Текст книги "Мастер билдов 4 (СИ)"
Автор книги: Егор Петров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц)
Глава 9
Бывай, лось
С самого утра снова зарядил дождь. По шлему он стучал так, будто кто-то пересчитывал пластины, вода быстро нашла в них все щели, а почесать нос по-прежнему было нельзя. Телегу, по чьей колее мы шли со вчерашнего дня, мы догнали к полудню.
Она стояла поперёк дороги, передним колесом в канаве. Мешки на ней были целы, только один распороли, и из него в грязь высыпался овёс. Упряжь была порвана, а от оглоблей в кусты уходила широкая полоса примятой травы, у самой дороги бурая.
Коня при телеге не было. Хозяина тоже.
Сайрус обошёл её кругом, присел у полосы, потрогал траву и вытер пальцы о штанину.
– Вчера, – сказал он.
Жук у Лекс за спиной смотрел в кусты и сухо стрекотал, пока она не цокнула.
– Один, с гружёной телегой, по этому тракту, – сказал Корн. – На что рассчитывал?
– На то же, на что и все, – сказала Лекс.
На этом разговор про телегу кончился. Корн пожевал ус, посмотрел на мешки, и мешки остались лежать. Дальше мы шли быстрее, и Сайрус держался ближе обычного.
Каждый день Лекс утром отдавала одеяло Корну, и если раньше я думал, что это чтобы идти не мешало, то теперь понял еще одно преимущество – так оно оставалось сухим. Утреннюю росу Корн убирал какой-то магией, бурча под нос, что он один за всех работает.
Навес соорудили, какой смогли, и ютились под ним все вместе. Корн, видимо опасаясь случайных прикосновений к своему необычному шарфу, лёг от Лекс как можно дальше, а она сторонилась Сайруса, и как-то вышло, что я лежал между ними. Жук устроился снаружи, у её ног, и дождь стекал с его панциря в траву.
Лекс спала ко мне спиной, под навесом было тесно, и там, где она касалась меня спиной, даже сквозь два слоя ткани было тепло. Вымотался я в железе так, что должен был уснуть сразу, а вместо этого долго лежал и слушал, как по навесу стучит дождь.
За ночь ни один монстр не пришёл, от чего я честно отвык за эти недели.
А на следующий день, к полудню, тракт как-то незаметно ожил. Дождь к тому времени сменился моросью, которая для меня ничего не меняла. Так же мокро, дорога такая же грязная.
Сперва показались телеги, потом и люди, что шли между ними пешком: с узлами, с тачками, один вёл корову на верёвке. Беженцы. Кто-то с запада, кто-то с востока, а кто-то и с Эсхата. Корн кого-то узнал, пообщался и выяснил, что после эвакуации порталом многие не захотели оставаться в переполненной столице, хотели уйти в другие места, но нашествие тварей всё равно погнало их обратно.
Лошади замечали жука раньше людей. Первая же, у перегруженной телеги, захрапела и дёрнулась вперёд, возчик чуть не грохнулся назад и повис на вожжах. Женщина с той же телеги смотрела на жука, а когда младший из детей потянул к нему руку, молча взяла сына за шиворот и посадила обратно на мешки. Лекс это видела. Цокнула, и жук перешёл на другую обочину, за её спину, подальше от лошади.
Корн поздоровался с недовольным возчиком первым, и так приветливо, что через пару минут тот уже жаловался ему на тяжёлую жизнь: продал всё своё имущество в пять раз дешевле, чем покупал, и очень надеется, что не зря. Ну и амбары выскреб все. Спрашивал он и про меня, Корн отбрехивался заготовленной байкой, а я молчал. И вообще, жук, по-моему, вызывал у людей гораздо больше вопросов, чем Годрик.
Корн слушал всех и со всеми соглашался. Новости он собирал все, какие получалось: «Пусть половина брехнёй окажется, но общую картину понять можно».
Вокруг Лекс тем временем образовалась пустота. Стоило кому-то заметить жука, и шагов на двадцать от неё расходились в обе стороны и люди, и лошади, и эта дыра в толпе ползла по тракту вместе с ней. С телег на Лекс смотрели так, будто она вела за собой волну, а кто-то даже требовал посадить тварь на верёвку. Она делала вид, что ничего не замечает, и шла, глядя под ноги.
Ночевали у самой дороги. Людей не то чтобы было прям много, но для меня всё равно непривычно: куда ни посмотришь, человек есть. Так что вынимали меня теперь затемно, в овраге подальше от чужих глаз, а засовывали обратно до рассвета, пока лагерь спал.
Навес поставили снова. Сайрус, едва стемнело, взял глефу и ушёл куда-то в темноту, ничего не сказав, и под навесом остались мы с Лекс и старик. Лекс теперь могла бы лечь где угодно. Легла там же, рядом со мной.
Дождь к ночи зарядил по полной, и через час Лекс шевельнулась в темноте.
– Давай одеяла одно на другое, – сказала она. – Теплее будет.
Я кивнул, потом сообразил, что в темноте кивать бессмысленно, и молча подвинул своё одеяло.
Под двумя и правда стало теплее. Корн сбоку похрапывал, дождь молотил по навесу, а Лекс лежала так близко, что под одеялами было не разобрать, где чьё тепло.
Сайрус вернулся под утро и лёг с краю, будто никуда не уходил.
К утру дождь поутих, вокруг горели костры. Жук, как всегда, смотрел на Корна, а на жука смотрели все наши невольные соседи. Мне это не нравилось.
К полудню дождь разошёлся снова. Телег прибавилось, под дождём люди жались к своим возам, и пустота вокруг Лекс только ширилась. Корн слушал.
Вечером в овраге меня вынули мокрым насквозь, изнутри и снаружи сразу, и я сел прямо на камень, потому что мокрее было уже некуда. Как же это задолбало.
– Когда эти дожди уже кончатся? – спросил я.
– Месяца через три, – сказал Корн. – Зима.
Зима? Дожди? Я сначала не понял, а потом прикинул. Получается, тут климат вроде средиземноморского, если не путаю.
Под навесом Лекс сложила одеяла одно на другое, уже не спрашивая.
На четвёртый день дождь к утру перестал, а ближе к полудню у брода нас нагнали охотники. Человек шесть, пешие, при них телега, а впереди, на второй лошади, верховой. На телеге лежали туши монстров, а поверх них, отдельно, головы.
Конь под верховым увидел жука первым и шарахнулся к обочине.
– Золотой жук, – почти ласково сказал с телеги худой возчик в мокром плаще. – D-ранг, не меньше.
Верховой выровнял коня одной рукой, а другой уже тянул из-за спины арбалет.
Жук встал. Лекс шагнула между ним и арбалетчиком и развела руки так, чтобы было видно: в них пусто.
А потом рядом с ней оказался Сайрус. Глефа осталась у него за спиной. Он просто стоял и смотрел на верхового снизу вверх, и тот через пару вдохов опустил его сам.
– Зверь со мной, – сказала Лекс.
– Твой зверь, ты и отвечаешь, – сказал верховой. – Без тебя увижу – сниму.
Он тронул коня, и охотники ушли через брод к столице. С телеги на нас оглядывались, пока было видно.
Корн дождался, пока телега скроется за поворотом, и выдохнул.
– Ну вот, – сказал он. – Я два дня слушаю, и дальше только хуже. Город платит за каждую голову, и такие ватаги теперь по всем окрестностям ходят. А у этих и маг свой, видала? На телеге сидел. С твоего жука он бы зерно спеленал раньше, чем голову отрезали. Под стенами народу тьма, и половина с Эсхата, а там про тварей теперь каждый своё думает.
– Я поняла, – сказала Лекс.
Поняла она, судя по голосу, ещё тогда, когда женщина с телеги взяла сына за шиворот. А может, ещё в Карготе. Такое ей объясняли уже не раз.
Утром она, как все эти дни, отдала одеяло Корну и теперь посмотрела на его руку с кольцом.
– Одеяло у вас, – сказала она. – Вы сказали, ближе к столице вернуть. Считайте, вернула.
– Сказал. А зерно у тебя целое?
Лекс тронула куртку там, где за пазухой лежало зерно.
– Целое.
– Давай сюда. – Корн протянул ладонь. – Три золотых. Минус пять серебра за одеяло.
Лекс не шевельнулась.
– Скупщики столько не дадут.
– Скупщики дадут вдвое меньше, – согласился Корн. – А мне D-шки на настой нужны. Давай, пока не передумал.
Она ещё секунду смотрела на его ладонь, потом полезла за пазуху. Корн отсчитал монеты и убрал зерно в мешочек на поясе, а взамен вынул одеяло, сухое и сложенное, и сунул ей в руки.
– Твоё теперь, – сказал он. – Дальше куда?
– Туда, где жуку место найдётся.
– Если ты про приручителей, – сказал Корн, глядя куда-то поверх её головы, – то лучше от зверя откажись, чем к ним суйся.
– Не откажусь. С ним я хотя бы зарабатывать могу.
– Чем?
– Охотой. По окрестностям. В Прилсе я так и жила.
– Зёрна тебе пеленать некому.
– Туши разделывать умею. Шкура за час не протухнет.
Корн хмыкнул в бороду.
– Скупщики стоят у южных ворот, при скотном рынке. Там большой порт, сразу увидишь. Берут всё, шкуры тоже. К первому не ходи, первый обдерёт. Иди глубже, к тем, кто торгуется. Кто не торгуется, тот и не заплатит. – Он помолчал. – И жука к рынку не подводи. Скотины там всегда много, она побежит, а виноватой будешь ты.
В долг Корн давал только тем, про кого знал, где искать. Теперь знал.
Лекс кивнула и сунула одеяло в узел.
Сайрус стоял чуть в стороне. Он посмотрел на жука, и жук отвернулся от Корна к нему.
– Хороший жук, – сказал Сайрус.
Лекс вскинула на него глаза. Секунду она ждала продолжения. Продолжения не было, и тогда она ответила ему самому:
– Я знаю.
Сайрус кивнул и ушёл к броду.
Потом она встала передо мной. Смотрела в щели шлема долго, так, что под пластинами у меня снова потёк пот.
– Бывай, лось, – сказала она.
И легонько хлопнула себя по лбу.
Думать тут было нечего, и я не стал. Поднял руку и хлопнул себя по лбу в ответ. Железной перчаткой по железному шлему, и звон пошёл такой, что аж в зубах отдало.
Лекс засмеялась. Вроде бы, первый раз за всю дорогу. Потом развернулась, пошла через брод и сразу по тракту направо, в обход города, не оглядываясь. Жук тронулся следом, и последним, что он сделал, прежде чем отвернуться, было повернуть голову к Корну.
– Надо было сказать, что ты комара убил, – проворчал он себе под нос.
После брода Корн свернул с тракта в рощицу, где за высокими кустами нас не было видно с дороги. Сайрус обошёл её кругом, вернулся и кивнул.
Створка разошлась.
Тики-тик потянулся ко мне с шеи старика, и на этот раз Корн его не придержал.
Скользнул он внутрь быстро, обвил плечи, устроился, и держать ману в пластинах сразу стало легче. Я даже выдохнул. Неделю с лишним я ходил сам, и разницу почувствовал с первого шага.
– Теперь заливай, – сказал Корн. – Под завязку.
Я залил всё, что вместилось, и постарался даже чуть больше. Корн проверил что-то своё, потрогав мой наплечник, хмыкнул и пошёл обратно на тракт.
К вечеру снова заморосило, и пошли предместья.
Эсхат мне когда-то казался большим городом. Столица начиналась задолго до стен: сначала огороды, потом сараи, потом дома, которые строили явно в спешке, из чего попало, потом шатры, навесы и просто костры под открытым небом. Корн назвал это слободой. Всё, что не поместилось внутрь, растеклось вокруг, и растеклось, судя по свежим доскам, совсем недавно. И очень широко.
Стену я нормально разглядел, только когда мы вышли к воротам. Бело-серая, высоченная, метров двадцать, с башнями через равные промежутки, и уходила в обе стороны так далеко, что конец её терялся в дыму от слободских костров.
Очередь к воротам шла медленно. Телеги, пешие, всадники, какой-то купец с охраной, которых пустили всем скопом в ворота, и вся очередь проводила их руганью. Стража проверяла поклажу без особого рвения, а вот каждого человека пропускали по одному, и через огромные ворота метров пять в высоту и раза полтора больше в ширину это казалось дикостью.
Серых я высматривал всю очередь. Если они тут и были, в лицо я их не знал. А потом поймал себя на том, что ищу золотой панцирь, и это было уже совсем глупо: порт, как буркнул Корн на подходе, был с другой стороны города.
– Ворота и есть арка, – шепнул мне Корн.
Иногда люди на телегах ехали сразу к воротам, и проходили, и на них никто не ворчал. Я спросил Корна, почему, а тот ответил, что обычным людям можно. Кто без ядра и без круга. И таких было, на самом деле, довольно много. Учитывая, что купить ядро девяти небес мог себе позволить почти кто угодно, пахари этого не делали, просто чтобы проходить без очереди. Необычно.
Чем ближе мы подходили, тем лучше я мог разглядеть происходящее. Стражи стояло человек двадцать, и рядом с воротами несколько писарей под навесом.
Человек проходил под аркой, на камне проступали знаки, писарь спрашивал имя, переписывал всё в книгу, не поднимая головы, и махал рукой: следующий.
Один раз в арку проехала телега, из тех, что без очереди, писарь что-то сказал, и мужика на повозке окружила стража. Оказалось, вез кого-то в телеге, и выяснилось это, потому что стража перерыла буквально всё. Мужик клялся и божился, что не знал, и ему выписали что-то вроде штрафа. А вот непрошеный пассажир оказался каким-то парнем, который в свою очередь клялся, что просто залез в телегу и уснул. Главный охранник отправил одного из подчиненных в город, и минут через двадцать пришёл серый с шаром в руке, спросил имя и цель визита. Когда подтвердилось, что не врёт, отпустили, даже без штрафа.
Дальше пошло своим чередом, и за пару часов слушать это откровенно надоело. Почти всегда:
– Воин Ци, – прочитал писарь вслух, скучным голосом. – Два слоя. Имя? Следующий.
Когда подошла наша очередь, Тики-тик у меня на плечах сжался, и я почувствовал это всем хребтом.
Первым пошёл Корн. Камень вспыхнул так, что писарь поднял голову.
– Маг. Четыре круга. Имя?
– Корн, алхимик, – пояснил старик. – В столицу по делам. Со мной родня и охрана.
Писарь записал и посмотрел на Сайруса.
Сайрус прошёл, не замедляя шага. На камне засветилась строка, и писарь прочитал её уже не таким скучным голосом:
– Воин Ци. Шесть слоёв. – И дальше, удивленно: – Два слоя B-ранга…
Он посмотрел на Сайруса, на глефу, на Корна. Корн развёл руками: мол, а ты думал, кого старик с деньгами в охрану наймёт. Писарь вписал и это.
Моя очередь.
Я двинул пластины маной и шагнул под арку. Естественно, как учил Корн: не топочи, руками себе помогай. Три шага. Камень над головой я видеть не мог, поэтому смотрел на писаря.
Писарь посмотрел на камень, моргнул и записал.
– Маг, – сказал он. – Два круга.
И замолчал. Я стоял по ту сторону арки и ждал.
– Два круга, а по объёму третий, – сказал писарь и повернулся в будке. – Старшой! Глянь.
Главный охранник подошёл не торопясь. Глянул на камень, потом на меня.
– Это как?
– Школа такая, – сказал Корн раньше, чем я успел испугаться как следует. – Хальдова. Слыхал про Хальда? Маг и кузнец, с северо-западного побережья, со скал. Он своих по-старому ставит, в один заход, плотно. На круге теряешь, на объёме берёшь. Академия за такое по рукам бьёт, потому как опасно, а он на академию всю жизнь плевал. Это его сын.
– И доспех его?
– Его. Он сам, говорю, кузнец.
Старшой ещё раз посмотрел на меня, на доспех, на камень. Хальда он, судя по лицу, не знал. Зато, судя по тому же лицу, знал, что маги все чокнутые, а кто на скалах живёт, тот чокнутый вдвойне.
– Проходите, – сказал он.
Писарь макнул перо и дописал строку, и мы прошли.
Уже за воротами, в толчее, я сообразил, что если бы главный охранник решил перестраховаться и позвать серого, вся конспирация закончилась бы здесь и сейчас. Удивительно, что эта арка и два слоя B-ранга увидела, и объем маны. Об этом Корн не говорил. Сам не знал, судя по тому, что никому до нас это не говорили.
Внутри город оказался ещё больше, чем снаружи. Улицы широкие, мощёные, дома в три-четыре этажа, и жили здесь везде, от подворотен до крылец. Люди сидели почти везде, где могли, варили что-то на жаровнях прямо на мостовой, ругались, торговались, спали. Из разговоров вокруг я за полчаса узнал, что жить здесь совсем не просто.
Корн шёл через всё это, не сбавляя шага. Где его не пропускали, он поднимал голос, а где и голос не помогал, просто шёл дальше, и за ним шли мы. Чем дальше в глубины города, тем меньше было людей. Когда я спросил, почему так, Корн ответил, что такое непотребство, как костры на мостовой, никто в глубине города терпеть не будет. А там, у ворот, всё принадлежит городу, и поэтому позволяют. Понимают ситуацию.
Дом оказался двухэтажным, на самой окраине. Небольшой, из серого камня, с крепкой дубовой дверью, рядом с еще парой десятков таких же. Стена была совсем рядом, и нависала над этим всем. Корн говорил, что если еще десяток улиц вверх пройти, там будет обрыв и море. Самое, мол, красивое место, и стоит туда сходить, как время будет.
Корн подошел и постучал.
Дверь открыла немолодая грузная женщина в переднике. Посмотрела на Корна, на Сайруса, на меня и вытерла руки о передник.
– Вернулись, – сказала она абсолютно спокойно.
– Ну да, – согласился Корн. – Это Годрик, родня моя. Сын Хальда. Ему бы в дальнюю комнату, раздеться. Он у нас стеснительный.
Женщина посторонилась.
В дальней комнате Сайрус открыл створку, и меня вынули. Быстро и почти не больно, привык, наверно. Тики-тик перебрался на шею к Корну, и старик запахнул плащ. Я сел на пол, прислонился к стене и минуту просто дышал. Потом поднял глаза.
Женщина стояла в дверях. С тазом воды и полотенцем, и смотрела она на меня так, как смотрят на знакомое лицо, которое не ожидали увидеть.
– Батюшки, – сказала она. – Да это ж тот парень, что у вас в Эсхате работал.
– Годрик, – сказал Корн. – Сын Хальда. На кой-кого похож, да. Бывает.
Женщина посмотрела на Корна, потом снова на меня. Её я не помнил. А она меня, выходит, помнила.
– Мне-то что, мастер, – сказала она наконец и поставила таз на пол. – Годрик так Годрик. Ужинать будете? Я не знала, что вы придёте, так что только каша.
– Каша – это прекрасно, – сказал Корн с чувством. – Чужую кашу я сто лет не ел. С солью?
– С солью.
– Тогда вдвойне прекрасно.
Она ушла. Корн посмотрел ей вслед и повернулся ко мне.
– Деваться ей некуда, – сказал он негромко. – И язык у неё за зубами. Так что не переживай.
Сайруса в комнате уже не было.
Я нашёл его, когда вышел в гостиную. Он стоял по центру, а на шее у него висела Эльма, обнимала и что-то тихо говорила. Он что-то ответил, она засмеялась, отцепилась, стукнула его кулаком по груди и снова обняла.
Корн взял меня за локоть и увёл на кухню.
Там очень приятно пахло такими приятными и такими простыми запахами кухни. Каша, хлеб, какие-то травы, всё это витало в воздухе. Женщина, которая, как выяснилось, была вдовой булочника из Эсхата, гремела котелком у печи. Корн сел за стол, вытянул свои длиннющие ноги и сидел так, пока ему не поставили миску.
Ели мы вдвоём, молча. После тракта, разломов и всего, что было до них, каша за столом, на табуретке, под крышей, которую не надо ставить самому, казалась мне чем-то невозможным. Очень удобным, приятным, и как будто бы незаслуженным, но я эти мысли отбросил.
Эльма с Сайрусом пришли, когда мы уже доедали.
– Здравствуй, Рэй.
– Годрик, – сказал Корн, не поднимая головы от миски.
– Годрик, – повторила Эльма. Уголки губ у неё дрогнули. – Тебе идёт. Как рука? Покажи.
Я показал левую, но она хмыкнула и попросила другую. Я только тут вспомнил, что на её глазах мне эту руку почти отрубил Ледяной Царь.
Потом они сели к нам за стол, Эльма спрашивала, как у нас всё прошло, Корн отвечал, иногда все смеялись. Сайрус тоже смеялся, глазами. Потом старик начал демонстрировать свой самогонный аппарат, и тут же, за возвращение, начал всех спаивать.
Спал я в ту ночь на кровати. Настоящей деревянной кровати, с матрасом и подушкой, после помывки, в чистой одежде. В отдельной комнате на втором этаже, где все было сухим, а дождь тихо стучал по крыше.
Лежал, смотрел в потолок и думал, что сейчас не усну, потому что слишком мягко. Не думал, что так бывает. Привык спать на чём угодно, и матрас своей удобностью сбивал с толку. Потом поставил одну ногу на пол, и понял, что дело может и не в матрасе. А еще под одним одеялом почему-то было холоднее, чем в овраге под двумя.
Уснул я раньше, чем додумал эту мысль.
Корн ушёл с рассветом. Меня будить не стал, Сайруса тоже, только вдова сказала, что старик выпил горячего отвара и ушёл «по делам».
Я провалялся в кровати почти до полудня. Потом спустился, съел то, что мне поставили, и понял, что делать мне нечего.
Совсем. Разломы и дорога остались за стеной, железо в «дальней комнате», которая оказалась чем-то вроде кладовки, с Тики-тиком внутри, которому, по словам Корна, тоже надо отдохнуть. От нас. Он это ему прямо вчера за столом напурукал. Поэтому доспех был накрыт тканью, и кладовку Корн запер на навесной замок.
Так что в доспехе выходить варианта не было, а без доспеха тоже лучше было не мелькать: беженцев из Эсхата тут полгорода, и кто-нибудь из них меня обязательно вспомнит, как вспомнила вдова.
Я покрутил веточку. Два оборота. Покрутил ещё. Два оборота.
Эльма с Сайрусом сидели наверху, и оттуда почти ничего не было слышно.
Корн вернулся после полудня. Злой, мокрый и с порога вытащил из кольца пачку бумаги.
– Держи, – сказал он и бросил пачку на стол передо мной. – Читать умеешь, вот и читай. Биржевые листы за последнюю декаду. Все зёрна, что выставлены, и почём. Тут цена покупки, берут они на двадцать процентов дешевле.
– Где вы их взяли?
– В моём возрасте, партнёр, у человека должны оставаться знакомые, которые ему должны, – сказал Корн. – Иначе зачем было столько жить.
Он сел напротив и прикрыл глаза. Я разложил листы.
Листы были исписаны мелко и плотно, столбиками: название твари, ранг, цена. Только имя и число.
Лист начинался с D-ранга, с него я и начал, и через минуту перестал понимать, что читаю.
Больше двух золотых за D-шку не стояло нигде. Корн у брода отдал за волчье три. Мусорные, которые и раньше брали только на настой, шли по золотому, по полтора. Я пересчитал колонку, решил, что ошибся, и пересчитал снова.
– Два-три золотых – это же пол, – сказал я. – Вы же говорили, что ниже маги не опустят, им на настой надо.
– Опустили, – сказал Корн. – Полгорода беженцев, и все тащат на биржу то, что унесли. Зёрна дешевеют, хлеб дорожает. Как с Эсхата народ пришёл, так и держится.
C-ранг держался лучше. Почти всё стояло около двадцати, по нижнему краю, и только некоторые строчки доходили до семидесяти. Взрыв Ци я нашёл сразу, потому что знал, где искать: самый дорогой слой C-ранга, за него всегда просили под две сотни. Здесь он стоял за сто пятьдесят.
А ниже, среди семидесятых, стоял земляной тритон.
Я посидел над этими двумя строчками.
– Взрыв Ци сто пятьдесят, – сказал я. – Тритон семьдесят.
– И?
– В библиотеке я мог взять Взрыв. Тут продать, купить тритона и остаться с восемьюдесятью золотыми.
– Мог, – согласился Корн. – А чего не взял?
– Ну, так было надежнее.
– Ну вот тебе и ответ.
Так, ладно. Не о том думаю. Список на С-ранге и закончился.
– А B-ранг? – спросил я.
– А таких в листах не бывает, – сказал Корн. – Только на аукционе. И продавать там же, и покупать там же. Раз в неделю.
– Раз в неделю?
– Ты не ослышался. Можно ещё скупщику сдать, по четыреста за штуку. – Корн открыл один глаз. – Если хочешь, чтобы я тебя из дома выгнал.
Четыреста. На аукционе самые дешёвые B-шки уходили далеко за пять сотен, а хорошие и за пару тысяч. А тут четыреста.
– Металл, – вспомнил я. – Вы же к артефакторам ходили?
Корн поморщился так, будто металл был лично виноват.
– Ходил. Мягкий, говорят. Хороший, редкий, но мягкий. Пробовали расплавить, не идёт, жара в разы больше надо. Двести, может, триста за всё, что у меня с собой.
Мягкий, может быть. Тугоплавкий, видимо. Вот только что мана, что Ци чувствовалась в нём, как в теле, а Тики-тик из такого что угодно сделать может. Даже игрушки, вроде птиц, которых он поначалу Корну дарил.
– Не продавайте, – сказал я.
– Ты меня за кого держишь? Если Тики-тик их перекует, раз в двадцать больше по цене будет.
Ну, да. Я это и хотел сказать.
– А заклинания?
– Туда не успел. Но в любом случае, их всегда давали только в аренду. Купить можно у хозяев, а хозяев раз-два и обчёлся. Кланы иногда продают, если прижмёт.
Я прикинул. Кристалл только в аренду, значит, прорываться на третий круг надо здесь, в городе, где его выдали. Корн будет на своё имя брать, и тайком унести с собой не выйдет.
– А по цене?
– Смотря что, смотреть надо.
Я разложил листы по стопкам и взялся считать.
Долг Корну по договору – треть от двух с половиной тысяч. Сайрус должен мне треть от пятисот, но эту строчку я вычеркнул сразу: то что я должен ему треть от двух с половиной тысяч, он простил одной фразой.
Ци: 1875/1875. Живая броня (А, 73%)
Настой Ци я выдул весь, что был, и последние дни регулярно пропускал прием «лекарства», и это надо было наверстывать. Мне еще нужен минимум эквивалент тридцати С-шек, но в принципе, можно купить сто пятьдесят зёрен D-ранга по одному золотому, и попросить Корна сделать настой. Поворчит, но согласится. C-шки выходили в четыре раза дороже, и он мою экономность оценит.
Чтобы выйти просто в ноль, нам на троих надо было продать тысячи на три с небольшим. D-шки, С-шки и серебро с золотом из сундуков давали чуть больше двух.
Остальное – B-шки. Две как минимум, но можно и шесть. По одной в неделю, чтобы не вызывать вопросов, откуда у старого алхимика столько. Если продавать еще через Сайруса и Эльму, можно, по идее, быстрее.
И это только ноль: сверху ещё кольцо за двести, настой впрок, пока дёшево, и аренда кристалла. Лучше двух. По-хорошему еще техник на Ци взять. Минимум две недели, значит.
Только тут я осознал, что хочу из города свалить после первой же ночи. Слишком на меня давило то, что я даже прогуляться выйти не могу. С другой стороны, пока всё равно дожди. А дальше куда? Сайрус после воссоединения с Эльмой и заработком приличного количества денег возможно никуда уходить не захочет, как и Корн. Мы это как-то не обсуждали. Без них идти фармить… С заклинаниями, может, и смогу.
Мои мысли прервал Корн.
– Повеление с Волколаком продаем?
Спросил он будто между делом, разглядывая потолок.
– Не надо, – сказал я. – Приручителей тут не любят. Дорого не продадим.
– Не дадут, – согласился Корн.
По тому, как он это сказал, было понятно, что думает он совсем не это. Но спорить не стал. Начал выкладывать ингредиенты из разломов, выписывать, сверяться с рецептами и по другим листам сверяться, что ему еще нужно купить и сколько.
Эльма спустилась через пару часов, одна. Посмотрела на листы, разложенные по стопкам, на меня, считающего, сколько стоит вся наша добыча, на взъерошенного Корна.
– Считаете, – сказала она.
– Да, – ответил Корн. – Он считает, сколько заработали, а я – сколько буду платить.
– Тагрис придёт послезавтра, – сказала Эльма. – Он раз в декаду ходит.
Я отложил лист. Тагрис узнает меня с порога.
– Он всё это время спрашивал про тебя. Про руку, про знак. Он с тех пор в архивах сидит. Велел передать, если объявишься: нашёл, как такое извлечь, не повредив человеку.
Она посмотрела на мою левую руку, лежавшую на столе. Запястье было чистое.
– Но тебе, я вижу, уже без надобности.
Я ничего не ответил.
Мне было без надобности. А знак, который ещё можно извлечь, я вчера проводил хлопком по шлему.




























