Текст книги "Развод с генералом драконов. (Не)любимая жена (СИ)"

Автор книги: Екатерина Гераскина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 19 страниц)

Глава 55

Мы вернулись к границе спустя еще несколько дней, и уже с подлёта было видно, что линия фронта изменилась – исчезло то напряжённое движение, которое раньше чувствовалось даже с высоты, не было больше постоянных всплесков магии, не метались дозорные отряды, не поднимались в небо драконы по каждому сигналу тревоги.

Когда мы приземлились в лагере, нас встретила гробовая тишина, а затем она разорвалась победными криками, и этот звук прокатился по лагерю волной, заставляя людей выходить наружу, бросать дела, подниматься даже тем, кто ещё вчера не мог встать без посторонней помощи.

Из шатров выходили раненые, опираясь на плечи целительниц и лекарей, кто-то держался за перевязанные бока, кто-то с трудом переставлял ноги, но они всё равно шли, чтобы увидеть нас, и тоже кричали, поднимая руки, приветствуя возвращение отряда.

Воины выстраивались вдоль прохода, прижимали руки к груди, склоняли головы, и я видел, как каждый взгляд был обращён к нам.

Я сжал плечо своей супруги, осторожно, почти незаметно, чувствуя под ладонью тепло её тела, и в этот момент особенно ясно понимал, что именно она стала причиной этой победы. Она провела нас через Гиблый Лес. Она договорилась с его обитателями.

Но говорить об этом было нельзя. Пока нельзя.

Империя ещё не была готова услышать правду. Не была готова принять, что помимо драконов есть и другие существа и в том числе полукровки.

Я смотрел вперёд, но краем глаза видел Аннабель. Она улыбалась. А я мысленно давал себе обещание, что однажды империя узнает. Узнает, кто именно переломил ход войны. Узнает, кому обязана этой победой.

И я приложу все силы, чтобы помочь императору изменить это. Чтобы однажды каждому особенному существу, каждой полукровке было безопасно находиться в Империи.

А пока я ловил во взглядах своих воинов всё – и облегчение, и уважение, и понимание того, что произошло, потому что слухи уже разошлись, донесения дошли быстрее нас, и каждый знал, что именно уничтожение подземных кладок и лагеря демонов переломило ситуацию.

Я шёл между рядами воинов медленно, опираясь на трость, воины расступались, склоняли головы.

Но я больше не бросался сразу в штаб, не требовал докладов на ходу, не спешил снова оказаться в гуще событий, как делал раньше. Я позволил себе остановиться, оглянуться, вдохнуть воздух свободы, почувствовать, что теперь здесь нет той давящей угрозы, которая висела всё это время.

Доклады я принял уже позже, спокойно, сидя за столом, внимательно изучая карты, донесения, отчёты разведки.

После уничтожения василисков ситуация резко изменилась. Демоны отступили. Их передовые отряды исчезли с границы.

Разведка докладывала, что часть тварей, которых демоны успели выпустить раньше, теперь бродит по их территории, бесконтрольно нападая даже на собственные отряды.

И это означало только одно – мы лишили их главного преимущества.

Теперь у демонов не было скрытого оружия. Не было армии тварей, готовых выйти через тоннели. Не было внезапного удара в спину.

Граница стабилизировалась.

Патрули фиксировали редкие попытки разведки, но полномасштабной подготовки к наступлению больше не наблюдалось. Им нужно было время. Точнее много времени.

Я провёл пальцем по карте, отмечая те места, где раньше фиксировалась активность, затем медленно откинулся на спинку стула, понимая, что впервые за долгое время мы не догоняем угрозу, а опережаем её.

Война ещё не закончилась. Но её ход был переломлен.

Аннабель осталась рядом со мной на границе, когда мы удостоверились, что с детьми все в порядке. Кроме того, мы ожидали Эрэйна.

Живот у Бель был заметен, и я ловил себя на том, что невольно слежу за каждым её движением, как она осторожнее ступает, как иногда кладёт ладонь на живот, прислушиваясь к себе, и в эти моменты внутри поднималось странное чувство – смесь тревоги, нежности и тихой радости, которую я не позволял себе показывать открыто.

Граница тем временем постепенно успокаивалась. После уничтожения подземных кладок демоны отступили глубже на свою территорию, редкие вылазки быстро пресекались, а разведка докладывала, что значительная часть тварей погибла.

Те воины, которые пострадали от яда василисков, начали возвращаться в строй, и в этом была заслуга Бель. Она заранее приготовила несколько партий противоядия, варила их прямо здесь, на границе, используя травы, которые собирала в Гиблом Лесу, и благодаря этому многие из тех, кого считали безнадёжными, постепенно поднимались на ноги.

Однажды утром в лагерь прибыл Эрэйн.

И уже через несколько минут сидел за моим столом, перебирая донесения, которые я ещё не успел разобрать.

– Ну что, генерал, – протянул он, не поднимая взгляда, – кажется, ты сделал всё, что мог. Граница держится, демоны притихли, твои воины на ногах. – он посмотрел на Бель, стоящую чуть в стороне.

Я ничего не ответил, только молча ждал продолжения.

– Поэтому, – он отложил бумаги, сцепил пальцы, – я отправляю вас в отпуск. Официально. До особого распоряжения.

Я нахмурился.

– Офицеры справятся, – перебил он. – Ты свою часть сделал. Работа в армии налажена. Тебе тоже пора бы… – он перевёл взгляд на живот Бель, – заняться семьей. А руководить ты сможешь и из собственного кабинета пока что. А если, конечно, однажды воспитаешь себе достойную замену, то и вовсе останешься в столице.

– А Нортан?

– У него будет другая работа. Осядет в столице. Мне там тоже нужны проверенные люди, а с ними дефицит. Может быть, даже Нортан поможет подыскать тебе достойный кадр.

Бель молчала, но я видел, как она слегка напряглась, словно не ожидала такого решения.

– Воины, которых вы спасли её зельями, уже возвращаются в строй, – продолжил Эрэйн. – Я забираю часть подразделений, усиливаю линию патрулей, а вы… возвращаетесь в столицу. Ваши дети ждут вас, моя мать присматривает за ними.

Я медленно выдохнул. Мы переглянулись с Бель.

И в этом взгляде было всё – усталость, облегчение и осторожная надежда.

Сборы заняли немного времени. Мы покидали границу уже не как отряд разведки, а как семья, которой наконец позволили уйти от войны.

Но перед самым вылетом Бель надела глубокий капюшон, а через мгновение её внешность начала меняться. Рыжие волосы постепенно светлели, превращаясь в мягкий светлый оттенок, глаза становились голубыми, черты лица слегка изменились, и передо мной снова стояла та самая светловолосая, голубоглазая девушка, которой она была в столице.

Она посмотрела на меня, будто проверяя реакцию.

Я лишь коротко кивнул. Потом подошел к ней и поцеловал в макушку.

– Однажды, ты сможешь открыто находится под своей личиной.

– А пока только дома, – тихо сказала она, – я снова буду собой.

– Пока да, – повторил я.

И мы поднялись в небо, оставляя за спиной границу, войну и тот этап жизни, который едва не стоил нам всего.

Впереди была столица. И время, которое мы должны были прожить вместе. Это был мой шанс. И я ни за что его не упущу.

Глава 56

Аннабель

Когда мы прибыли в столицу, уже смеркалось. Небо над городом было густо-лиловым, с золотистой полосой на западе, и на этом фоне стоял наш особняк.

Я только слезла с шеи дракона, как уже почувствовала детей. Почувствовала так остро, так тепло, что сердце дрогнуло и тут же забилось быстрее.

Филипп и Арт выбежали в холл ещё до того, как мы успели полностью открыть двери. За ними стояла Виола. И стоило только нам войти, как мальчишки налетели сразу с двух сторон – обнимали сначала меня, потом отца, потом снова меня, а потом уже путались в словах, перебивая друг друга, пытаясь рассказать всё и сразу.

– Мы с дядей Эрэйном ездили на драконий плац!

– И на рынок!

– И ещё в Академию!

– А ещё он показывал мне клинок!

– А мне дал посидеть в своем кресле!

– А ещё мы ходили в лабиринты Академии, дядя Эрэйн сказал, что если мама не видит, то можно!

– Я видел сокола! Настоящего! Он сел прямо мне на руку!

– А я разбил вазу во дворце, но Виола сказала, что это была уродливая ваза и что никто не расстроится!

Я не выдержала и рассмеялась. После всего пережитого этот детский шум, эта теплая, живая неразбериха лечили сердце сильнее любого лекарства.

Рейгард тоже улыбался. Усталой, но настоящей улыбкой. И мальчишки, наверное, именно поэтому вцепились в него особенно крепко, будто боялись, что он снова исчезнет, что отца снова смертельно ранят.

Виола подошла ко мне уже после того, как дети дали нам немного вдохнуть.

– Слава богам, – только и сказала она тихо, обняв меня осторожно, чтобы не задеть живот. Потом оглядела меня, Рейгарда, задержала взгляд на его трости. – Стол уже накрыт.

– Спасибо, – ответила я так же тихо. – За всё.

Она только махнула рукой и уже поспешила к двери. Она словно чувствовала, что нам нужно остаться одним, ещё раз поцеловала Арта в лоб, строго велела Филиппу присматривать за уставшими родителями и ушла.

В столовой нас уже ждал накрытый стол. Горячее мясо, овощи, свежий хлеб, густой суп, чай, пироги. Всё это после походной пищи и ночёвок в Лесу выглядело почти роскошью.

Мальчишки уселись рядом с нами и ещё долго болтали, наперебой перескакивая с одной темы на другую, то рассказывая, как дядя Эрэйн устроил им поездку по городу и разрешил посмотреть на смену дворцового караула, то как Виола учила их играть в карточную игру и при этом, разумеется, проигрывала специально, чтобы Арт не расплакался. Арт возмущался и громко кричал, что Фил это все придумал.

Оказалось, что Виола ещё и водила их в зимний сад, где Арт едва не свалился в декоративный пруд.

А ещё она читала им по вечерам вслух, но не сказки, а какие-то старые приключенческие хроники, и мальчишки после этого стали строить из подушек корабли и брать штурмом гостиную.

Я слушала их и почти не ела. Просто смотрела. На детей. На Рейгарда.

В нашу первую ночь, когда дети наконец уснули и дом стих, Рейгард вошёл в мою лабораторию, когда я перебирала привезённые из Леса травы, и попросил у меня зелье, заглушающее истинную связь.

Я подняла взгляд.

– Я хочу, чтобы ты не думала, что я рядом с тобой только потому, что нас тянет связью.

Эти слова почему-то ударили сильнее, чем если бы он обнял меня.

Он не подошёл ближе. Не пытался коснуться. Просто стоял напротив, уставший, бледный после дороги, опираясь на трость, и смотрел так прямо, что мне пришлось отвести глаза.

– Ночевать я буду в восточном крыле, – спокойно добавил он. – Там же, где раньше останавливались гости. Не в нашей спальне. Не хочу давить на тебя. И не хочу, чтобы ты думала, будто я решил, что теперь мне всё дозволено.

Мне тогда нечего было ответить. Я только кивнула.

Так мы и начали жить. В одном доме, но в разных комнатах.

Спустя несколько дней после нашего возвращения в столицу, когда город всё ещё гудел, празднуя победу над демонами, в наш дом явились незваные гости.

Мы только начали привыкать к мирной жизни, к тихому уюту нашего особняка, к смеху детей, который теперь звучал здесь постоянно. В то утро я спустилась в гостиную и застала там родителей Рейгарда – герцога и герцогиню Торнхольд.

Они сидели на диване с прямыми спинами и всем своим видом демонстрировали, что делают нам огромное одолжение своим визитом. На них были парадные одежды, словно они прибыли на императорский приём, а не в дом к собственному сыну.

Когда я вошла, повисла тяжёлая тишина. Я вежливо поздоровалась, но они даже не повернули голов в мою сторону. Их взгляды были прикованы исключительно к Рейгарду, который стоял у камина, скрестив руки на груди.

Его лицо было привычно непроницаемым, но я уже слишком хорошо знала своего мужа, чтобы не заметить, как напряглись его плечи. Я знала, что у него были прохладные отношения в семье.

– Рейгард, мальчик мой, – елейным голосом начала свекровь, полностью игнорируя моё присутствие, словно я была пустым местом или предметом мебели. – Мы пришли поздравить тебя. Наша сын – герой Империи! Твоя победа на войне – это триумф всего рода Торнхольд. Мы так гордимся тобой.

Герцог важно кивнул, поддакивая жене.

– Именно поэтому мы устраиваем грандиозное торжество в родовом поместье, – продолжила мать Рейгарда, грациозно поправляя кружевные манжеты. – Мы приглашаем тебя и детей. Мальчики должны быть там, среди своей семьи, чтобы разделить этот миг славы. Мы ждём вас завтра к вечеру.

Она произнесла это так безапелляционно, словно моё отсутствие в этом приглашении было само собой разумеющимся. Словно меня вообще не существовало в природе. Раньше я бы сглотнула обиду, опустила глаза и тихо ушла в свою комнату, чтобы не мешать им. Я бы оправдала это тем, что они аристократы, а я – безродная выскочка, и что я не должна становиться между мужем и его семьёй.

Но сейчас всё было иначе. Я больше не была той забитой, покорной тенью. Я приготовилась ответить. Вежливо, но твёрдо поставить их на место.

Однако Рейгард опередил меня.

Едва его мать закончила фразу, как он мгновенно сделал на это стойку. Его дракон внутри вздыбился, и это ощущалось даже физически – воздух в гостиной потяжелел, стал плотным, искрящимся от магии. Жёлтые глаза Рейгарда вспыхнули опасным хищным светом.

Он отлепился от камина, в два широких шага пересёк комнату и встал рядом со мной. Не просто встал, он взял мою руку в свою, переплетая наши пальцы, и чуть выдвинул меня вперёд, заслоняя собой так, чтобы мы оказались неразделимым целым.

– Нет, – его голос прозвучал тихо, но в нём лязгнула такая сталь, что даже герцог вздрогнул.

Родители растерянно переглянулись.

– Что «нет», Рейгард? – нахмурилась мать. – О чём ты говоришь? Торжество уже подготовлено, соберётся весь высший свет…

– Вы больше никогда не приглашаете нас по отдельности, – чётко, отчеканивая каждое слово, произнёс мой муж. – Я никуда не поеду без своей супруги. И мои дети тоже. Если вы, матушка, и вы, отец, хотите видеться с внуками, то вы будете приходить сюда. В наш дом.

Свекровь ахнула, прижав ладонь к груди, словно ей нанесли смертельное оскорбление.

– Рейгард! Как ты смеешь так разговаривать с матерью! Тем более, что вы официально разведены!

– А я вообще не понимаю, что эта твоя Аннабель до сих пор делает в твоем доме!

– Не вам думать о моей личной жизни. И это дом ее, как и все мое имущество, которое я переписал на Бель. И я не позволю вам игнорировать ее! – рыкнул Рейгард, и в его голосе прорезался настоящий драконий рык, от которого задрожали стёкла в окнах. – Запомните раз и навсегда. В этой войне я победил только потому, что она была рядом со мной. Всегда. Если бы не она, ничего бы этого не было! Ни победы, ни вашего героя-сына.

Мать Рейгарда хотела что-то сказать, её лицо скривилось от возмущения и уязвленной гордости, она открыла рот, чтобы возразить, но Рейгард не дал ей такой возможности.

– И если вы этого не принимаете, – его тон стал ледяным, не терпящим никаких компромиссов, – если вы этого не понимаете, то сюда не приходите. Выбор за вами. А мероприятие проводите без нас. Мы устали.

Повисла звенящая тишина. Свекровь задыхалась, не в силах поверить, что её обожаемый сын сейчас выставил им ультиматум ради меня. Герцог резко поднялся, подхватил жену под локоть, сверкнул на нас гневным взглядом, и они спешно покинули особняк.

Родители Рейгарда ушли.

Я стояла, всё ещё чувствуя жар его пальцев на своей руке, и смотрела на закрытую дверь. Моё сердце билось так сильно, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. Он заступился за меня. Он поставил меня выше своей семьи.

Только через некоторое время на контакт пошёл отец. Он просто стал приходить к нам в дом, словно ничего не случилось. Они уже не приглашали детей или Рейгарда отдельно от меня. Поняли, что этот номер больше не пройдёт. Потом, скрипя зубами, начала появляться и мать.

Но я не навязывалась ни в их семью, ни для пустых разговоров по душам. Это было исключительно их право – принимать или не принимать меня. Но то, что они не любили собственного сына так, как положено родителям, а любили лишь его статус и внуков как наследников рода – это тоже был факт, с которым Рейгард в итоге смирился, найдя настоящую поддержку и опору во мне.

Вечером того же дня, когда суета наконец улеглась, а дом погрузился в мягкую, обволакивающую тишину, я поднялась на второй этаж. Мне просто хотелось проверить мальчиков перед сном, убедиться, что они спят, поправить одеяла – простая материнская привычка, от которой я не собиралась отказываться, какими бы взрослыми они ни казались.

Коридор был освещен лишь тусклым светом магических светильников. Я бесшумно ступала по пушистому ковру. Дверь в комнату сыновей была приоткрыта. Из щели падал узкий луч света, пересекавший темный коридор.

Я уже занесла руку, чтобы толкнуть тяжелую дубовую створку, как вдруг услышала голос Рейгарда.

Он не был громким. В нем не было ни металла, ни тех привычных командных ноток, с которыми генерал Торнхольд отдавал приказы на поле боя или отчитывал нерадивых подчиненных. Это был низкий, глухой, предельно серьезный голос мужчины, который говорит о самом сокровенном.

Я замерла. Сердце почему-то дрогнуло и забилось быстрее. Разум твердил, что подслушивать нехорошо, что это их личное, мужское пространство, но ноги словно приросли к полу. Я не могла сделать ни шагу.

– …вы растете, – донесся до меня голос мужа. – Скоро вы станете совсем взрослыми. Настоящими драконами. И однажды каждый из вас встретит женщину, которую назовет своей парой, своей женой. И именно поэтому мы должны поговорить. Как мужчины с мужчинами. Без утайки и без оправданий.

Я затаила дыхание, боясь даже пошевелиться. В комнате стояла абсолютная тишина – мальчики слушали отца, затаив дыхание. Рейгард был для них непререкаемым авторитетом, героем, полубогом во плоти. И то, что он сейчас говорил с ними на равных, значило для них невероятно много.

– Вы знаете меня как генерала, – медленно, тщательно подбирая слова, продолжил Рейгард. – Вы видели, как я веду за собой армии, как принимаю решения, от которых зависят жизни тысяч. Но я хочу, чтобы вы знали еще кое-что. В самом главном сражении своей жизни я потерпел сокрушительное поражение. И виноват в этом был только я сам.

Послышался тихий скрип кресла, должно быть, Рейгард подался вперед.

– Я говорю о вашей матери, – его голос дрогнул, и от этой едва уловимой хрипотцы у меня по спине побежали мурашки. – Вы помните тот день, когда я забрал вас. Вы помните, как я ушел. Я был слепым, высокомерным и жестоким глупцом. Я думал, что война сделала меня жестче, что я познал суть жизни там, на передовой. А на самом деле – я просто очерствел и потерял самое ценное.

Я прижала ладонь к губам. Перед глазами вспыхнули воспоминания: холодный взгляд Рейгарда, его равнодушные слова о том, что у нас не брак, а лишь его подобие, его просьба о разводе. Боль, которая тогда разорвала меня на куски, сейчас отозвалась лишь слабым эхом, потому что слова, которые я слышала сейчас, исцеляли.

– Я обесценил её труд и преданность, – продолжал Рейгард, и в каждом его слове звучало такое глубокое, выстраданное раскаяние, что у меня на глаза навернулись слезы. – Я сказал ей ужасные вещи, сыновья. Вещи, за которые мне нет и никогда не будет прощения. Я поступил с ней не как мужчина, не как муж, обязанный защищать свою семью, а как трус, сбежавший от ответственности за семью.

– Но пап… – робко подал голос один из сыновей. – Ты же вернулся. Ты всё исправил. Мама простила тебя. Мы же снова семья.

– Вернулся, – тяжело выдохнул Рейгард. – Но это не отменяет того, что я сделал. И я рассказываю вам это не для того, чтобы вы жалели меня. Я хочу, чтобы вы смотрели на меня и видели не только героя войны, но и человека, совершившего самую подлую ошибку по отношению к своей женщине. Я хочу, чтобы вы выучили этот урок на моем горьком опыте, а не на своем.

Он сделал паузу, и я прямо кожей почувствовала, как он смотрит на наших мальчиков своим пронзительным, желтым драконьим взглядом.

– Запомните раз и навсегда. Сила мужчины – не в том, чтобы махать мечом, не в магии и не в умении подчинять других. Истинная сила – в умении признавать свои ошибки. И в том, как ты относишься к своей семье. К своей жене. Женщина, которая делит с вами жизнь, дарит вам детей и ждет вас дома – это ваша величайшая ценность. Ее нужно беречь пуще собственной жизни. Никогда. Слышите меня? Никогда не смейте пренебрегать той, что отдала вам свое сердце. Не повторяйте моей ошибки. Потому что боль, которую вы причините ей, останется с вами навсегда, даже если она найдет в себе силы вас простить. Я буду искупать свою вину перед вашей матерью до последнего вздоха. И почту это за величайшую честь.

По моим щекам беззвучно катились горячие слезы. Я стояла в темном коридоре, прижимаясь спиной к стене, и плакала – не от горя, а от невыносимого, всепоглощающего облегчения.

Этот железный генерал, этот непреклонный дракон сейчас добровольно снимал с себя корону непогрешимости перед собственными детьми. Он разрушал свой идеальный образ ради того, чтобы они выросли настоящими мужчинами.

– Мы поняли, отец, – тихо, но очень твердо ответили мальчики, почти хором.

– Я горжусь вами, – хрипло произнес Рейгард. – А теперь спите. Завтра рано вставать на тренировку.

Услышав тяжелые шаги, направляющиеся к двери, я поспешно отступила в тень коридора, стирая слезы с лица.

Проходили дни. Потом недели. Рейгард постепенно возвращал себе силу. Сначала он ходил только с тростью и тяжело, сдержанно морщился, когда думал, что я не вижу. Потом стал дольше задерживаться на ногах, начал снова тренировать руки, плечи, спину. Иногда я видела из окна, как он по утрам, ещё до завтрака, медленно, с проклятиями, отрабатывает шаг, удерживает равновесие, наращивает скорость. Его упрямство было почти страшным. Но именно оно и поставило его на ноги.

Армией он управлял из кабинета. Донесения ежедневно приходили ему на артефакт связи. Иногда по нескольку раз. К нему шли офицеры, посыльные, связисты. Он проводил совещания, чертил на картах новые линии, перераспределял части, писал приказы, требовал отчёты. И всё это – не выходя из дома.

Я сначала думала, что его это сломает сильнее, чем раны. Что быть генералом и не мчаться первым в бой для него невыносимо. Но он перестроился. Стал жёстче в деталях, внимательнее к мелочам, спокойнее. Он больше не рвался доказать, что может всё сам. Он учился быть тем, кто ведёт армию, даже сидя за столом.

Я же почти всё время проводила в лаборатории. Война не закончилась в один миг. Раненых везли в столицу ещё долго. Нужны были противоядия, укрепляющие настои, обезболивающие, восстанавливающие смеси. Я сушила, измельчала, настаивала, варила, фильтровала, записывала. Иногда подолгу не выходила, пока не начинали ныть спина и ноги.

И вот именно по вечерам он приходил ко мне.

Просто вставал в дверях и спрашивал:

– Помочь?

Я всякий раз хотела отказаться. По привычке. По осторожности. Но потом соглашалась и он помогал.

Не говорил лишнего, просто садился рядом и начинал делать то, что я показывала. Чистил корни. Развешивал травы. Перетирал в ступке сушёные ягоды до нужного порошка. Подписывал баночки своим ровным, размашистым почерком. Мыл инструменты. Держал котелок, пока я переливала горячий настой. Иногда просто молча сидел рядом и смотрел, чтобы я не забывала пить и есть.

Однажды я заметила, что он заранее подложил мне под спину мягкую подушку на высокий табурет. В другой раз принёс тёплый плед, когда в лаборатории стало сыро. Потом начал ставить рядом маленькую тарелку с чем-нибудь съедобным.

Это были мелочи.

Но именно такие детали согревали меня. Он не требовал. Не пытался купить моё расположение подарками или словами. Он просто был рядом. Делал. Ждал. Смотрел. И если видел, что я устала, сам молча закрывал мой рабочий блокнот, отодвигал от меня ступку и говорил:

– Хватит. Завтра закончишь.

Часто после ужина и после того, как дети ложились спать, мы задерживались на нашей веранде.

Я делала чай, и мы пили его, сидя на плетеном диване и смотря на звезды. В это время мы много говорили. О войне. О травах. О каких-то мелочах. Один раз Рей спросил, как именно я поняла, что сок того дерева в Гиблом Лесу можно пить, и я, к своему удивлению, полчаса рассказывала ему про запах сока и вкус первых капель. Он слушал внимательно. Так, как, кажется, не слушал меня никогда раньше.

Иногда наши руки касались друг друга.

Когда он передавал мне нож для чистки корней. Когда я забирала у него тёплую кружку. Когда он поддерживал меня под локоть, если я слишком быстро вставала. И каждый раз мы оба на миг замирали.

Объятия были редкими. Иногда, если день был особенно тяжёлым, если приходило дурное донесение или мне сообщали, что кто-то из раненых совсем плох и нужно пробовать что-то новое, Рей просто останавливал меня в коридоре и осторожно притягивал к себе. Ненадолго. Без слов. Только чтобы я могла выдохнуть. И я всё чаще позволяла себе не отстраняться сразу.

Но шаг первой я не делала.

Я наблюдала.

Смотрела, как он общается с детьми. Как терпеливо выслушивает бесконечные истории Арта. Как серьёзно обсуждает с Филиппом книги и карты. Как каждый вечер заходит посмотреть, спят ли они. Как однажды ночью сам нёс на руках сонного младшего, когда тот прибежал ко мне с кошмаром. Как не позволял слугам делать то, что мог сделать сам.

Он изменился.

Не полностью. Нет. Это всё ещё был Рейгард. Упрямый. Резкий. Тяжёлый. Но в нём появилось то, чего раньше я не видела. Внимательность к нуждам семьи, бережность.

И я постепенно оттаивала.

Не сразу. Не заметно даже для самой себя.

Но уже не уходила, когда он входил в комнату. Уже не искала предлог закончить разговор первой. Уже не напрягалась всем телом, когда он приближался. Уже всё чаще ловила себя на том, что жду вечера. Того самого часа, когда он закончит дела, закатает рукава и придёт ко мне в лабораторию, чтобы молча сесть рядом и помочь разбирать травы.

Мы по-прежнему спали в разных комнатах.

И это было хорошо. Потому что между нами всё ещё было сложно, и ни я, ни он не хотели превращать это новое, осторожное сближение в нечто принудительное.

Наши отношения выстраивались заново, расцветали как подснежники.

А однажды, когда я поздно вечером вышла из лаборатории, уставшая, с затёкшей спиной и перепачканными в травяной пыли ладонями, он уже ждал меня в коридоре.

– Я подумал, – сказал он тогда, немного помедлив, словно подбирая слова, чтобы не прозвучать слишком настойчиво, – давай перенесём твою лабораторию вниз. Тебе уже тяжело подниматься на третий этаж, а дальше будет только сложнее. Сушить травы можно там, конечно, я сам буду подниматься и развешивать их, но основную работу лучше перенести. У меня даже есть план. Посмотришь?

Он протянул мне несколько листов, аккуратно сложенных вдвое. Я взяла их, ощущая, как внутри поднимается тёплое, странное чувство – он не просто подумал, он заранее всё продумал, начертил, учёл.

Я развернула бумаги. Там действительно был план. Просторная комната на первом этаже, с широкими окнами, отдельный стол для варки зелий, полки вдоль стен, место под сушильные рамы, ниша под хранение готовых составов. Даже отмечено было, где лучше поставить стол, чтобы свет падал как надо.

Я подняла взгляд на него. Он стоял напротив и внимательно следил за моей реакцией, будто от этого зависело слишком многое.

– Я подумал, что тебе будет удобнее, – добавил он тихо. – И безопаснее. Ты не будешь уставать, поднимаясь каждый раз наверх. И я смогу помогать тебе, не бегая через весь дом.

Я провела пальцами по чертежу, задержалась на отметках, где он аккуратно подписал: «стол для измельчения», «сушильные рамки», «хранение настоев». Он всё запомнил. Всё, что видел у меня раньше. Всё, о чём я когда-то говорила вскользь.

– Ты сам чертил? – спросила я негромко.

Он чуть усмехнулся.

– Я не архитектор, конечно, но примерно представляю, что именно лучше для тебя. Если скажешь, что что-то не так, переделаем.

Я ещё раз посмотрела на план, потом снова на него.

– Мне нравится, – ответила я. – Очень.

И я сама сделала шаг ближе, коснулась пальцами его руки, мягко, благодарно, и тут же почувствовала, как он едва заметно замер. А потом осторожно и аккуратно обнял. А я обняла его в ответ.