает у матери глупые любовные письма сестры, получает за это затрещину.

Касается моей щеки, наклонившись над креслом, – глаза почти такие же глубоко-синие, как и у членов нашей семьи, ресницы светлые, на губах, углы которых обычно опущены, – улыбка. От запястий до кончиков пальцев – неотступный запах.

Опиум. Корица. Лоррейн

Это невозможно было выносить. Нет, не я, не со мной, не из-за нее! Я крепко сжал коробку в ладони, потом с силой швырнул в стену. Порошок рассыпался на пол, заполняя удушливым запахом всю кухню. Я поднял воротник и вышел в коридор.

[Лоррейн]

Они были в масках. Уродливые звероподобные твари в венецианских масках. Мелькание их красок сводило с ума, запахи парфюма и пота, шоколада и миндаля ударяли в нос.

Музыка. Рваная музыка скрипок из черного дерева. Черных скрипок с золотыми струнами из кошачьих жил. Кто-то драл их так, что слух этого не выносил.

Всплески. Вспышки. Закрыть глаза и смотреть, смотреть, смотреть. Сердце рвалось из груди и, встретив преграду, отзывалось болью. Наваждение… безумие…

Тварь из толпы вдруг упала – на мозаичный пол, прямо на выложенную кровавыми стеклышками розу. Маска раскололась. Не тварь… человек. Бледный человек с разметавшимися светлыми волосами, он сжался в позе зародыша и застонал сквозь зубы. А другие…другие заплясали вокруг.

– Помогите ему!

Меня не слышали.

– Помогите!

На губах человека выступила кровавая пена, он закашлялся. С ним закашлялась и я.

Боль. Ломкая боль каждый раз перемалывала все кости. Только здесь, только так. Боль не была моей спутницей. Я сама становилась болью.

Человек на полу корчился, не поднимая опухших век. Но я уже видела: сквозь толпу к нему кто-то продирается, кто-то… Еще одна тварь. В черном. Наклонилась, и…

На окровавленных искусанных губах появилась улыбка облегчения.

* * *

Трубка упала из руки; я попыталась вздохнуть. Легкие точно забило стеклом.

– Удивительно… моя милая Лори – наркоманка.

Ладонь в бархатной перчатке провела по щеке, и я открыла глаза. Она сидела на краю постели. Все та же – темноволосая, смуглая, с изуродованной половиной лица. Карие глаза – грустные, злые. Улыбка-рана, улыбка-оскал на темных губах. Фелис. Моя. Мертвая. Сумасшедшая. Она сняла перчатку и снова погладила меня.

– Хочешь секрет, Лори?

Я хотела говорить с ней. Хотела спросить, что случилось. Попросить прощения, что не спасла. Губы не слушались. Я не могла пошевелить даже рукой. Фелисия улыбнулась шире; пальцы скользнули с подбородка на шею. Острым ногтем она вывела что-то прямо на коже, что-то, принесшее жгучую боль; наклонившись, коснулась моего лба поцелуем. Неосознанно я вжалась в грязное покрывало, и она со смешком отстранилась.

– Какой храбрый сыщик. Совсем забыл друзей.

– Фелис… – наконец удалось разомкнуть губы. На них тут же легла смуглая ладонь.

– Молчи. А тебе интересно, какая у меня теперь фамилия?

Она потрепала меня по волосам, склонилась ниже. Я увидела выжженную бровь, и тщательно замазанные рубцы, и порванный край рта. Это никогда не пугало меня, и я грустно улыбнулась в ответ. Фелис. Здесь. Плод одурманенного воображения, но все же…

– Угадаешь? Нет, не угадаешь. Так вот… она красивая. Итальянская. Я ею горжусь.

Я знала, что будет сказано, и со стоном отвернулась. Фелисия мелодично пропела:

– Падает, падает Лондонский Мост… Нет, так просто не скажу. Пока не найдешь, где я спрятала корабль. Ищи.

Я не успела закричать. Снова разожженная трубка оказалась во рту; я вдохнула сладковатый дым. Лицо Фелис растаяло в нем, через секунду я поняла, что комната пуста. А может, прошло больше? Я не знала.

– Госпожа… вам дурно?

Лиу Панг, хозяйка притона, тоже появилась как из ниоткуда; она стояла надо мной с огарком свечи. Я была одной из немногих, кто курит наверху, а не в общем зале, к середине ночи превращавшемся в круг ада, а к концу – в подобие морга. Убогая комнатушка, где я лежала, походила на камеру, но лучше утонувшего в дыму и грязи нижнего помещения, где корчились, хохотали и плакали мужчины и женщины из самых разных слоев лондонского общества. Стоила комнатушка тоже дороже. Именно поэтому Лиу Панг была обеспокоена.

– Все в порядке. – Я откинула с лица волосы. – Приснился кошмар.

– Приготовить вам новую трубку?

– Давай.

Она ненадолго ушла, и все это время я смотрела в потолок. Мое сражение проходило удачно: я не позволяла Падальщику и его глупым гипотезам пробиться в рассудок. Шею саднило, будто я оцарапалась. И кажется, мне снилось что-то действительно странное, жуткое, то, что обычно не снится в расслабленном мирке опиумной нирваны… Неважно.

Вскоре я снова жадно курила, вытянувшись на постели в полный рост. Наконец блаженное забытье – я закрыла глаза, падая.

Я снова слышала музыку, но уже другую. Звуки веселого вальса принесли золотой свет люстр, шелестение юбок и неповторимый запах сваренного на сливовом соке глинтвейна.

Бал в цветочном городе. Давно

В женской гимназии балы давали дважды в месяц, созывая мелкую аристократию со всего городка. Не только аристократию: все, кто входил в круг друзей Попечительского совета, приглашались на красивые вечера с танцами, беседами и угощением: мороженым, а в холодное время глинтвейном. Безалкогольным для нас, обычным для взрослых. Гостей было много, некоторых я даже помнила в лицо, например, начальника блумфилдской полиции. Он всегда приходил и никогда не пил – был противником спиртного, предпочитал кислые зеленые яблоки. Довольно странно для взрослого мужчины, но все привыкли.

Тот вечер был одним из многих. Фелис, стоя перед зеркалом, оглядывала медовое платье – слишком строгое для такой молодой девушки, но прекрасно гармонирующее со смуглой кожей и темными волосами. Я крутилась рядом; оделась в светло-голубой, тоже сдержанный наряд. Мы обе недолюбливали кринолины, вообще одевались похоже, но почему-то… рядом с Фелис я выглядела, как переросшая незабудка рядом с лилией.

– В кого ты такая? – выдохнула я, шмыгнув носом и застегнув сережку.

– Какая? – Фелисия легко повернулась на носках, волна волос взметнулась в свободной прическе.

– Леди.

– Ни в кого. В себя.

– А…

Фелис вдруг взяла меня за руку своей горячей рукой и прошептала:

– Как думаешь, он придет? Я их позвала…

Я все поняла по румянцу, но сделала вид, что не догадалась, и хитро прищурилась.

– О ком это ты?

– О Кристофе!

Конечно, придет. Я была уверена и намеренно дразнила подругу, стесняющуюся своей симпатии. Фелис надула губы, еще раз повернулась вокруг своей оси и, видимо, удовлетворенная, предложила:

– Пойдем?

И мы спустились в светлую залу, полную гостей. Идя рядом с Фелис, я видела, что взгляды многих останавливаются на ней. Моя, казалось бы, тощая, нескладная подруга была очаровательна. Прическа оголяла ее шею, в походке чувствовалось странное, взрослое, грациозное достоинство. Смотрела она так, словно была королевой. Это не укрылось от нашей классной дамы. Она как раз беседовала с начальником полиции, грызшим очередное яблоко. Когда мужчина увидел мисс Лайт, он едва не выронил свою замену бокалу и отвесил нам поклон. Мы обе присели в реверансе, услышав:

– Magnificamente.

Классная дама недолюбливала Фелисию за надменный взгляд, привычку опаздывать и особенно за споры на уроках. Но умение держаться миссис Блау ценила.

Фелис прошла дальше. Темные глаза лихорадочно блестели, обводя гостей. Кажется, моя подруга начинала беспокоиться, и я ободрила ее:

– Он должен здесь быть. Должен.

– Мисс Лайт, мисс Белл!

Мистер О’Брайн, дядя Кристофа, замахал нам с противоположного конца залы. На него обернулись несколько человек, но, не обращая на них внимания, Фелис зашагала вперед; я направилась следом. Рыжие усы мистера О’Брайна топорщились, лысина блестела. Жест, которым он сграбастал и поцеловал поочередно наши руки, был куда теплее и приветливее, чем все обычные лобызания вышколенных джентльменов. Фелис улыбнулась, как и я, но тревожнее. Точно догадавшись о ее мыслях, ирландец обернулся и позвал:

– Упрямец, иди сюда! Тебя ждут!

И из толпы появился он.

Кристоф был в черном, выглядел серьезным и взволнованным. Такой красивый, в лакированных ботинках с довольно высокими каблуками, такой взрослый… не скажешь, что ему тоже двенадцать. Едва увидев нас, он на секунду остановился и, готова поклясться, покраснел, но почти сразу справился с собой и направился к дяде. Приблизившись, он поцеловал мою руку, а когда взял за запястье Фелис, румянец стал ярче.

– Не надеялся на встречу.

– А я надеялась, – просто ответила она. – У вас еще не появилось книг о Сальери?

– Увы, мисс. Поэтому я побаивался вас. И все-таки могу я… предложить вам танец?

Куда пропала ее замкнутость? Фелис смотрела на Кристофа не исподлобья, как обычно глядела на мир. Она улыбалась.

– Да.

– Каков хитрец. – Дядя толкнул племянника локтем в бок. – Но какой неучтивый! Вторая дама тоже нуждается во внимании, ей ты тоже должен танец!

Я покачала головой, ощущая досадную неловкость.

– Лучше пойду съем что-нибудь вкусное.

– Верный выбор! – хохотнул мистер О’Брайн. – Тогда ты упустил свой шанс, Кристоф! Эта дама – моя. Веселитесь.

Он обнял меня за плечи, и мы направились к столику, где стояли дымящиеся бокалы с глинтвейном. Мистер О’Брайн завладел сразу двумя. Он любил сладкое в любом виде: мог грызть кубик сахара, мог поедать плитками шоколад. Я тоже взяла бокал, но напиток казался не таким вкусным без Фелис.

– Милая мисс Белл, вас обязательно пригласят! – решив, что угадал причину моего грустного вида, пробасил дядя Кристофа.

– Не нужны мне танцы. – Я вполне искренне поморщилась.

– Глупости! – Он махнул левой рукой и чудом не испачкал глинтвейном манжету. – Всем молодым нужны танцы и музыка! Так говорили в нашем ро… – он закашлялся и сделал большой глоток, – родном доме, знаете ли, мои сестры обожали музыку.

Фелисия и Кристоф танцевали. Иногда видя подругу, я замечала ее счастливое лицо. Нет… не стоило обижаться. Она заслужила немного радости. И любви, если конечно…

– Он только про нее и говорил, – понизив голос, сказал мистер О’Брайн. – Просто щенок, честное слово! Прямо со дня, как вы к нам впервые заглянули!

– А вы не рады? – удивилась я.

– Что вы! – Он отставил опустевший бокал. – Любовь чудесна, особенно юная!

– Да. – Я вздохнула. – Хотя мы не так долго знакомы, и…

– Для любви немало, – отозвался мистер О’Брайн. – Целый бал!

Немало…

* * *

Долгожданный покой отхлынул; голова раскалывалась. Я снова посмотрела в потолок, потом с усилием присела, поджав к груди колени. Та же комната, обои отходят пластами, потолок закопченный. На подоконнике – яблоко. Ярко-зеленое, совсем как те, которые грыз начальник полиции Блумфилда. Откуда? Его не было.

– Фелисия?.. – позвала я.

Тишина. Но я по-прежнему чувствовала: да, подруга приходила, и она не была призраком. А может, была? Как и тот, кто медленно проявлялся у окна, из вихря снежинок. Кружась, снег словно сгорал; фигура обретала контуры. Темные волосы… черный камзол. Сквозь мужчину еще виднелась рама, но с каждой секундой он становился плотнее.

В его глубоком пронзительном взгляде не было злобы, но это не делало происходящее менее страшным. Диким. Абсурдным. Незнакомец вытянул руку, полускрытую белой кружевной манжетой, и я спрятала лицо в ладонях.

– Сгинь. Сгинь. Сгинь! Я ничем тебе не помогу!

Обнимая колени, я качалась из стороны в сторону. Когда я посмотрела сквозь пальцы, комната была пуста, окно – наглухо закрыто. Совершенно без сил, я сделала затяжку и откинулась на засаленную, испачканную чьей-то кровью подушку. Я хотела назад, в свои кошмарные сны. Это было лучше, чем видеть кошмары наяву.

[Томас]

Сальваторе подцепил пинцетом бусину и кинул в плоскую миску с расплавленной сахарной глазурью. Бусина зашипела и растворилась. Токсиколог слил глазурь в колбу и профильтровывал, потом нагрел и добавил какие-то «проявляющие» реактивы. Когда он получил белый осадок и начал растворять его в серной кислоте, я перестал следить за манипуляциями и мрачно опустил подбородок на руки.

Я все еще клял себя. Я должен был быть внимательнее; при мысли, что, если бы не толстая сестра Нельсона, мы до сих пор не догадались бы о веерах, вскипала злость. Как реактивы над этой спиртовкой, с одной разницей: образуемый осадок был черным.

– Томас, почему вы не идете домой? Или хотя бы работать?

Я вздохнул и снова посмотрел на токсиколога. Он только что отправил в колбу с раствором кристаллик какого-то вещества, и вокруг этого кристаллика образовывались сине-фиолетовые разводы.

– Потрясающе. Гениально! Удивительный яд. – Артур разве что не подпрыгнул.

Проигнорировав непонятные мне восторги, я фыркнул и признался:

– Боюсь, зарублю кого-нибудь. – Какое-то время я молчал, потом все же уточнил: – Что за дрянь вы положили последней?

– Двухромовокислый калий, – ответил он все с той же рассеянной улыбкой свихнувшегося гения. – Если это о чем-то вам скажет.

Он начал записывать в отчетные бумаги данные; волосы постоянно падали на лоб, и Артур нетерпеливо убирал их. Я покачал головой.

– Ни о чем мне это не говорит. Я не понимаю ни в сыске, ни в криминалистике, ни в дружбе, ни в любви. Вот так.

Токсиколог удивленно вскинулся.

– Еще даже не пили, а уже в меланхолии? На вас не похоже.

Я пожал плечами и поднялся, пересек лабораторию.

– Ладно, Артур. Вы правы. Мне давно пора, а вам явно надо отдохнуть, и так второй день на меня тратите. Начальник дивизиона пришлет утром человека, забрать отчеты, когда вы их допишете. Высыпайтесь, спасибо большое.

Я потянулся за плащом, но Сальваторе удержал меня, подойдя и опустив на плечо руку.

– Я заканчиваю. Уберу – и можем отправиться куда-нибудь.

Предложение было заманчивым: сейчас мне пригодилась бы компания.

– Вы говорили, что не пьете, – все же напомнил я.

– Не пью, – задув под спиртовкой огонь, отозвался он. – Только выпиваю.

Я невольно рассмеялся. Он быстро запечатал образцы, сложил реактивы в коробки и убрал аппарат перегонки. Через десять минут мы вышли на улицу, под падающий снег. Токсиколог не говорил со мной, но от его присутствия становилось спокойнее. Наконец я сам решился подать голос:

– Мисс Белл ушла так поспешно… знаете?

– Нельсон говорил. Не удивлюсь, если из-за него.

– Скажите, Артур. – Поколебавшись, я все же задал вопрос: – Они сожители?

– А что вам за дело? – Токсиколог посмотрел на меня, выразительно подняв брови.

– Просто так.

Артур неожиданно фыркнул.

– Знаете, единственный мужчина, который задавал мне вопросы о Лоррейн просто так, был ее дед. Он спрашивал, как заживает ее нога.

– Поверьте, я тоже не ставлю далеко идущих целей. – Я глубже сунул в карманы руки, поднял глаза к небу и вздохнул. – Не до того.

– Не сокрушайтесь. Даже вам эта девушка была бы не по зубам.

– А Нельсону – по зубам?

– Нельсон никогда не показывает своих зубов без нужды. Поэтому да.

У меня было иное мнение об этом пижоне, но я снова промолчал. В чем-то Артур был прав: познакомься я с Лоррейн ближе – наверняка бы зарезал ее во время первой же ссоры, или она меня. Ее легкость и вежливость были такими же обманными, как у Нельсона. И… как у таинственного господина Моцарта, о котором я старался не думать. Интересно, он уже знает, что его невеста прислала еще письмо? И знает, что «таинственная вещь», возможно, все-таки у Сальваторе? Семейные предания.

– Тетрадь, которую отдала мисс Белл… Как думаете, не связана с нашим делом?

Артур посмотрел на меня с удивлением.

– С Леди? Не знаю. Может, это вообще подделка, хотя, раз ею заинтересовался такой музыковед, как Кавелли, маловероятно. Так или иначе, сделаю перевод, а там…

– Артур, а не боитесь? – подколол я.

– Чего? – глухо рассмеялся он. – Что злобный призрак схватит меня? Томас, я материалист. Признаюсь, мне интересно было бы узнать подоплеку истории о Моцарте, если, конечно, там что-то об этом есть. Но это из общечеловеческих соображений.

– Общечеловеческих?

Артур кивнул.

– На улице конец XIX века. Мы прошли столько революций и войн, с пеной у рта вопим о просвещении и гуманизме. Мы образованы, кичимся тем, что знаем о справедливости все. Мы перестали сжигать ведьм. И некоторые верят, что один человек отравил другого из зависти, на том лишь основании, что об этом написал какой-то русский и пара газетчиков. Не глупость ли?

– Глупость.

– И к чему это привело? Та женщина…

Моему спасителю тоже не понравилась шутка про яд… Поколебавшись немного, я продолжил за Артура:

– Она верит. Возможно, свихнулась на этом.

Он кивнул. Споткнулся, я поддержал его за локоть и перевел тему:

– А корабль? В письме она говорила, что спрятала корабль. Шутила?

Сальваторе нахмурился. Его лицо побледнело еще немного, но это я списал на холодную погоду и общую усталость. Увидев подсвеченную вывеску, я указал на нее.

– Пойдемте, Артур? Промочим горло.

В помещении оказалось людно, несмотря на позднее время. Мы заказали себе эля и прошли за крайний стол, где никого не было. Буквально едва мы сели, ко мне подошел толстобрюхий хозяин заведения, протирающий на ходу большой жестяной поднос.

– Сэр, вас к телефону.

– В вашем заведении есть телефон? – удивился я.

– Конечно! – Он оскорбленно махнул тряпкой. – Нужная же вещица. Мне сказали позвать рыжего джентльмена в меховом плаще, а больше тут рыжих нет. Подойдете?

Я последовал за ним в напоминающий чулан закуток. Поднеся к уху сальную захватанную трубку, я услышал знакомый, надоевший до тошноты голос:

– Прекрасная работа, мистер Эгельманн. Моя невеста близко.

– Какая радость, – проворчал я, и собеседник хмыкнул.

– Не хотите ничего рассказать?

Я оглянулся. Шумели пьяницы, какие-то девушки хохотали, хозяин звенел кружками. Где скрывались люди этого типа, откуда он знал, где меня искать? По улице за нами ведь никто не шел. Я резко отказался:

– У меня был нелегкий день, я устал. Если хотите, чтобы я шпионил за кем-то еще, помимо Сальваторе…

– Что вы! – Мой собеседник снова хмыкнул. – Я хочу совсем другого. Предупредить. Следующее дело будет нелегким. Моя невеста придумала отличный план, Империи он понравится. Правь, Британия?

У меня пересыхало в горле. Мне хотелось верить, что он шутит, что пытается в очередной раз меня пугать, чтобы потом вдоволь посмеяться. Но, кажется, он не шутил.

– Корабль, мистер Эгельманн. Корабль и мост.

– Вы можете хоть иногда не говорить загадками?

– Любая загадка – следствие незнания, не более. Я тоже знаю отнюдь не все.

Гудки. Я швырнул трубку и вернулся за стол. Артур цепко вгляделся в мое лицо.

– Кто это был?

Несколько секунд я разрывался между ложью и правдой и вдруг выбрал второе. Набрав воздуха в грудь, я ответил:

– Незнакомец из Агры, Артур. Он преследует меня. Я… соврал. Он не член королевской семьи. Я не знаю, кто он, и не знаю, какие цели преследует.

Он нахмурился.

– Значит, и у вас все-таки есть тайны?

– А вы сомневались? – Я сграбастал стакан и поднес ко рту. – Этот тип все время появляется и исчезает. Дважды оказал мне услуги: сначала спас, потом выдал группировку. Благодаря этому я получил должность, а теперь… мне не избавиться от него. Он контролирует меня.

Артур молчал, глядя исподлобья. По тому, как пальцы постукивали по столешнице, я понимал, что он зол и сейчас задаст вопрос, который будет крайне неприятен. Вопрос прозвучал:

– Вы все делаете по его указке?

– Если вас интересует, – я постарался, чтобы голос звучал холодно, – я не его собака.

– И все же? То, что вы так ищете моей дружбы, – его задание? Ему что-то нужно от меня? От моей семьи? Отвечайте.

Нет. И так слишком много правды для одного дня. Да и мой незнакомец ничего не говорил о привязанности, которую я постепенно начинал испытывать к Сальваторе. О «вещи» – да, о дружбе – нет. И я покачал головой.

– Вы очень нужны мне.

Я не отводил взгляда, хотя мне было тошно. И Артур кивнул.

– Простите. Я мало кому доверяю, Томас.

– Понимаю. Я тоже. Выпьем за это?

Наши бокалы звякнули. Я отпил эля и вновь посмотрел на токсиколога.

– А теперь серьезно. Он интересуется нашей Леди.

– Хм. Мистер Моцарт интересуется мисс Сальери? Забавно.

– Забавно до дрожи, – отозвался я. – Он не показывает лица и манипулирует мной, она дурит нам головы и убивает кого попало. Сейчас, если верить моему «приятелю», она готовит заговор против Империи. Уйти что ли в отставку, Артур?

– Это же не ваш метод.

– Хотел бы я знать, какой метод мой.

– Нападение. – Голос зазвучал вдруг жестко, почти непреклонно.

– Как?

– Не знаю.

– Хорошо… – с тяжелым вздохом я махнул рукой мальчишке из прислуги. – Завтра я об этом подумаю. А пока давайте закажем что-нибудь поесть.

[Падальщик]

Вдоль доков ютилось множество притонов, и после пары часов непрерывного вдыхания наркотических испарений я уже едва сдерживал тошноту. Не менее отвратительны были открывающиеся картины: одни посетители заведений пели, кричали и тряслись, другие – лежали, подобно трупам, выброшенным штормом на берег блаженного безмолвия. Ходя по душным помещениям, я заглядывал в каждое женское лицо, но той, кого я искал, не было. В последнем притоне я чуть не застрелил хозяина, – так старался он меня не пропустить и грозил полицией. В ядовитом мирке кошмаров и иллюзий я был чужаком и при одной мысли, что этому мирку принадлежит Лоррейн, ощущал усиливающееся отчаяние.

Заведение было, кажется, девятым – обшарпанное, но с застекленными окнами и даже неким подобием чахлого цветника у крыльца. Едва я стукнул в дверь, она открылась. На пороге, ежась, стояла невысокая китаянка. Она близоруко сощурила и без того узкие глаза.

– Господин? Я вас раньше здесь не видеть. Трубочку?

Она говорила с акцентом, но, по крайней мере, почти не коверкала слов. Оттесняя ее в сторону, я произнес:

– Мне нужна девушка.

– Девушки продаются по соседству. – Она ухватила меня под локоть и улыбнулась. – Но у меня лучшее зелье…

– Мне нужна девушка, – повторил я. – Хромая, русые волосы в рыжину. Вы знаете ее? – Спрашивая, я обшаривал взглядом темную прихожую. На вешалке я увидел знакомый плащ, у стены – не менее знакомую трость. – Проводите меня к ней.

Китаянка в явном сомнении замерла, и я воспользовался замешательством, чтобы вынуть из кобуры и нацелить на нее револьвер.

– Без глупостей.

Неожиданно женщина рассмеялась. Подцепив дуло длинными желтоватыми ногтями, она без тени страха отвела его от своего лба и усмехнулась.

– Мисс предупреждать, что может прийти джентльмен в форме летчик, начать громко кричать и махать оружие… – Сделав легкое движение, она вдруг прицелилась двумя пальцами в мой собственный лоб. – Леди приказать строго: не пускать. Так может, господин застрелиться сам, вместо того чтобы стрелять моя?

Я закрыл глаза и выдохнул. Голова пылала, казалось, сейчас я окончательно потеряю самообладание. Женщина, не выказывая ни малейшего беспокойства, наблюдала за мной; я явно забавлял ее. Будто загнанное в клетку животное, пытающееся щериться.

– Она нужна мне. – Тихо сказал я, встречаясь взглядом с темными глазами. – Я ее заберу, независимо от того, останетесь вы живы или нет. Выбирать вам, получите вы гинею или пулю.

Она, помедлив, убрала руку от моего лба и протянула ладонью вверх. Я положил туда монету, и китаянка, развернувшись, засеменила вперед.

В большом помещении, куда мы вошли, клубился уже знакомый смрад – соединение наркотических паров, грязи, пота. Зажав нос, я следовал за хозяйкой и старался не смотреть вокруг. Лежавшая на полу женщина, чье лицо закрывали темные пряди, впилась в край моего плаща. Я отцепил ее скрюченные пальцы и ускорил шаг; она захохотала вслед, а потом хохот перешел в странно мелодичное пение: «Падает, падает лондонский мост…».

Китаянка открыла новую дверь, и снова я оказался в тишине. Узкая лестница привела на второй этаж, где были комнаты; из некоторых доносились крики и стоны. Китаянка шла спокойно, для нее все было вполне привычным. Я не мог избавиться от брезгливости в соединении с ужасом. Как в нашей развитой, просвещенной стране могут существовать такие места? И как могут сюда приходить женщины, подобные мисс Белл?

Хозяйка остановилась возле одной из дверей.

– Тут.

Она, развернувшись, пошла назад: явно не хотела получить порцию гнева мисс Белл за то, что не исполнила приказ. Я забыл о китаянке, едва со скрипом отворил дверь. Провонявшая насквозь комната была убогой, лучше всего она подошла бы какому-нибудь нищему, – да и то лишь чтобы умереть.

Лоррейн, распростертая на кровати, была бледна. Ее запрокинутое лицо ни на секунду не застывало; там не читалось и тени покоя, за который курильщики так любят опий. Ужас, боль, исступление – одна за другой сменялись искаженные эмоции. Руки с выступившими венами сжимали покрывало; иногда Лоррейн металась, будто ее терзали десятки демонов. Когда я склонился к ней, она пробормотала что-то.

– Мисс Белл…

Я взял ее за руку и легко встряхнул. Она не отозвалась, но пальцы уцепились за мои – диким отчаянным жестом, и я вдруг почувствовал: сердце щемит, где-то в районе горла. Она доверяла мне… почти провалившись куда-то в хаос, пыталась выбраться. Выбраться…

– Идите на мой голос, – прошептал я, не отдавая отчета в словах.

По ее телу пробежала новая волна дрожи. Губы, сухие и покрытые кровавой коркой, вдруг шепнули:

– Помогите ему… помогите.

Просила не за себя. За кого? Эгельманн? Артур?.. Лоррейн зашептала вновь:

– Мой смысл… Это – правильно…

Я позвал ее снова, безрезультатно. Комнату окутывали испарения; к ним примешивались запахи пыли, дешевых духов, клопов, гниющего дерева. Я поднялся и, подойдя к окну, распахнул его; с разбухшей рамы посыпались щепки. Ветер слегка прояснил рассудок, на подоконнике я заметил большое зеленое яблоко. Я взял его и повертел в руках. Интересно, это забота китаянки о клиентах?

Я вернулся к Лоррейн и опустился на край кровати. Протянул руку, дотронулся до пылающего жаром лба и покачал головой.

– Как вы так… зачем?

Я сам знал ответ. Пэтти-Энн права: я мало кому приносил счастье. И точно не принес его мисс Белл.

Кажется, ее сон стал спокойнее: больше с губ не слетало слов. Я снова сжал бледное запястье и прислушался к рваному ритму дыхания.

– Проснитесь.

Сквозняк коснулся шеи с вкрадчивостью лезвия. Я обернулся. Рядом никого не было.

– Только не умирайте. Вы ведь не умрете?

Пальцы, которые я сжимал, были тонкими. Вся фигура казалась нелепо хрупкой для сыщика. Она так и осталась той, кем родилась, – аристократкой; в мире полицейских и преступников ей было не место. Впрочем, я считал, что в таком мире не место любой женщине. Лоррейн сдвинула брови. Я накрыл ее ладонь второй.

– Ничего… Все будет хорошо. Обещаю.

Идите же на мой голос. Идите.

Я вышел в коридор, держа ее на руках. Вопреки подобным сценам из дешевых романов, она не жалась к моей груди. Тело было окостенелым и безвольным. Я не спас принцессу от дракона, скорее выловил утопленницу из мутной реки. В холле снова показалась китаянка и окинула нас долгим взглядом. Вздохнула, подойдя, накинула на Лоррейн ее плащ.