Текст книги "Мастер билдов 4 (СИ)"
Автор книги: Егор Петров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 19 страниц)
Глава 16
Последний день процветания
Тагрис несколько раз негромко, уверенно постучал в дверь, как человек, которого в этот дом всегда пускали.
В сенях лязгнул засов, и дальше я изо всех сил вслушивался. От кладовки до сеней у нас коридор и кухня, и слов через них доходила дай бог половина.
– … к Эльме, – сказал Тагрис.
– Спит.
– Я не стану будить. Мне нужна её рука и минута времени.
Ответил Сайрус коротко, слова в три, и я их не разобрал.
– Назначение моё, мне его и менять, – сказал Тагрис чуть громче. – Я лекарь, Сайрус, а не гость.
Потом оба замолчали, и надолго. В сенях у нас тесно, глефой там особо не размахнёшься, только Сайрусу, чтобы убить человека, размах никогда и не требовался.
– … когда назначил, – донеслось наконец голосом наёмника.
Дверь закрылась, и засов лязгнул во второй раз. Я выдохнул. Никого не убили.
Шаги пошли обратно вдоль стены и остановились у навеса.
– Завернули меня, – сказал Тагрис. Звон шёл своим чередом. – Проснётся, передай, что я заходил. И старику передай, когда закончит: фон у вас гуляет так, что я его с крыльца почувствовал. Я не в обиде, но про шестой я очень хочу с ним поговорить. Кивни хоть, что слышал.
Под навесом звякнуло.
– Ну и на том спасибо. А девушку ты обещал спросить, когда здесь закончите. Так заканчивайте.
Скрипнула калитка. Железный, выходит, кивнул. Хех. Я бы за него не поручился.
Унёс лекарь меньше, чем я боялся: старик для него теперь человек, который соврал в глаза, а я, оказывается, кую. С девушкой было туже. Из двух недель, на которые мы договорились с Лекс, оставалось пять дней. Три из них мне нельзя колдовать, а сегодня я не мог даже сесть.
Сайрус сначала поднялся наверх, а уже после встал в дверях кладовки, там же, где стоял до стука.
– Ушёл, – сказал он.
– Что… ты ему…
Целое слово у меня уже получалось с первой попытки. С двумя подряд пока были сложности. Сайрус кратко пересказал диалог, и выходило, что про Корна он соврал, мол, спит, и что в дом он его просто не пустит.
– Придёт на четвёртый день. Я сказал, пусть ходит один раз, а не два.
– Я думал… ты его…
Что именно «его», я постарался показать глазами на глефу. Сайрус посмотрел на неё, потом на меня.
– Он её лечит, – сказал он.
И ушёл к себе на лестницу. Вопрос, по-моему, показался ему глупым. Только чего он тогда постоянно с оружием с ним разговаривает?
Вдова своё мнение донесла позже, вместе с отваром, и говорила его в коридор, как обычно.
– Лекаря! С порога прогнал! Человек не спавши пришёл, денег не спросил, а ему: спит. И этот в дверях со своей палкой, как столб в воротах. Старик велел не пускать, так я бы и не пустила. Только я бы по-людски не пустила, с поклоном. Ай, мне-то что. Пей.
Отвар был горячий и сладкий, и уснул я минут через десять, как допил. Разбудила меня она же, за плечо и уже с кашей. За стеной было тихо, Тики-тик перестал стучать.
– Ну ты и спать. Ешь давай. Старик твой управился, прямо к ужину. Сидел, сидел, а потом как повалится с кресла. Наёмник его на лету поймал, а то бы головой об пол. Два таких длинных, один у другого на руках, я такого и на ярмарке не видала.
Ложкой я уже более-менее пользовался сам. Тряслась немного, но жить можно.
– Живой?
– Живой, чего ему сделается. Говорить не может, руками шевелить не может, так он бородой обратно на кресло показывает, пока не усадили. Я ему каши, а он на солонку глядит и глядит. Досолила, тогда съел. – Она забрала у меня миску, в которой оставалась ещё половина. – Этот не помрёт. Кто перед смертью солонку высматривает?
В кругах вдова не понимала ничего, зато в стариках, которые собрались помирать, кажется, разбиралась лучше любого лекаря. Тут меня и отпустило. Потом понял, что сил вставать нет, и погрузился в себя. Лежать без дела я откровенно устал, так что хоть посмотрю, что такое эти заклинания.
В игре у корней была иконка и три строчки описания. Сейчас в моём третьем круге стояла огромная неразрывная конструкция, и картинку можно было приблизить и повернуть, как 3D-модельку в редакторе. Я узел за узлом изучал странную вязь, которая ветвилась, а потом снова сходилась в точках фиксации. Когда смотрел издалека, она казалась просто линией. Судя по тому, что мана между точками колеблется, эта ветвистая вязь что-то с ней делала, словно задавая волне нужную форму, и с огромным сгустком на точке выхода, который я разобрать никак не мог. Помогло, как ни странно, ледяное копье. Вязи там было гораздо меньше, и трёх разных видов, как и комков. И вот в одном из комков глаза зацепились за знакомые линии, и я узнал узор, точно такой же, как на глефе Сайруса. Интересно… Эта штука, вероятно, отвечает за замораживание, а две другие?.. Попробовать хотелось нестерпимо, я изучал кольца и крутил, пытаясь разобраться, что там и как работает, но без тестов информации не хватало. Так я в общем-то и снова уснул.
Утром я уже сел без посторонней помощи. Потом смог встать и аккуратно шагать, держась за стену, и какое-то время привыкал к тому, что пространство вокруг теперь двигается.
Ци: 2375/2375. Живая броня (А, 82%).
Мана: 4200/4200. Круг: третий. Заклинания: корни, ледяное копьё.
Круг за сутки с небольшим налился доверху. А на броню я посмотрел дважды: вчера было восемьдесят один. Это при том, что чем дальше, тем дольше идёт закалка каждого процента.
В коридоре, на кресле, которое вынесли до прорывов, спал Сайрус: сидя, с глефой у изголовья и под одеялом, подоткнутым так аккуратно, как он бы в жизни не подоткнул. На третьем моём шаге он открыл глаза.
– Встал, – сказал он.
– Ага. Спи.
Глаза он закрыл. Послушался или сделал вид, по нему не поймёшь.
В гостиной было серо, одеяла с окон ещё никто не снимал. Корн сидел в кресле у камина, обложенный одеялами до самой бороды, с ногами на табурете, потому что на его рост это кресло явно не было рассчитано. Может, его дед ниже был, чем он? Вдова кормила старика с ложки.
И в том, как его кормили, была большая разница со мной. Ему ложку аккуратно подносили и терпеливо ждали, когда прожует.
Про лекаря он с вечера знал всё, что знала она, вплоть до палки в сенях. Из меня он пытался вытянуть что-то новое, хотя я сам знал всё скорее со слов Сайруса, которого он тоже спрашивал. Вдова на третьем вопросе поджала губы и ушла, сказав, что за продуктами.
Оказывается, про общение Тагриса с Тики-тиком ему не говорили, и я пересказал, что лекарь просил передать.
– Про шестой… Поговорим, значит. Позавчера он у меня лист просил, а вчера с крыльца застал старика на пятом. Лучшей вывески и не придумаешь.
То, что я вчера записал нам в убыток, он уже перенёс в приход. Мне бы так уметь. Удовольствие с его лица ушло, только когда выяснилось, зачем лекарь приходил: проведать Эльму, и денег за это не спросил.
– Бесплатно, – сказал Корн. – Вот это хуже. С тем, кто ходит за деньги, я знаю, как разговаривать. А бесплатно ходят либо дураки, либо свои. На дурака он не похож.
– Может, считает, что свои?
– Может, и так.
За меня он взялся следом.
– Три?
– Да, всё хорошо, оба заклинания встали. А ваши?
– И мои. Последний круг не с первого раза свил?
– Со второго, – сказал я. Откуда вопрос, до меня дошло секундой позже. – Вас достало, да?
– Тряхнуло через кухню так, что в зубах отдалось. Я как раз третье начинал. Бросил вить и сидел, пока не улеглось: гуляет фон, так не вей, этому на первом году учат. – Он покосился на меня. – Беда, когда не знаешь, ты дрогнул или снаружи дрогнуло. А я знал, что снаружи, и знал, какой балбес там сидит.
Балбес сидел на табурете и молчал.
– Я переживал, вообще-то.
– Знаю.
Сказал он это без ворчания, и от неожиданности я не нашёлся, что добавить.
– С пятым вас, мастер Корн.
Смотрел он в огонь, и одеяло мелко подрагивало там, где под ним лежали руки.
– Я на третьем столько лет просидел, что считать перестал, – сказал он наконец. – Думал, там и помру. А тут за полгода два круга. – Он хмыкнул. – Не лыбься. Первый был на твоём флаконе, второй на твоих формулах, и не думай, что я это куда-нибудь впишу.
Одеяла с окон он велел снять, свет больше никому мешать не будет. Я с сомнением посмотрел на спящего Сайруса, а потом принялся снимать одеяла сам. При дневном свете оказалось, что это обычная комната, в которой давно не убирались. Ветку мне разрешили, словно снятие одеял с окон было экзаменом.
Крутил я её одним потоком, шесть оборотов, а потоков теперь было три, и ощущался каждый удивительно ярче. Немного неудобно было работать из внутреннего круга, но привык я быстро. Было безумно интересно, как эти потоки взаимодействуют с заклинаниями, и только слова про три дня тишины останавливали. Сутки я проспал, и уже послезавтра можно будет протестировать. Не хотелось бы лишиться магии из-за нетерпения. Особенно теперь, когда есть способы её применять.
Эльма спустилась ближе к полудню. Своими ногами, держась за перила, а Сайрус, который после снятия одеял ушёл наверх, спускался на ступеньку ниже и делал вид, что просто идёт. Про лекаря он ей уже доложил, как умеет, и добавлять пришлось мне: приходил проведать и до утра, говорит, глаз не сомкнул. Эльма засмеялась, тихо и недолго, на долго у неё пока не хватало дыхания.
– Два года он стоял надо мной и не стеснялся в выражениях. А тут не спит. – Она посмотрела на мужа. – В следующий раз впусти. Я хочу это видеть.
– На четвёртый день, – сказал Сайрус.
Потом она долго смотрела через моё плечо в тетрадь, куда я криво, но уже своей рукой срисовывал то, что насмотрел ночью. Корни узнала по узлам, сказала, что шаг у меня шире, чем в камне, и остановила палец на комке на выходе в «корнях». Что он делает, я не знал.
– Я тоже не знаю, – сказала Эльма. – Я знаю, как он звучит в камне. А почему он там, это ты мне скажи. Считаешь тут ты.
Про посох я спросил заодно, пока она была рядом: древко Сайрус нёс через полстраны, а с приезда про него ни слова.
– Лежит, как привезли. – Она посмотрела на свои пальцы. – Без маны мне в него заглядывать было нечем. Через два дня буду изучать.
Вдова вернулась раньше обычного и недовольная.
– Рыбы нет, – объявила она с порога, ни к кому особо не обращаясь. – Рыбаки с ночи лодки побросали и к воротам побежали глядеть, и полрынка за ними. Войско ушло. Затемно ещё, я-то проспала, а булочница знакомая тесто бросила и до самых ворот за ними шла. Говорит, не гарнизонные. Гарнизонные как стояли на стенах, так и стоят, только злые. И воинов всего-то сотни две. Она дважды считала, думала, остальные следом выйдут, а ворота взяли и закрыли. Это на орды-то несметные.
Она сложила большой и указательный пальцы кольцом и коснулась груди, быстро и не глядя, по привычке.
– Владыка не оставит.
И ушла на кухню.
– Клинки, – сказал Корн и открыл глаза.
– При чём тут клинки?
– Вчера клинок брали втрое. Сегодня, пока весь город торчит у ворот, его не берут никак. А послезавтра он будет стоить либо впятеро, либо как дрова, смотря с чем они вернутся. И знать это надо сегодня! – Он попробовал приподняться, и одеяла на нём заходили ходуном. – Дед мой с чужой осады этот дом купил. А внук лучший торговый день на своей памяти просидел в одеялах, как куль.
– Мастер Корн… – я спросил, пока вдова была на кухне, – а если так деньги нужны, почему те же зелья легкого круга не продать? Они ведь ценник очень хороший должны иметь.
И, честно, о своём вопросе пожалел почти сразу. Корн завёл ворчащую шарманку: Что старик и так уставший, и что очевидные вещи надо объяснять. «Легкий круг» – это легенды. На слово никто не поверит, а если и поверят, то будет очень много вопросов, которые как раз из-за меня ему не нужны, потому что прийти в дом, где сварили легенду, и всё обследовать – святое дело.
Доверенных людей, кому такое можно продать без шума, в среде алхимиков у него нет, а про анонимную продажу он сказал, что глупости, и что это то же самое, что даром зелье отдать. И так про любое, по сути, зелье, которого тут до меня не варили. Слишком большая шумиха будет, а те, кто меня сюда притащил, легко догадаются, откуда это пришло. И будут искать.
Я дослушал старческое брюзжание и переключился на новости от вдовы. Две сотни бойцов. В боевом ядре Костяного Моста людей было раза в полтора-два больше, маги там были и седьмого круга, и рогатая сняла с них купол одним ударом. На такую тварь две сотни посылают, когда их не жалко или когда сотни не простые. Про непростые мне один раз рассказывал Ганн, под шашлык. Элита, которую готовят с детства, и теперь у каждого и Ци, и мана, и нужна она как раз против таких тварей. Ему из этой элиты дали сотню и пообещали полк, а зачистки через пару лет. Меня звали туда же, только не в строй.
Пара лет, ага. Их содержали и кормили, а я теперь понимал, насколько дорогой этот путь, пока рогатая шла к морю, а слобода забивалась беженцами со всей страны. Вдова на это складывает пальцы кольцом, а я бы на её месте сперва спросил, чего они столько времени ждали.
У моря, за портом, под навесом сидела Лекс, и не уходить оттуда её попросил я.
– Сайрус. Она…
– На месте, – сказал он.
На следующий, третий день тишины в доме и правда было тихо, если не считать привычный шум, который издавал Тики-тик, перековывающий клинки. Ветка к вечеру делала семь оборотов, через раз, и Корн, которому вдова всё ещё подносила ложку, сказал, что через раз не считается. Броня с утра показала восемьдесят четыре. От ворот вестей не было.
Ужинали мы теперь в гостиной, вокруг кресла, потому что выниматься из него старик отказался. Разок только, с утра встать попытался и перестал. Вдова как раз унесла миски, когда в дверь постучали. Громко и часто, совсем не как Тагрис.
Открывать пошёл Сайрус.
– Мастер Корн дома? – спросили в сенях. – Скажи, Дарен. Из Эсхата, со стены.
Дарен, капитан эсхатской стражи: светлый хвост и шрамы на подбородке. Полгода назад я из рук в руки отдал ему флакон «Целостности», так что моё лицо он знал.
– Пусти! – Корн дёрнулся в одеялах и глянул на меня. – Этот надежный, не переживай.
От двери до гостиной в этом доме пять шагов. Дарен прошёл их, пока я слезал с табурета, а Корн посмотрел на меня, словно говоря: не суетись. Я про себя немного злился, а потом решил, что и пусть. Всё равно вот-вот уйдем.
Хвост был тот же, а вот броня на капитане стала совсем другой, в цветах столичной стражи. Сайрус встал у косяка, и Дарен кивнул ему, проходя мимо.
– Мастер Корн. – Он оглядел одеяла и усмехнулся. – Хвораете? Или опять круг вьёте? Скажите, я двоих к двери поставлю, как тогда.
– Спина, – сказал Корн. – Доживёшь до моих лет, узнаешь.
Про круг капитан угадал с первой попытки и пошёл дальше, не заметив.
Дарен поклонился Эльме, не зная, кто она, и дошёл глазами до меня.
– О. И подмастерье тут. А болтали, из Эсхата ты не вышел.
– Обознался, – сказала вдова в пространство, от кухонной двери. – Я вот тоже сперва обозналась.
Корн закрыл рот. Дарен посмотрел на неё, на старика и опять на меня, дольше, чем смотрят на незнакомых. Я делал то, чему меня учили на такой случай: молчал и смотрел в стену. Без шлема получалось так себе.
– Двое обознались. Бывает. – Он пожал плечами. – Я на воротах не стою, мне лица помнить не положено. Хотя про парня в железе слышал, как судачили. Лихо он у вас стучит по железу, пальцами, даже без молота.
В этом доме уже оговаривались. Теперь, выходит, начали и обознаваться.
– Садись, капитан, раз пришёл, – сказал Корн. – И говори, зачем.
– Проведать. Эсхатские на рынке сказали: Корн объявился, запасы сдаёт. А нас который день с патрулей не отпускали, сегодня только сняли. Я сразу к вам.
Корн прищурился.
– В Эсхате ты меня проведать не ходил. Ты ходил со списком.
– Есть грешок, мастер Корн. – Сел он на табурет боком, чтобы Сайрус не оказался за спиной. – Я тут новым товарищам похвастался. У одного эсхатского алхимика, говорю, продукт так продукт, а вы тут пьёте бурду, которой сапоги мыть жалко. Обещал достать, как вернётесь. Я и раньше заходил, раза два. Вам не говорили?
Корн посмотрел на вдову.
– Ну ходил, – сказала она. – Спросил мастера, а мастера нет. Что ж мне, всякого, кто спросил, запоминать? Так их с десяток было.
За калитку я без железа не показывался, чтобы меня не вспомнил кто-нибудь из Эсхата. Эсхат пришёл на дом, и пришёл за самогоном.
– Гарнизону что ни налей, разницы не увидят, – сказал Корн.
– Это вы зря так, мастер Корн. Парни, кто тут со мной служить стал, все поминают вас добрым словом.
Старик пожевал губами. Крыть было нечем.
– Малый бочонок найдётся. Только чистый я отпускаю своим и по праздникам, а праздника я что-то не вижу. С рынка несут, что дела плохи.
– Так это старые новости, мастер Корн. Часа два как сигнал пришёл: отбились. Тварей порешили всех, и самого демона тоже.
В камине треснуло полено. Эльма нашла руку Сайруса, не оборачиваясь. Я подумал про навес за портом и выдохнул. Тварь, которую не брала магия седьмого круга, кончилась за полтора дня, пока я учился крутить ветку.
– Сам видел? – спросил Корн.
– Сигнал видел. Остальное к утру привезут.
– Демона, – повторил Корн, как повторил бы цену, которую считает завышенной.
– Старшие так зовут. Почему, не знаю, не спрашивал. Тварь и тварь, просто огромная, мы в Эсхате похожую встречали, только без рогов. – Он слегка посмурнел. – Много хороших парней тогда полегло.
Он немного помолчал, встряхнулся и хлопнул себя по колену:
– Так вот, отпраздновать же надо. Победа большая, на моей памяти такой и не было.
На меня Корн не смотрел. Спросил он, понятно, про своё:
– За головы платить будут?
Дарен ждал другого вопроса и ответил не сразу.
– Ватагам? Будут, куда денутся. Мелочи по округе меньше не стало: она от него впереди бежала, как от нашего в Эсхате, и до весны тут бродить будет.
– Втрое, – сказал Корн себе в бороду и закрыл глаза.
Со вчерашнего дня он изводился, почём пойдёт клинок, и узнал это даже раньше рынка, не вылезая из одеял. Эльма спросила про академию: ходили ли с войском маги. Дарен не слыхал, чтоб кого-то звали. У этих, сказал он, всё своё. И держатся особняком, слышать про них слышал, но не видел никогда.
– И чем его взяли? – спросил я.
– Сигналом такое не передают. Да и мне знать не по чину.
Ответил он мне сразу и запросто, как старому знакомому. Обознался капитан не до конца.
– А раньше чего не вышли? – Рот я всё равно уже открыл. – На рынке который день ругаются, что войско ест в три горла, а за ворота ни ногой.
Дарен поморщился.
– Мои на стенах то же самое снизу слушали. Дрязги это, клановых с сенатом. Клановые били себя в грудь: дайте награду, сами управимся, войска не надо. Им дали. Сходили. – Он помолчал. – В караулке говорят, сенат давно хотел поставить кланы на место, вот и поставил: которые много себе позволяли, тех проредило. А своих от стен далеко не пускали, готовили тут, под рукой, пока тварь не подошла. Только я человек маленький. Это караулка говорит, а с сенатом я не пил.
Как она прореживает, я видел с ладони Тики-тика: купол на всю стоянку и один удар.
– Да послезавтра всё услышите, – сказал Дарен. – С утра на площади. День сверху назначен, последний в месяце. Нас в оцепление ставят, так что довели, чего ждать.
Порядок он пересказал, как будто выучил наизусть. Сперва сенатский, этот надолго, про великую победу. Потом серый с шаром, и этот коротко. Третьим ждут кого-то из клановых, из больших, а что он скажет, караулке не довели.
– Серый при шаре? – спросил Корн.
– А как же. Сенатскому-то кто поверит без шара. – Дарен усмехнулся. – Нам велено не дёргаться, когда площадь заорёт. Орать, сказано, будут от радости, и не один раз.
Вдова в дверях сложила пальцы кольцом и коснулась груди.
– Неси малый, – сказал ей Корн. – Из-под лестницы. Большой не трогай.
– Знаю я, где у вас что.
Бочонок она принесла в обнимку, и Дарен принял его так же, как великое сокровище.
– Сколько с меня?
– Нисколько. Праздник.
Дарен остановил руку на полдороге к кошелю.
– Под запись вы давали, мастер Корн. В долг давали. Даром на моей памяти не давали ни разу.
– Старею.
Дарен посмотрел на бочонок, потом на меня.
– Ну, раз даром, то и я внутри у вас не был. Заходил, а мне сказали, хозяин спит. Спасибо хозяйке, что бочонок выдала.
– Спит, – подтвердила вдова.
– Спину берегите, мастер Корн.
Засов за ним задвинул Сайрус.
– Придёт ещё, – сказал он, вернувшись.
– Придёт, а хозяина нет. До весны, – сказал Корн.
– Им довели, в каком месте площадь заорёт, – сказала Эльма. – Заранее.
Заметил это не я один. Сигнал пришёл часа два назад, а день уже назначен, оцепление расставлено и расписано, кто за кем говорит. Речь, получается, была готова раньше победы. Ведь за два часа так инструктаж не выучишь.
– Вы говорили, демонов нет, – сказал я.
– И сейчас скажу. – Глаз Корн не открыл. – Демонов нет. А слово у старших есть. Не люблю, когда у товара два названия: одно из них всегда для своих.
– Мастер Корн. Вы говорили, что серые подчиняются сенату. Слова серому пишет сенат?
Он открыл один глаз, посмотрел на меня, потом на кухонную дверь, за которой вдова гремела мисками. Руки у него лежали под одеялом, так что показал он бородой. В потолок.
Ну да. Сенат торгуется с кланами за награды, это я сегодня слышал. Тот, кто пишет слова серым, не торгуется ни с кем. «Он про всё в курсе», говорил Ганн. Рогатую подпустили туда, где её ждали, а кланы к этому дню сходили сами. Ну, судья из меня так себе: у Ганна на любой шаг Ориона найдётся оправдание, а у меня подозрение.
На четвёртый день вести пришли раньше лекаря.
– Вернулись, – сказала вдова с порога. – Под утро, я опять проспала. Рог везли на подводе, огромный, размером с оглоблю, булочница сама видела. У ворот не протолкнёшься, а говорить на площади будут завтра с утра, как тот с хвостом и обещал. Пойду, чего ж не пойти. Хлеб с рук рвут, и хоть бы кто цену сбавил на радостях.
Ложку Корн сегодня держал без помощи, а книжицу раскрыл с первого раза.
– Считаем, пока лекарь не пришёл. Камни пустые сегодня же в лавку, клинки оружейнику, это по дороге. С выручки кольцо железному, как обещал, и ещё два, вам. Ещё надо закупить провиант и расходники на зелья, что не взял. Сайрус, походишь сегодня со стариком?
Тот кивнул. Корн продолжил:
– Завтра с рассветом выходим: город с утра будет стоять на площади, и на воротах будет пусто. Сперва к девице, потом за большим железом, это уже я обещал. Потом в разломы, весной обратно, с товаром. – Он поднял глаза на Сайруса. – Вы как, с нами, или тут зимовать?
– С вами, – сказала Эльма раньше, чем Сайрус повернул голову. – На дом еще не заработали.
– С вами, – согласился Сайрус.
– Теперь ты. – Он перевёл взгляд на меня. – Встанем, не доходя, чтобы от её навеса нас было не видать. Дальше ты один, раз это твой разговор. Сговоритесь, тогда Сайрус сходит за лекарем. А нет, так нет.
Я примерно прикинул, как может идти разговор с Лекс. Внутри ощущался легкий мандраж.
– Мастер Корн, если она согласится, я ей зерно хочу дать. Повеление или Волколака, что сама выберет. – Я увидел, что он хочет возразить, и добавил: – Она с зерном таких дел сделает, что оно несколько раз окупится. Деньги должны работать, вы ведь так говорили?
Сайрус хмыкнул, а Корн пожевал губами и не нашел, что возразить.
– Хорошо. Но только если согласится, и посмотрим потом, как себя в деле покажет. Если ты ошибся, то зерно с твоей доли вычту.
На это кивнул уже я. Справедливо.
Через ворота мне, понятно, в железе и с Тики-тиком на плечах, как на аукцион. Надо будет потренироваться, как он с клинками закончит. Ему осталось еще штук десять, а продолжать он будет только после того, как лекарь уйдёт, а пока тусуется в кладовке.
Колдовать мне с утра было можно. Четвёртый день, которого я ждал с самой кладовки, наступил, а корни в гостиной Корн запретил, не дослушав:
– Ты знаешь, каким оно у тебя выйдет?
– Нет.
– И я нет. А дом дедов, старый и хрупкий. А силу соизмерять ты еще не умеешь.
Завтра за стеной, значит, завтра за стеной. Блин.
– Лекарь, – сказала вдова с кухни.
Впустила она его с поклоном, который задолжала с прошлого раза.
– Рог видел? – спросил Корн вместо «здравствуй».
– С десяти шагов. – Тагрис отдал вдове мантию. – Половина академии вышла смотреть, как его везут. Срублен у основания, с куском черепа. Лекарей у академии не просили. Ни одного.
Или лечить было некого, или лекари у них свои, как и маги. Если это элита, о которой я думаю, может быть и то, и другое.
Тагрис оглядел комнату без одеял на окнах, старика в кресле, меня, и перешёл к тому, за чем пришёл.
– Руку, дорогая.
Держал недолго.
– Подай.
В прошлые разы она на этом слове жмурилась. Сегодня смотрела на него в упор, и кивнул он раньше, чем я успел что-нибудь почувствовать.
– Теперь можно.
Первой была свеча на столике. Эльма глянула на фитиль, и он загорелся.
– Это не заклинание, – сказал Тагрис.
– Это свеча, – согласилась Эльма.
Свечи она до сих пор зажигала от лучины, и Сайрус на эту смотрел так, что спрашивать я ничего не стал.
– Молнию, – сказал Тагрис. – Самую малую, какую сумеешь. В камин.
– В камин, а не в трубу, – сказал Корн из кресла. – У меня соседи.
Запястье её лекарь так и держал. Эльма подняла свободную руку, и между ладонью и поленом на миг встала белая нитка. Щёлкнуло сухо и коротко, полено лопнуло вдоль и загорелось. В прошлый раз молния у неё была толщиной в руку. Оказывается, она умела и чуть-чуть. Я пока не умел никак, потому и ждал уход за стены.
Эльма повернула ладонь к себе.
– И в этот раз понравилось, – сказала она.
Тагрис отпустил её, сел так, чтобы ей было видно, и раскрыл тетрадь там, где в прошлый раз встала пара слов. Сегодня он писал, пока страница не кончилась.
– Почти не ошибаешься в прогнозах, да, – сказала Эльма, когда он поставил точку.
Тагрис поднял на неё глаза.
– До тебя не ошибался, – согласился он. – Это там тоже записано. Ход ко всем семи чистый, чище, чем я ждал. С шагом не спеши: он тяжёлый, а контуру твоему четыре дня.
– В следующую декаду не приходи, – сказала Эльма. – Нас тут не будет.
– Надолго?
– Минимум до весны.
Он кивнул и больше к этому не возвращался. Тетрадь закрывать не стал.
– Теперь вы. – Он внимательно посмотрел и на меня, и на Корна. – И не надо мне говорить, что круги не ставили. Чувствую от обоих, что мана изменилась.
Я протянул руку, повторилась ситуация с «подай», только заклинания не просил.
– Встало чисто.
В тетрадь ушла одна строчка.
– Про него ты мне сказал «нет». – Говорил Тагрис это уже креслу. – Про себя «и не я».
– Оговорился. – Корн открыл глаза. – У нас в доме это бывает.
Руку он лекарю подал сам. Она у него ещё подрагивала, и Тагрис задержал её в своей на лишний вдох.
– Пятый.
– Да.
– По такому же листу? Мне нужен на шестой. Я говорил, что отплачу.
– Говорил. – Корн вытянул из книжицы обрывок, написал на нём несколько цифр и развернул к лекарю. – Вот столько. Золотом. За лист, посчитанный под тебя, и два флакона «Лёгкого круга», тебе одного не хватит. Знак сюда не входит: что вынешь, то и унесёшь, это ты сам назначил. Лист и зелье отдельно.
Что там была за цифра, я не увидел. Тагрис прочитал, сложил обрывок вдвое и убрал в тетрадь.
– Когда?
– Когда снимешь. Там же, на месте.
Торговаться лекарь не стал.
– Девушка, – сказал он мне. – Ты обещал спросить, когда здесь закончите. Здесь закончили.
– Спрошу завтра. Согласится, за вами зайдёт Сайрус. В любом случае зайдет, либо с новостями, либо с листом и зельями под шестой круг, за деньгами.
– Зайду, – сказал Сайрус.
– И куда поведёт?
– Этого не скажу.
– На бумаге он вынимается, – сказал Тагрис, будто другого ответа и не ждал. – На живом скажу, когда увижу живого. И что выну, моё.
– Это я помню.
Мантию ему вдова подала сама. Дверь закрылась, лязгнул засов.
– Плохо, – сказал Корн.
– Что плохо?
– Не торговался. Кто не торгуется, тот думает о другом.
О чём думал лекарь, я догадывался: о том, что он вынет и унесёт с собой в академию. Старик вчера сам отдал бочонок без торга, и о чём он при этом думал, знали все в комнате. А я полмесяца ему молчал о том, что знак докладывает, где он и жив ли тот, на ком сидит. И об этом стоило сказать, по-хорошему. Чем дальше, тем больше мне нравилось, как ведёт себя Тагрис. Надо будет его предупредить, на всякий случай. Раз уж старик ему готов «Лёгкий круг» отдать, то можно, наверно, считать своим.
Утром пятого дня я полез в Годрика. Пластины залил под завязку, Тики-тик устроился у меня на плечах, и столица опять сузилась до щели в шлеме.
Вдова провожала с порога.
– Соли я положила, – сказала она Корну. – С запасом. Дверь запру, а кто спросит, хозяина нет.
– До весны, – сказал Корн.
– Хоть до зимы следующей, ей-богу. Тех денег, что вы мне на продукты оставили, надолго хватит. Спасибо еще раз, храни вас Владыка, мастер Корн.
Моросило. Гулять в городе начали ещё вчера, и с рассвета улицы были полны: шли по ним в одну сторону, семьями, с детьми на плечах. На это старик и ставил: пока город на площади, ворота пустые. Только первые три улицы нам было со всеми по пути, а на четвёртой Эльма сказала:
– Я хочу это слышать.
Сайрус посмотрел на неё, потом на Корна. Корн, по-моему, только и ждал, что его уговорят.
– С краю, – сказал он. – И уходим первыми.
Край пришлось поискать. Перед железом расступались, как и на улице, и встали мы у стены, шагах в трёхста от помоста. Меня это устраивало: серые стояли там, у помоста, редко и через равные промежутки, как фигуры, расставленные по шахматной доске. Рядом с помостом ждала подвода, и на ней лежал рог, огромный и чёрный. Про оглоблю не соврала булочница, про кусок черепа лекарь. Самих двух сотен на площади не было.
Оцепление держал гарнизон, и на ближнем углу я нашёл светлый хвост. Дарен посмотрел на железо рядом с мастером Корном, потом на мастера Корна и стал смотреть на помост.
Сенатский держал в руке шар, который светился ровным светом и говорил про великую победу столько, что я дважды пересчитал серых и один раз сбился. Он не кричал, и каким образом его было слышно везде и сразу, я не понял. Магия, наверно.
Серый после него уложился в минуту. Тварь, после которой не стало Прилса, мертва, и всё, что с ней шло, перебито. В честь этого праздник, будут раздавать хлеб и пиво. Хватит всем. На слове «хлеб» площадь заорала так, что у меня загудел шлем. Оцепление не дёрнулось, им довели. Остальное серый договорил в тишину, которую сделал одной поднятой рукой. Из войска вернулись все: сколько вышло за ворота, столько и вошло.
Счёт сошёлся слишком гладко. Рогатой в игре не было, и гайда на неё не писал никто, а без единого трупа такую завалишь, только когда гайд есть. Пишут его по тем, кто сходил первым.
Следом серый сказал то, о чём площадь не спрашивала: тварь эта одна из многих, и убита пока она одна. Беда пришла такая, какой давно не видали, и скрывать её никто не станет. Столица при этом стоит крепко и отобьётся от кого угодно. С беженцами тесно, так надо потерпеть и держаться вместе: без крова люди остались не по своей воле. Дело же горожан жить и работать, чтобы у войска был тыл.
