Текст книги "Мастер билдов 4 (СИ)"
Автор книги: Егор Петров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 19 страниц)
Глава 7
Три буквы
Она постояла ещё секунду, будто ждала, что за «ладно» последует «но». Корн её ожиданий не обманул.
– Зверь твой, – сказал он. – Кормишь ты, отвечаешь ты. Ты нам никто, попутчица, и мы тебе никто. Если он кого сожрёт, мы тебя знать не знаем.
– Хорошо.
Кивнула она даже раньше, чем он договорил. Даже с облегчением. Видимо, уже привыкла к тому, как относятся к прирученным монстрам, но без него опасалась идти с тройкой странных незнакомцев.
– До столицы идём вместе. Перед столицей расходимся, заранее, до ворот. Со зверем тебя внутрь не пустят, а если пустят, сама пожалеешь, – продолжил Корн.
– Я понимаю, – ответила она.
– Вот и договорились. – Корн огладил бороду. – Я Мастер Корн. Обращайся ко мне только так. Это – Годрик, а это – Сайрус, моя охрана.
– Алексина, – сказала она.
Корн пожевал губами, словно пробовал имя на вкус и прикидывал, в какой местности такие имена дают. А учитывая, что он видел метку, скорее, какое место она может назвать, если спросят.
Скарабей у неё за спиной переступил с лапы на лапу и снова повернул голову ко мне. Жвалы снова зашевелились, издавая звук так же, как на складе. У меня на плечах, внутри доспеха, едва ощутимо шевельнулся Тики-тик, и я замер, как будто это на что-то могло повлиять. Хорошо хоть замершего Годрика снаружи от обычного Годрика не отличить.
Она глянула на жука, и стрёкот оборвался.
– Уходим, – сказал Сайрус.
– На ночь глядя? – Корн даже обернулся. – Тут крыши, стены. Колодец, в конце концов.
– Погано тут.
Больше он ничего не добавил, и старик спорить не стал. Своим «погано» Сайрус не разбрасывался, и Корн это знал не хуже меня.
Уходили мы по той же улице, что и пришли. Корн ещё раз глянул на лавку с ножницами, но заходить не стал, буркнув что-то про то, что мародёрствовать не нанимался.
Смотреть назад в шлеме можно было только развернувшись всем корпусом, а поворачиваться лишний раз я не хотел, так что оставалось только слушать. Интересно, что, судя по звуку, жук всегда шёл в одном темпе, не останавливался, не ускорялся. Монстры, по идее, так себя не ведут. Вспомнилось, что в игре у петов можно было ползунками настраивать свободу перемещения вокруг игрока, режимы охоты или защиты.
Здесь ползунков нет, а вот темп, или, скорее, дистанцию, жук держал так, будто их кто-то настроил.
Часа через три, дойдя до небольшой реки, Сайрус коротко сказал, что остановимся здесь. Река была неширокая, но быстрая и чистая, заросшая ивняком с обеих сторон. Солнце уже село, я держался в доспехе из последних сил и был очень рад, что мы наконец-то остановились.
– Годрик у нас разоблачается без свидетелей, – сообщил Корн в пространство, скидывая мешок. – Ремесленная тайна, не спрашивай. Сайрус, подсоби парню.
Алексина, кажется, и не думала спрашивать. Нашла камень, села на него, а сзади неё на брюхо опустился жук, и она откинулась на него спиной с облегченным выдохом. В нашу сторону она даже не смотрела.
Дальше было то, чего я ждал дольше всего на свете. Сайрус открыл створки. Тики-тик соскользнул с моих плеч, перебрался к Корну и обмотался вокруг его плеч, а старик тут же прикрыл его плащом.
Вытаскивали меня быстро, и я очень сильно удивился, что обошлось без травм. В один момент реально было ощущение, что левая рука сейчас вывернется, но пронесло.
Какое это счастье – ощущать вокруг тела потоки прохладного ветерка! Прям вокруг всего тела, а не только в щелях для глаз, серьезно! Корн сунул мне флягу, и половину я выпил не отрываясь.
– Медленнее, – сказал Корн. – А то стошнит, и придётся тебя ещё и мыть.
– Сам помоюсь, – ответил я и с огромным удовольствием полез в реку.
У берега вода была чуть тёплая от дневного солнца, а дальше холодная, и я сел в неё по грудь и просидел так, старательно оттирая себя песком и умываясь, пока совсем не задубел. Нос, который я с самого утра мечтал почесать, я почесал наконец так, что чуть не содрал кожу. Мочалки никакой не было, так что спину я чесал о дно, где помельче, и так хорошо мне давно не было.
Уже собирался выходить, когда наклонился напиться и попробовал разглядеть себя в воде. Без толку. Темно, река быстрая, и из отражения выходило тёмное пятно с плечами.
Тогда я просто провёл по лицу ладонью. Волосы отросли и лезли на лоб, щетина из редкой стала просто неряшливой, и на ощупь всё это было хуже, чем я думал. Почему-то первым делом я подумал о том, как это лицо выглядит со стороны. Глазами девушки, если точнее.
А потом вспомнил про глефу. Тики-тик вылизал её после ракшаса так, что лезвие стало зеркалом, и если сесть правильно, у костра в неё вполне можно посмотреться.
Вот на этой мысли я себя и поймал.
Бесило это меня страшно. В самом себе бесило. У девушки на руке татуировка, за ней, может быть, уже идёт кто-то, а я стою по пояс в холодной реке и прикидываю, как получше разглядеть свою рожу. Связываться с ней было нельзя ни при каком раскладе, и я это знал лучше всех в нашей компании. И всё равно прикинул раньше, чем успел себе это запретить.
Я плеснул себе в лицо и пошёл одеваться.
Доспех Корн накрыл какой-то тканью и уже о чём-то общался с нашей новой знакомой, припахав её собирать хворост. Судя по редким словам, учил её правильно выбирать ветки для костра. Сайруса видно не было, но он наверняка где-то ходил и осматривал берег.
Когда я подошёл, Алексина глянула на меня разок и больше в мою сторону не смотрела. А в моей голове невольно промелькнула мысль, что, может, никто за ней и не пойдет, если всё правильно сделать.
Корн развёл небольшой костерок и сразу полез в кольцо. Дальше началось то, чего старик ждал, по-моему, уже очень давно. Он замешивал тесто в какой-то таре, щедро добавив туда соли, и сделал что-то вроде лепешек. Их он уложил на уже раскаленный камень, рядом с которым развел костер, и через пару минут запахло так, что у меня свело скулы. Потом в привычный котелок над костром пошло мясо, соль, крупа и снова соль, и помешивал, и комментировал он всё это с таким видом, будто варил минимум «Лёгкий круг».
Соль. Я уже и забыл, что еда бывает солёной. Первую лепёшку я съел почти не жуя, вторую медленнее, и на третьей заметил, что Алексина ничего не ест.
Сидела она всё так же на своём камне, руки держала в рукавах. Жук ушёл куда-то в темноту, и оттуда иногда доносился хруст.
– Он у тебя что ест? – спросил Корн, не отрываясь от котелка.
– Всё.
– Ага, говорила. А ты?
Она промолчала.
Корн снял с камня поджаристую лепёшку, перекинул с ладони на ладонь, чтобы не обжечься, и протянул через костёр.
– Держи. Лишнюю испёк, не выбрасывать же.
Лишнюю он, конечно, не испёк. Теста он замешивал явно на четверых, и не на один раз.
Она посмотрела на лепёшку, потом на Корна.
– Я сказала, что сама себя прокормлю.
– Вот завтра и начнёшь.
Секунды три она решала. Потом взяла. Ела медленно, отламывая по маленькому куску, стараясь держаться, чтобы руки не тряслись. Очень знакомо. Обычно я так ел, когда был голодный уже давно и не хотел, чтобы это видели.
Жук вернулся, когда котелок сняли с огня. Прошёл мимо неё, мимо меня и остановился в шаге от Корна. Поднял голову, повёл усами, и жвалы у него заходили с тем же мелким стрёкотом.
Корн отмахнулся от него ложкой, как от курицы.
– Кыш.
Алексина тихо цокнула языком, и жук попятился на своё место. Только голову так и держал повёрнутой к старику.
– Он так не делает, – сказала она.
– У меня травы, – сказал Корн. – Зверьё на них всегда косится.
– На травы он не реагирует. Проверено.
Я даже жевать перестал.
В складе жук стрекотал на меня, и Тики-тик сидел тогда у меня на плечах. Сейчас Тики-тик под плащом у старика, и жук стоит в шаге от старика. Между этими двумя вещами – десять минут за ивняком, после которых Корн вышел к костру с шарфом на шее, которого раньше на нём не было. Один монстр чувствует другого? Может ли он ей это сообщить? И, что интереснее, чего ради вообще лезет? Тики-тик всё еще босс B ранга, всё-таки. Хотя, может, все прирученные монстры двинутые.
– Значит, на мои травы реагирует, – не смутился Корн. – Они дорогие. Скажи своему, чтоб губу не раскатывал.
Губ у жука не было, но она всё равно чуть улыбнулась, первый раз за вечер. И сразу перестала.
– Парт… – начал Корн, повернувшись ко мне, и закашлялся. – Годрик. Миску свою давай.
Я подал. Легенда, которую старик строил с таким удовольствием, первой затрещала у него самого. Алексина на это даже головы не повернула. Сайрус, который как раз вернулся с берега, повернулся и посмотрел на Корна так, что тот кашлял потом ещё с полминуты, уже нарочно.
Каша была просто изумительной. Кабанятина, такая жесткая и невкусная, заиграла абсолютно новыми красками, стоило её обжарить в котелке и посолить. Девушка делала вид, что ей и лепешки хватит, но Корн со своим обычным «не выбрасывать же» вручил ей миску.
После ужина Корн молча кинул ей одеяло.
– Вернёшь ближе к столице, – сказал он, когда она подняла на него глаза. – Шерсть хорошая, дорогая. Пять серебра!
Алексина сложила одеяло на камне, взяла пустой котелок и пошла к воде отмыть. Присела, закатала рукава до локтей и опустила котелок в реку. Глаза автоматически стали смотреть на левую руку. Отвёл я их поздно, потому что поняла она меня, кажется, неправильно. Вернулась и тихо сказала:
– Я вниз по течению. Помыться. Не ходите.
– Кто бы ходил, – буркнул Корн.
Она цокнула жуку, тот поднялся, и они вдвоём ушли в ивняк. Минут через пять послышались отдалённые всплески воды.
Сайрус положил глефу, которую до этого сосредоточенно чистил, себе на колени.
– Метка.
– Видел, – сказал Корн.
– На левой руке. – Кивок в мою сторону. – Как была у него.
– Знаю.
– И?
– И ничего, – сказал Корн. – Идёт себе девица до столицы. Не она первая.
Сайрус помолчал.
– По метке найдут. Её. И нас рядом.
– Может, и найдут, – согласился старик. – Вот и посмотрим, кто. За ним, – он тоже кивнул на меня, – пришли с уговорами. Интересно, с чем придут за ней.
– Посмотришь один раз, – сказал Сайрус.
Кажется, только легенда, где он охранник, заставляла его молчать, пока мы сюда шли. Вот по кому точно театр плачет.
– Надо разойтись, – сказал он. – Сейчас.
– И куда она пойдёт? – спросил Корн. – Одна, с жуком, по дороге, где монстры сзади волна за волной? Она всё равно пойдёт следом. Разойдёмся, так пойдёт за нами, и это будет ничем не лучше. Пусть лучше идёт рядом, где видно. Или ты убить её хочешь, ничем не навредившую тебе девушку, чтобы наверняка? – Он покосился на меня. – И ему интересно. Я видел, как он к ней качнулся.
Сайрус перевёл взгляд на меня. Корн тоже.
Весь день я был Годриком и открывал рот, только чтобы дышать, так что с первого раза голос был каким-то непривычным. Да и говорил я на всякий случай вполголоса.
– Не найдут, – сказал я. – Пока она круг не поставит, к ней никто не придёт.
– Откуда знаешь? – спросил Корн.
– Ниоткуда. У меня два случая, мой и Ганна. За обоими пришли, когда мы ставили круг и пропадали с их глаз. Ганн так и сказал: теперь, мол, можно встретиться. А до этого просто отслеживали, жив и что с ядром. Создание круга для них – что-то вроде экзамена, знак того, что мы начали Единение Путей.
И добавил, потому что врать в таком деле себе дороже:
– Один раз к нам всё-таки приходили. В самом начале, когда я был никто и звать меня никак. Мне дали дубинку и подвал с крысами, Ганну – ядро в долг и нужные знакомства. К ней в первые дни, скорее всего, тоже кто-то приходил. Случайная встреча, первый толчок.
– Она воин Ци, – сказал Сайрус, – но Ци у неё немного.
– Я тоже был только воином Ци.
– Ты полез в сложную магическую конструкцию, – отрезал Корн. – А девица с жуком в маги не собирается. У неё одна забота: ноги унести подальше.
– Тем лучше.
– А если поставит круг? – спросил Сайрус.
– Значит, надо сделать так, чтобы не поставила, – влез я.
Сайрус хмыкнул. Мол, есть способ.
– И как же это сделать? – прищурившись, спросил старик.
– Спросите её про знак. Сами, как будто вам любопытно. Вы его днём видели, это не странно.
– И что я ей скажу?
– Байку. Что-нибудь про памятник, про единение путей. То, что все и так знают. Пусть хоть поймёт, что это не клеймо, и что эта штука может быть с подвохом. И что не надо ей лезть во всякие магические конструкты.
Хотелось добавить, что можно ввернуть ещё и про портал, но я вовремя закрыл рот. Объяснять Корну, как рассказывают байки, – это как учить Сайруса держать глефу. По идее, должно помочь. Мана, наверно, набиралась в татуировку и так, но гораздо медленнее. Понятно, что мы лишь отсрочим этот момент, но, может, что-то придумаем.
– Зачем? – спросил Сайрус.
– Затем, что мне и этого никто не сказал.
Сайрус посмотрел на меня чуть дольше обычного и больше не спрашивал.
– Байку расскажу, – согласился Корн. – Байки я люблю. Главное, чтобы не вышло, что старый алхимик знал больше, чем положено. Если вдруг всё-таки круг создаст и будут спрашивать.
– А ты сам? – спросил Сайрус. – Скажешь ей?
– Нет.
Объяснять мне не пришлось. Сайрус долго смотрел вниз, на ивняк, за которым плескала вода.
– До столицы, – сказал он наконец. – Не дальше.
– Не дальше, – согласился Корн.
– Дозор на мне. Девушка с кинжалом и тварь могут много наворотить среди ночи.
Кинжал. Я его не видел ни разу – ни на поясе, ни в руках, ни когда она тянулась за котелком. А Сайрус видел и сказал об этом как о чём-то очевидном.
– Да хоть спи иногда, – проворчал старик. – Ты теперь по полночи спишь, я же вижу. Может, по очереди?
– В столице высплюсь.
Из-под плаща у Корна донеслось тихое «пу-ру-ру». Кто из нас прав, Тики-тик объяснять не стал, но старик ему покивал.
Услышав этот звук, я вспомнил ещё одно.
– Мастер Корн. Жук.
– Ну?
– В складе он стрекотал на меня. Сейчас на вас. Между этим вы вышли из-за ивняка в шарфе, которого на вас не было. А сегодня она вслух сказала, что зверя на травы проверяла. Наверно, к добыче пыталась приспособить.
Сайрус повернул голову. Корн молчал секунд пять, и это дольше, чем он молчит обычно.
– Значит, Тики-тик теперь на мне, – сказал он наконец. – Всегда, пока девица рядом.
– Почему?
– Потому что зверь, который косится на старика с травами, – это причуда. А зверь, который косится то на старика, то на парня в железе, – это вопрос, и задаст она его про себя, не вслух. Пусть у неё лучше будет причуда.
Он глянул на меня из-под бровей.
– И ходить тебе теперь самому.
– А как вы планируете пронести в город Тики-тика? На него ведь тоже арка среагирует.
– Ну, перед городом возьмешь его к себе, партнёр… А до тех пор сам.
Это, кстати, нагоняло тоску. Я-то думал, привыкну немного, и всё, посадим Тики-тика самостоятельно в доспех и пусть ходит своими ножками. Вот же блин…
Вернулась она через полчаса после того, как мы замолчали, с мокрыми волосами, скрученными в узел. Села у огня, укуталась в одеяло Корна и протянула руки к теплу, а жук улёгся у неё за спиной. Сайрус поднялся, взял глефу.
– Он предупредит, если монстры будут рядом, – сказала Алексина и показала на жука.
– Предупредит, – согласился Сайрус и всё равно пошел посмотреть окрестности.
Корн дал ей погреться. Разлил по кружкам кипяток с какой-то травой, одну сунул ей и, только когда она отпила, спросил, будто между делом:
– Знак у тебя на руке. Я его ещё днём приметил, в Карготе. Откуда он?
Она дёрнула рукав вниз, хотя он и так закрывал запястье.
– Не знаю.
– Давно?
– Сколько себя помню.
– Эх, всё молодежи неймется себя в молодости изуродовать, – завёл он свою ворчащую шарманку. – Ну нравятся вам архитекторы, зачем татуировку-то делать? Это ведь навсегда.
– Архитекторы? – на миг растерялась она.
– Ну да. Древние учения, единение путей, Ци и мана в одном теле. Это же надо такое придумать, чтобы и то и другое в одном теле. У нас в Эсхате даже памятник был этому делу, с двумя кольцами, представляешь? Сами ничего не добились, так и поколения на годы вперёд в заблуждение ввели.
Алексина не пошевелилась, только крепче сжала кружку. Эти два кольца и надпись под ними она видела столько же раз, сколько и я, – на загрузочном экране. Пошевелила губами, и я был уверен, что про себя произнесла она «Единение путей».
– Слыхала? – Корн прищурился. – Ну, признавайся, зачем эту гадость на руку набила?
Она поджала губы, не зная, что отвечать, но старику её ответ был совсем не нужен.
А мне было видно, как она этот ответ выбирает. Можно было сказать, что не набивала, и дальше объяснять, откуда тогда. Она предпочла, чтобы её держали за дуру, которая начиталась книжек. Я бы сделал так же и, вообще-то, сидел у этого костра под чужим именем по этой же причине.
– В мою молодость в каждом новом наборе академии находились умники, кто думал, что им это под силу, – продолжил ворчать Корн. – И знак этот сами себе малевали, мол, за общее дело. Начитанные, вежливые, и каждый год кто-нибудь из них помирал, пробуя.
– И что с ними стало?
– А ничего. Перемёрли или поумнели. – Он пошевелил ветку в огне. – Так что если ты с такими водилась, девочка, больше не водись. А знак этот, будь моя воля, я бы свёл. Если без умысла сделала, так тем более. Надо тебе, чтобы смеялся кто-нибудь?
Она долго молчала, глядя в огонь.
– А если бы кто-то и правда пошёл этим путём?
– Остановился бы, – сказал Корн сразу, будто ответ у него давно лежал наготове. – Даже если первые шаги пройдёт, дальше всё равно могила. Архитекторы не справились, а они, между прочим, то делали, что нынешним поколениям и не снилось. Куда уж нам.
Он подбросил в огонь ветку.
– А если уж и пытаться, то сначала годами сидеть и разбираться, что такое Ци и что такое мана. Как они друг друга держат, как отталкивают, где рвётся. А не лезть, как лось через подлесок, напролом, потому что где-то услышал, что можно. Лосей в этом деле хоронят первыми.
На меня Корн даже не взглянул. Лось, который однажды полез напролом, сидел у того же костра и держал суровое лицо, как и положено Годрику.
А старик сделал это совсем не так, как сделал бы я. Я бы ей объяснял: вот памятник, вот учение, вот почему туда лезть не надо. Объяснение можно проверить, и с ним можно поспорить. Он вместо этого высмеял, пожалел и напугал, и всё за пару минут. Спорить тут было не с чем, потому что ей ничего и не доказывали, он скорее ворчал на непутёвую молодежь. Теперь, если ей когда-нибудь придёт в голову нащупать ману, она сначала вспомнит его слова.
А про такой знак, что люди себе наносили, кстати, я не слышал ни от Эльмы, ни от Ашера. А Ашер такую компанию не пропустил бы. А потом я хлопнул себя по лбу. Ну конечно, не говорили. Корн это только что сочинил. И так убедительно, что я, блин, поверил.
Алексина бросила на меня взгляд, но Корн объяснил мой жест.
– Не обращай внимания. Они на скалах так говорят, что спать хотят.
Алексина допила кружку и поставила её у камня.
– Спасибо, – сказала она Корну.
И ушла со своим жуком на десяток метров.
Корн проводил её взглядом, потом посмотрел на меня поверх огня и еле заметно приподнял бровь. Я кивнул. Годрик кивал всегда, так что со стороны это ничего не значило.
На склоне над бродом темнел Сайрус. Спит он теперь по пять-шесть часов, и этой ночью он из них не проспит ни одного. Ну, разве что под утро меня разбудит.
Где-то на другом конце этой дуги сейчас видели, что она жива и где она. А где она, там теперь и мы. Но не думаю, что это может быть что-то вроде камеры. Скорее всего, какие-то координаты и состояние тела, не больше. А иначе вся конспирация была бы бессмысленна, ведь Корн всё время в Эсхате был рядом, а с Сайрусом я ходил в разлом и тренировался. Так что проще было считать, что эта штука за тело не выходит.
Утром меня засовывали обратно. Тики-тик по привычке потянулся ко мне с шеи Корна, и старик придержал его ладонью, не дав залезть внутрь.
– Сегодня сам.
Объяснять он ничего не стал, потому что всё объяснил вчера. Створка сошлась, щёлкнуло в трёх местах, и мир снова сузился до двух щелей.
За ночь доспех подсел. Мана из чёрного металла понемногу расползалась и уходила в воздух, как и в прошлый раз, и по ощущениям там было около половины моего резерва.
– Чую, – сказал Сайрус.
Я начал лить. Количество маны заметно просело, прежде чем Сайрус сказал:
– Пропал.
Вот это, как выяснилось за три дня, и была единственная дыра за сутки. Утром, пока я наливаю железо, я для любого воина Ци, который умеет ощущать её, как Сайрус, – обычный парень со слабым ядром, стоящий посреди тракта. Ядро у меня было ого-го, но круг и так его скрывал, поэтому ощущалось слабым.
Дальше расход шёл копеечный, крошками, только на то, чтобы держать ману в пластинах ровно. А натекало в круг из мира больше, чем утекало, так что к вечеру маны у меня было сильно больше, чем после утренней «зарядки».
– Перед воротами встанем, и зальёшь, – сказал Корн, когда я ему об этом сказал. – Пустым под арку не пойдёшь.
Он это, конечно, посчитал раньше меня. Просто не стал говорить, пока я сам не дошёл.
Первые полчаса каждого утра я шёл так, будто меня вели под руки двое пьяных.
Корн шёл рядом и иногда тихо ронял под руку: «не топочи», «ровнее иди», «руками себе помогай». Говорил каждый раз примерно тогда, когда я начинал собой гордиться.
К вечеру второго дня замечания стали редкими, а к третьему старик перестал смотреть мне под ноги, и это была лучшая похвала, на которую он способен.
Ци в теле я держал постоянно, как привык ещё в каменоломне, и без неё в этом железе я бы к полудню лёг. Жарко там было так, что к вечеру я считал шаги до привала. Зато в полном металле Ци можно было гонять сколько угодно: пока мана в пластинах, в доспехе её не видит никто, даже Сайрус. Я даже плёнку попробовал сплести, запнулся и чуть не упал. Но Сайрус ничего не сказал.
Мелочь с дороги уходила, но монстров было много, и периодически встречались особи посмелее, которые хотели попробовать нас на зуб. С-ранговые, в основном, но одиночные, поэтому Сайрус справлялся без проблем. Корн запеленал два зерна и был рад деньгам на дороге.
Со второго дня зарядил мелкий затяжной дождь.
Сначала я ему сильно обрадовался. От духоты в железе темнело в глазах, а тут по нагруднику застучало, потянуло холодом, и первые полчаса я шёл и блаженствовал.
Потом вода нашла все щели, какие в этой конструкции есть. К вечеру хлюпало везде: в ногах, под задницей и в тех местах, где я до этого и полостей-то не подозревал. Тракт раскис, каждый шаг приходилось вымерять, а вытряхнуть из себя воду я не мог никак, потому что вытряхивать меня надо было вдвоём и на привале.
Корн шёл довольный. Дождь, по его словам, прибирает следы лучше любого Сайруса.
Вечерами, когда меня вынимали, старик усаживал меня у костра и гонял по мане.
Веточку я поднимал ещё в поле разломов. Новым было то, что она перестала падать. Я подхватывал её у самой земли, вёл до колена и держал, считая про себя, и к третьему вечеру бросал сам только тогда, когда сам решал прекратить.
А потом я сложил одно с другим. Целыми днями я вожу маной железо. Корн между делом водит ножи, склянки и зёрна, и водит четырьмя потоками сразу, не отрываясь от разговора. Да, ему помогает заклинание, но простые вещи достигались практикой, и я наконец-то это ощущал.
– Мастер Корн. Дайте кусок чёрного металла. Маленький.
Он посмотрел на меня из-под бровей, полез в кольцо и выложил обрезок с кулак.
Отклик у обрезка был такой, что я чуть не рассмеялся. Мана вошла в него, как в своё, и железка стала продолжением руки, точно так же, как пластины на мне. Вот только тяжелее этого я не поднимал ничего: доспех опирается на землю и конструкцию, его надо заставлять шагать, а обрезок в воздухе давил всей своей немаленькой массой на мои потоки маны.
Я поднял его на пару сантиметров от ладони и продержал буквально пару секунд. Потом уронил.
– Тяжело? – спросил Корн.
Я кивнул.
И вот тут мне очень захотелось сказать вслух.
Метательный нож с сердечником из чёрного металла. Снаружи обычное железо, чтобы не блестело и не вызывало вопросов, а внутри полоска, которую маг чувствует, как собственный палец. Корну не пришлось бы даже целиться: подхватил, довёл, поправил на излёте, вернул обратно. А ведь такая полоска есть у меня в алебарде… Хотя я её заряжаю Ци, но если попробовать маной?
Я открыл рот и закрыл. Дикий парень со скалы магам оружие не придумывает. Попросил кусок металла, и этого на сегодня хватит.
Алексина смотрела. Сначала издалека, потом подсела ближе.
– Он маг? – спросила она у Корна.
– А ты думала, у мага-кузнеца сын одним молотком машет?
– Я думала, он молчит, потому что больше ничего не умеет.
– Он молчит, потому что вырос на скале, – сказал Корн. – Да и отец у него неразговорчивый. Ну, давай, давай, поднимай ветку и крути её.
Крутить, блин. Корн говорил, что это просто, что у меня есть один поток, чтобы держать, второй – чтобы двигать. Но я держал двумя!
А пока я корячился, Корн продолжал болтать с девушкой. Новые уши, можно жизни поучить. Он точно был счастлив.
– А до него у тебя зверь был?
Ответила она не сразу.
– Был. Мелкий. Я шла с караваном, меня до моря обещали довезти. Мне почти сразу сказали: или зверь, или ты. Я его отпустила.
– И осталась с караваном.
– Осталась. – Она повела плечом. – Караван завернул в Каргот на пару дней. На вторую ночь пришли твари.
Вот и вся история. Ей обещали море и высадили в городке на тракте, а потом убежали и оставили её. Я вспомнил, как быстро она сказала Корну «хорошо» у склада, и понял, что торговалась она не с нами. Этот разговор у неё уже был, и она знала в нём каждое слово.
– Алексина, Алексина… длинно, язык сломаешь, – сказал Корн.
– Алексина – это для бумаг. – Она протянула к огню руки, так и не вытащив их из рукавов. – Друзья зовут Лекс.
Бумаг у неё по-любому не было. У нас их не бывает: грамоту выправляют тем, кто знает, чей он сын и откуда, а из всех документов у нас только лапы и хвост. Соврала она спокойно, между делом, чтобы никому не захотелось проверить. Я бы врал так же.
Лекс.
Я смотрел в огонь и очень старался смотреть в него так же, как минуту назад.
А ведь на форуме был такой деятель. Лекс, чьи посты читали все, кто хоть раз думал играть за петовода. Каждый второй пост заканчивался здоровенной таблицей, и их разбирали по строчкам и спорили с ними годами.
Я тоже спорил. Громче всех. Я думал, это бородатый тридцатилетний дотошный мужик с кружкой пива и странными словечками в обороте. Кто вообще будет в конце каждого поста писать «Проверено»?
Ветку приручителей я считал мёртвой и говорил это прямым текстом: пет – это урон, упёртый в потолок самой твари. Тварей B-ранга подчинить было нельзя. «Киньте скрин, где вы Ориона хотя бы поцарапали» – вот это писал я. И не один раз. И объяснял, что все скрытые синергии петов один фиг ничего не стоят, потому что потолок, и потому что подбирать девять синергирующих слотов под петов – охренеешь. Четыре-пять, да, можно было. Но дальше это только надеяться на удачу.
Скрина не было ни у кого, и по той метрике я был прав. Только вот здесь никто не будет меряться процентами урона, нанесенного Ориону. Зато здесь важно, сколько ты прожил.
А она сидела через костёр, и за спиной у неё лежала тварь, которую я в игре записал бы в мусор с первого взгляда. Урона почти нет, только и может, что держать удар. Эта тварь целую ночь держала на себе волну, пока в городе кончались люди.
Человек, которому не надо объяснять, что такое прок. Второй за всё время, после Ганна. И первый, кому я успел нахамить ещё до того, как всё это началось.
А ведь Ганн узнал меня по нику. Мы сцепились на форуме за полгода до того, как я прошёл игру, и он помнил и ник, и мои четыре страницы расчётов – через четыре года и через целый мир.
Лекс знает этот ник не хуже. У Лекса на него ещё и зуб.
В первый же вечер Корн начал говорить «парт», закашлялся и вывернулся, и я тогда посмеялся про себя. А вот Рэй можно выговорить в один слог, всего три буквы.
Хотя не факт, что этого хватит, чтобы понять и вспомнить, чьи посты она читала и с кем ругалась в комментах. Я реально пару раз переборщил, я ведь не святой, и там был форум, где я считал её мужиком.
Я на секунду подумал, не может ли она быть мужиком в женском теле, но быстро эту мысль выкинул. Мужики не виляют бедрами, когда шагают, и не поправляют волосы такими жестами. Тьфу, какие бедра. Мелкая моторика, жесты – так не научиться за пару месяцев. Или мне хотелось на это надеяться.
– Лекс так Лекс, – сказал Корн. – Годрик. Держи ветку!
Я обернулся на чужое имя раньше, чем успел подумать, и это было хорошо. Годрик. Я Годрик.
