Текст книги "Антология Сатиры и Юмора России XX века. Том 31. Ефим Смолин"

Автор книги: Ефим Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 21 страниц)

Тогда, как ты нам советовал, мы заготовили четыре письма с сибирской язвой.

В первый же вечер трое из нас взяли три письма со смертоносным порошком, написали: «Кремль. Президенту лично в руки» – и отправились на почту. Он был обречен. Ты же знаешь, Бен, сибирская язва погибает, только если конверт прогладить горячим утюгом, а русские почтальоны, как только им раздали утюги «Мулинекс», сразу их унесли домой…

Я положил свой конверт за пазуху и уже закрывал свою фруктовую лавочку, чтоб пойти на почту и совершить свой подвиг во имя Аллаха, но тут подошел какой-то неверный в кожаной куртке, посмотрел на яблоки и спросил, какая у нас крыша.

Я сказал: «Южный Йемен». Но парень сказал, что это не крыша, а говно, что он вообще не знает такой группировки – южнойеменской… Из Южного Бутова ребят знает, а из Южного Йемена нет. И стал жечь мне живот раскаленным утюгом и приговаривать: «Солнцевским надо платить, солнцевским…»

Я выжил, но бактерии, конечно, сдохли…

Наш второй человек благополучно доставил свой конверт на почту, но Чубайс как раз выключил свет на почтамте за неуплату, и письмо пришло к нам обратно с пометкой: «Не можем прочесть адрес». Наш человек, взявший письмо у почтальона, погиб на месте…

Тогда мы, просто чтоб вызвать панику, послали третье письмо по первому попавшемуся адресу, выбрав дом рядом с почтой, но язва, как известно, живет в конверте тринадцать дней, а письма к простым россиянам тут идут год…

Дорогой Бен, ты, конечно, спросишь, где четвертое письмо? Оно у тебя в руках, идиот! Это тебе за то, кретин, что ты послал нас в эту дикую непобедимую страну!

Посылаю тебе свою фотографию, чтоб ты знал, как выглядит твоя страшная смерть. Посмотри на это фото. То, что у меня на голове – не тюрбан и не чалма. Это полотенце, потому что у меня башка болит от этой России!

А может, ты и не умрешь в страшных муках, может, к моменту, когда ты получишь это письмо, уже не будет в живых ни тебя, ни меня – мы просто умрем от старости.

И на всей планете останутся в живых только русские почтальоны, которые никуда не спешат.

Прости. Извини, что сорвался – нервы… Только забери ты меня отсюда, милый дедушка Бен Ладенович.

Чувство меры

Говорят, в Питере, на здании бывшего горкома записка: «Комитет закрыт. Все ушли… в Москву».

Я вам хочу сказать, все-таки должно быть ну хоть какое-то чувство меры! Ну элементарное! Ну так же нельзя!

Нет, ну один чиновник перевелся в столицу, ну два, ну десять. Но сейчас же в Петербурге книжка Радищева на каждом столе как учебное пособие. Из начальников остался только Медный всадник! То ли никак не отцепится от постамента, то ли караулит его, чтобы с цветными металлами в Эстонию не толкнули…

Ни в чем меры… Ну хорошо, по закону бывший осужденный может избираться и быть избранным… И вот в Думе чего-то там голосуют: «Кто «за» – поднимите руки…»Половина зала по привычке – обе руки кверху, лицом к стене, мордой на пол… А другая половина с криком: «Братва, атас – мусора»! – отстреливаться и в окно…

Во всем крайность! Как мы умеем иг одного в другое шарахаться! Раньше в ресторан зайдешь – официанта не дозовешься. Теперь наоборот – стоит, не уходит. Каждую секунду пепельницы меняет. Мы с приятелем сидели. Он прикурил, затянулся, положил, на секунду отвернулся – пепельница пустая. Думает: я курил или только хотел? Достает новую, курнул – пусто… За три минуты пачки нет, жуткая головная боль, и по «Скорой» в психушку с подозрением на резкую потерю памяти…

Ну надо ж все-таки какие-то пределы! В Москве японских ресторанов уже больше, чем в Японии… японцев.

И теперь даже в бывшей общепитовской столовой номер три – ресторан «Фудзияма»… Что это такое – Фудзияма, никто не знает, но на всякий случай яму перед входом вырыли. Если кто-то, не расплатившись, из ресторана выскочил – далеко не уйдет…

И все так стилизовано под Японию. Официантки в кимоно, ты перед входом за дверью обувь оставляешь…

Но надо ж понимать, что у нас другой менталитет! Обувь перед входом… Через минуту остались только сильно ношенные… Половина людей босиком домой ушла…

Значит, как сходил – считай, новые ботинки нужны. А там и так страшно дорого получается. Потому что сам ешь и еще гейшу кормишь… Какую? А их насильно к тебе приводят! Для антуража…

Ой, а страшные, господи! Маленькие, ноги кривые, на голове какой-то вшивый домик…

Метрдотель говорит: в гейше красота не главное. Она должна услаждать слух мужчины интересной беседой и пением.

Ну как вы думаете, можно нормально есть, когда она рядом с тобой все время на какой-то лютне блямкает, воет и веером машет? В твой черепаховый суп за 30 долларов этим веером мух нагоняет?..

Его и так-то есть противно, этот черепаховый суп. Такое ощущение, что его варили из оправы для очков…

Зато антураж, гейши с разговорами. За соседним столиком новый русский сидел. Ему тоже гейшу всучили. Тоже страшней войны. И вот он только кусок себе в рот, она: «Кстати, как вам Азазель?» Он: «Не знаю, еще не распробовал…»

И чтобы эту уродину не видеть и не слышать, себе и гейше два стакана саке наливает. Это вроде водки, только теплая. А время – июль… Он еще как-то держится, к официанту повернулся, разговаривает. Тот ему предлагает экзотическое блюдо – мозг живой обезьяны. А гейша от стакана поплыла, головой в тарелку. Парень к ней поворачивается, смотрит: «Вот это обслуживание! Не успел заказать – обезьяна уже тут!..»

Ну потому что саке надо же крохотными чашечками, кто ж стаканами? Только мы, мы ж ни в чем меры…

И это при том, что докторов за сутки вылечивающих от запоев у нас уже больше, чем алкашей. Я подсчитал: с учетом населения страны, включая грудных детей, им работы на месяц осталось. Больше людских резервов нет. А дальше всем этим докторам Майоровым и Бутенко или закрываться, или самим начать пить и лечить друг друга…

Ну ни в чем не можем остановиться! Где-нибудь еще столько рекламы показывают? За один фильм – восемь раз. И не всегда понимаешь, где кончается одно и начинается другое…

Два года назад, сынок еще маленький был, смотрел «Чапаева». Там Анка из пулемета строчит, и вдруг – негр с кетчупом. И голос: «Анкл Бене». Сынок как заплачет! Я говорю: «Сынок, ты чего?» А он: «Анка! Бенц негру сделала! Из пулемета убила!» Я: «Да ты что, ты не так понял…» И тут на экране очень похожая на Анку появляется, губы красные, в кетчупе, облизывается… Сынок опять в рев: «Убила и съела-а!»

И потом, ну какая-то логика в этой рекламе должна быть? Ну если вы каждую минуту показываете рекламу «виагры» и «золотого конька», как будто у нас страна импотентов, что вы тогда рекламируете заодно презервативы? Кому тогда их тут носить и на чем? Только на голове от дождя…

Ладно, у меня все. Я мог бы еще много чего, но надо же иметь чувство меры…

Когда спокойны павианы

Раньше, при большевиках, когда Дубов был директором совхоза, на работе у него все было плохо: горел план, вместе с планом горел и Дубов… Но жизнь – весы: зато дома все было в порядке. В том смысле, что всегда можно было вечером надеть лучший костюм, надушиться…

– Ты куда? – спрашивала жена.

– В свинарник, куда же еще! – отвечал благоухающий Дубов и пропадал до зари…

Алиби было стопроцентным: о совхозном свинарнике ехидно писали газеты, и, конечно, жена понимала – свиньи требуют директорского глаза днем и ночью…

Неизвестно, конечно, как бы все обернулось, если бы Дубов действительно ходил по ночам в свинарник, а не к Верочке… Может, свинское дело под его руководством достигло бы невиданных высот… Но что теперь гадать? В свинарнике Дубов не бывал, свиньи дохли, в живых оставался один-единственный поросенок Хрюша, да и тот не совсем в свинарнике, а в пристройке, в телевизоре у сторожа… И Дубова перевели на работу в зоопарк. Тоже, конечно, директором – номенклатура все-таки…

Теперь на работе у Дубова все было хорошо, весело, но жизнь – весы: дома стало не очень, потому что в зоопарке не было свинарника, не было ночных авралов, и, под каким предлогом пойти к Верочке, было непонятно…

И Дубов сидел вечерами дома, общался с родственниками жены или читал специальную литературу для повышения своего зоологического кругозора.

Между тем наступила весна, в зоопарке призывно закричали гамадрилы, кокетливо завертели хвостами крокодилихи, закружились в брачном танце журавли. Самые захудалые птахи, и те вили гнезда.

Только Дубов ничего такого не вил, ни с кем не танцевал, а его призывные крики к Верочке умирали, так и не родившись. Иногда ему казалось, что это он, Дубов, сидит в клетке, а все эти макаки и зебры резвятся на свободе…

В один из таких весенних вечеров Дубов читал интересную специальную книгу из жизни обезьян. «Для павианов, – читал он, – характерна полигамия, многобрачие. Даже в неволе павиан окружает себя несколькими самками…»

Дубов отложил книгу. «Да, – подумал он, – мы прошли большой путь от обезьяны, но кое-что на этом пути подрастеряли…»

Пришли гости. Дальняя родственница жены Клавдия Васильевна, отпетая вегетарианка, принялась подробно рассказывать Дубову про необыкновенные котлеты, которые она научилась готовить из листьев крыжовника.

– Вы себе не представляете, – кричала Клавдия Васильевна, – как этот крыжовник гонит соль из организма!..

Но Дубов совсем не собирался гнать соль, она ему ничего плохого не сделала. Гораздо охотнее он погнал бы саму Клавдию Васильевну… Он почему-то вспомнил другие котлеты, которые готовила Верочка, и ему стало совсем невмоготу. Жалкая надежда на чудо забрезжила в его воспаленном мозгу, и он набрал номер зоопарка.

…В зоопарке укладывались спать медведи, тигры, львы, укладывался спать дежурный зоотехник Савушкин. Он взбил подушку, натянул одеяло и закрыл глаза.

Холостому Савушкину приснилась девушка. Она шла к нему навстречу в каком-то совершенно прозрачном платье. Все ближе, ближе – пять метров, три, два…

Дзи-инь! Дзи-инь!..

– М-мм! – застонал Савушкин и схватил трубку.

– Ну что, Савушкин, значит, говоришь, с павианами плохо? Надо приехать? – с намеком кричал в трубку Дубов.

– Какие павианы? С чего вы взяли? – пробормотал не способный со сна к телепатии Савушкин. —

У павианов все спокойно…

– Вот как? Беснуются, значит? – проклиная тупость Савушкина, продолжал Дубов. – Сейчас приеду!..

– У павианов все хорошо! – заорал в трубку Савушкин, решив, что Дубов его не слышит. – Хо-ро-шо!..

Дубов положил трубку, посмотрел на жену, прислушивающуюся к разговору, и включился в интересную беседу о бифштексах из алоэ.

…На другом конце города Савушкин закрыл глаза. Девушка появилась снова. Теперь она уже не шла, а мчалась навстречу Савушкину в карете, запряженной тройкой рысаков, мчалась, словно боясь, что их снова разлучат, и кучер нахлестывал коней, и звенел колокольчик под дугой у сыпавшего клочьями пены коренника: «Дзинь-дзинь-дзинь!»

Дзинь-дзинь-дзинь!..

Савушкин снял трубку и сжал ее, как сжимают горло врага.

– Это хорошо, что у павианов все спокойно, – услышал он молящий голос Дубова, – но меня больше бегемот волнует. Как он там? Это самое… не отелился?

Савушкин не понимал, почему должен был отелиться самец-бегемот, к тому же тридцати двух лет от роду. Но начальство есть начальство. И, в душе матеря Дубова, Савушкин ответил ровным голосом:

– Нет, не отелился. Вы не волнуйтесь, если что – я позвоню…

Он закрыл глаза и тотчас увидел девушку. Она была совсем рядом, он уже чувствовал горячечное дыхание ее губ. Вдруг девушка нажала на кончик его носа и, смеясь, сказала: «Дзи-и-нь!»

Упрямо не открывая глаза, Савушкин нашарил трубку:

– Что с тобой, милая?

– Это ты мне, Савушкин? – спросила девушка голосом Дубова. – Спишь, что ли, дежурный?

– Как можно, что вы!..

– Слушай, – тоскливо спросил Дубов. – А как там эти… коалы? Я вот сейчас в литературе прочел, что они жутко капризные. Может, мне приехать, а?

– Да вы что? Нет у нас никаких коал и сроду не было! Не приживаются они…

– Это почему же? – Голос Дубова посуровел.

– Жители Австралии. Им наши условия не нравятся…,

– Ах, условия им не нравятся! – В эту минуту Дубов просто ненавидел тупицу Савушкина, свою подозрительную жену, но больше всех он сейчас ненавидел этих выпендривающихся коал. – А я тебе говорю, Савушкин, что живут в нашем зоопарке коалы! Понял? Жи-вут! И им у нас очень нравится! Просто они про это не говорят, потому что очень стеснительные…

– Так точно, – устало сказал Савушкин. – Коалы у нас живут…

– Вот, – обрадовался Дубов. – И мне сейчас придется приехать, потому что я очень опасаюсь за их будущих птенцов. Сможет ли коала-мать сколько надо усидеть на яйцах?..

– Во-первых, яйцами они не размножаются, – неожиданно для самого себя мрачно сказал Савушкин, – они живородящие, я против науки не пойду… А во-вторых, не будут они в неволе детенышей заводить, даже если вы меня уволите!..

Дубов устало положил трубку. Похоже, никуда ему сегодня не выбраться.

…Во сне у Савушкина тоже все складывалось не совсем удачно. Девушка появилась снова, но теперь она никуда не бежала, а, обиженно отвернувшись, одевалась. Савушкин просил прощения, вставал на колени, обещал выброситься из окна или войти в клетку к тигру.

Наконец она повернулась к Савушкину…

Дзи-инь! Дзи-инь!..

– Да! – рванул трубку Савушкин. – У коалы родился мальчик! Три пятьсот! Вы папа? Поздравляю…

– Шутишь? Нет, ты мне скажи, Савушкин, – задумчиво произнес Дубов. – Вот коалы эти… Почему же они не размножаются в этой самой неволе? Кто им мешает? По параллельной трубке их никто не подслушивает, договаривайся с кем хочешь, приводи к себе в клетку и… Почему, Савушкин?

– Потому что им все время звонят! – закричал Савушкин, перегрызая провод.

Шатаясь, он побрел по ночному зоопарку, нашел свободную клетку, вывел на табличке: «Коала – сумчатый медведь» – и забрался внутрь. Обнюхав все углы, Савушкин наконец нашел местечко, лег, свернулся калачиком и, поскуливая, заснул.

…Ему снилась несущаяся навстречу самка коалы…

Мустанг

Еще не вставало солнце над прериями, еще посапывали жеребцы в корале, еще не седлал старший ковбой свою любимицу кобылу Долли, когда за тысячи миль от Дикого Запада, в Горпроекте, пронесся с быстротой летящего лассо слух о смене начальства…

Степан гудков стоял, чуть побледневший, широко расставив ноги в потертых джинсах, и курил. Он не замечал устремленных на него взглядов. Как всегда, когда предстояло крутое дельце, он весь уходил в себя, вспоминая прошлое…

А ему было что вспомнить. О его умении укрощать начальство ходили легенды. Их было восемь на памяти Гудкова, восемь директоров, восемь необъезженных «темных лошадок». И каждый новый, едва войдя в директорское стойло, еще не подходя к кормушке, первым делом норовил сбросить Гудкова с должности, затоптать своими копытами…

Что происходило там, за дверьми директорских кабинетов, в точности известно не было, поговаривали, что это было похоже на какое-то родео… Твердо известно было только одно: директора, словно завороженные Гудковым, быстро теряли свой дикий нрав, мирно пощипывали зеленых сослуживцев Гудкова, тех, что помоложе… А он, не выпустивший за десять лет работы ни одного проекта, так и оставался в своем старом добром седле инженера-проектанта.

Мистика? Колдовство? О нет! Человек в джинсах не верил ни в черта, ни в амулеты! Только расчет! Первый начальник Гудкова сбросил трех отчаянных молодцов с обветренными от бесконечных прогулов лицами. Гудков удержался: стал болеть за любимое начальником «Динамо». Со вторым он болел за «Спартака», а когда этот второй покинул высшую лигу номенклатуры, стал болеть с третьим…

Гудков умел многое такое, что не снилось даже огрубевшим в прериях ковбоям. Кто из них, способных по ржанию пегой кобылы определить, насколько разбавлено пиво в таверне «Лошадиный зуб», мог, так же, как Гудков, вдруг, с ровного места, превратиться в страстного филателиста или любителя бега трусцой, в зависимости от вкусов начальства?

Кто из ковбоев мог так, как Гудков, примчать директору ящик пива жарким днем, ловить с ним холодной зимой рыбу или осенью женихов для перезрелой директорской дочки?

Кто еще был таким же метким и мог, прицелясь иголкой в игольное ушко, вышивать крестом вместе с женой директора?

Кто еще был таким же сильным и мог закатывать по сто банок в день вместе с директорской тещей?

Но схватка, что предстояла ему сейчас, была ни на что не похожа. У новенького, кажется, не было решительно никаких побочных интересов! Даже место молоденькой грудастой секретарши заняла старушка, работавшая еще с Лениным! Было больно смотреть, как она поднимала телефонную трубку двумя сухонькими дрожащими ручками.

Вот почему был бледен сейчас Степан Гудков. Вот почему, когда настал час родео, десятки злорадных сослуживцев устремились к замочной скважине в двери директорского кабинета. И топот их ног напоминал гон дикого табуна…

…Директор посмотрел на Гудкова бешеным взглядом мустанга, потянул ноздрями воздух и поднялся из кресла на ноги. Мышцы Степана напряглись.

– Где проект? – спросил мустанг, нетерпеливо перебирая бумаги.

Осторожно, следя за каждым движением противника, стараясь не вспугнуть. Гудков, словно дуло винчестера, протянул вперед рулон.

Мустанг дернул шеей:

– И это жилой дом? Ни окон, ни дверей! Не дом, а огурец!

Гудков напружинился, готовый отпрыгнуть в любую секунду:

– Ваши ассоциации мне понятны. Вы, видимо, тоже консервированием огурчиков увлек…

Мустанг взвился на дыбы:

– Еще раз спрашиваю: где окна?!

Вот она, смертельная секунда! Ошибись – и затопчет! Затопчет! Уже чувствуя разгоряченное дыхание мустанга у себя над ухом. Гудков произнес:

– Ну, забыл… Такое горе ведь – «Спартачок»-то наш…

И снова ошибка! Мустанг пошел кругами вокруг стола, выплясывая какой-то дьявольский танец смерти:

– Прекратите делать из меня папуаса! Я в последний раз…

Но Гудков не дрогнул. Восемь лет езды на директорских шеях – о, это что-нибудь да значит!

– Вы о каком папуасе? С марки Новой Гвинеи? С бубном в зубах? Я ведь, знаете, тоже увлекаюсь филат…

На губах мустанга появилась бешеная пена:

– Довольно! Вот ручка, бумага, пишите заявление!

Прыжок – и Гудков почувствовал себя на коне:

– Понял! Будем играть в слова? Пишу: «за-яв-ле-ни-е». Посмотрим, кто больше составит… Так, «вал», «зал»…

Грудь мустанга заходила часто-часто… Он иноходью побежал вокруг стола, а человек не давал ему опомниться, он словно слился с иноходцем, шел за ним след в след модной трусцой…

– Кис, хорошо, следим за дыханием…

Обессиленный мустанг рухнул в кресло, удары стреноженного сердца гулко отдавались в тишине…

– Сердечко-то болит? – участливо поинтересовался Гудков.

Мустанг устало кивнул седеющей гривой.

«Значит, проходит вариант «Здоровье», – подумал Гудков.

– Да-а, у меня ведь тоже… У вас под левую лопатку отдает?

Мустанг снова кивнул.

– И у меня отдает…

Мустанг совершенно человеческим взглядом с интересом посмотрел на Гудкова:

– А вы что принимаете?

– А вы?

– Я…

– Да что вы! А я…

Спустя час качающейся походкой ковбоя Гудков вышел из кабинета. Он был без хлыста, крупные капли пота блестели на лбу. Десятки пар глаз смотрели на него…

Гудков с отвращением выплюнул таблетку валидола.

– Ну как? Как он? – обступили его сослуживцы.

Гудков показал большой палец.

– Вот такой жеребец! Будем дружить! – коротко бросил Гудков и пошел к своему корáлю на третьем этаже Горпроекта…

«Охота на лис»

«Охота на лис, охота на лис»… Ну, кто знал, что это радиоигра?

Иду – смотрю объявление: «Записывайтесь в секцию охоты на лис…»А у меня как раз мехового ничего нет… «Дай, – думаю, – запишусь!»

В указанном месте сидел маленький длинноносый человек и всех записывал. Подхожу, говорю:

– Записывайте! Семенов Николай Петрович, сорок восьмой, второй рост, голова пятьдесят шестая…

Этот, который пишет, посмотрел на меня:

– А при чем тут ваша голова?

– Так мерзнет же!

– А я при чем, что она у вас мерзнет, я что, дую на нее?

Я говорю:

– Ну, ладно, темнить-то не надо – шапчонку лисью сделаешь?..

Он смеется:

– Вы не так поняли! «Охота на лис» – это такая игра…

Я говорю:

– Это для вас игра! Для меня шапка – дело серьезное… Так, без шапки, и менингит на голову получить можно…

– По-моему, вы его уже получили, – говорит. – Последний раз объясняю: в лесу – человек с передатчиком, это и есть «лиса»! Ясно?

– Ясно, кличка «Лиса», сидел, значит…

Длинноносый даже отвечать не стал, только вздохнул и опять забубнил:

– В лесу – «лиса» с передатчиком, а вы со своим приемником идете в лес…

– Ага, – говорю, – со своим приемником! Будто бы я его в ремонт несу. Все ясно! А то действительно, скажу, что за шапкой иду, столько народу увяжется, я представляю!.. А так, мол, просто пошел в лес, починить приемник… Скажите, уважаемый, значит, мне нужно этого типа найти и сказать, что я от вас пришел?

– Зачем?!

– Ну что же он – так, первому встречному, шапку и даст?..

Носатый стал весь красный, схватил себя за нос, покрутил… Видимо, он так приходил в себя. Потом сказал сквозь зубы:

– Ну… Ну вы экземпляр! Двести человек записалось, но такого – первый раз вижу!..

А я про себя думаю: «Двести человек! Не за просто ж так они по лесу бегают, этого придурка с передатчиком ищут! Да вообще – что его искать? Жрать захочет– сам домой прибежит… Не-ет, видно, тут, кроме шапки, еще какой-то приз – может, полушубок, может, сапоги…»

В общем, я понял, что стою на верном пути, не зря сюда пришел…

На следующее утро выдали мне наушники, антенну, потом этот носатый подходит:

– Как в наушниках услышите «пи-пи-пи» – значит, засекли «лису», бегите в том направлении… Ясно?

– Ясно…

– Тогда снимайте брюки – и вперед…

Мне так обидно стало:

– Брюки? Это что, в залог? За наушники?.. Не доверяете?

– Какой залог? Просто у нас форма такая – все бегут в трусах! И вы бегите! Уже старт дали!..

Ну, бегу… Народ у нас еще дикий, конечно… Собрались, смотрят… Один показывает на меня, говорит:

– Да это, кажись, из Красновки, алкаш… Видишь– штаны пропил, телевизор, теперь антенну из дома понес!..

Вбегаю в какую-то деревеньку, орут:

– Почта приехала! Почта приехала! «Комсомолку» давай! Давай «Гудок»!..

Ну, я и дал:

– У-у-у!..

– Ты чего? Чего гудишь? Всех кур разбудил!..

– А что вы меня обзываете? То гудком, то почтой какой-то… А я вам не почта! Я – радио!.. Я сверху сиг налы принимаю…

Какая-то бабка спрашивает:

– С самого верху? Ой, сынок, прими сигнал, узнай там наверху: продукты дорожать будут?

– А машины?

– А как с облигациями будет?

В общем, достали меня, я уж хотел от них назад в лес поворачивать. И вдруг слышу в наушниках:

Пи-пи-пи…

Засек! Причем где-то рядом!

Поворачиваю налево:

Пи-пи-пи…

Бегу, в наушниках еще громче:

Пи-пи-пи…

Подбегаю к какому-то дому, в ушах прямо как будто громкоговоритель:

Пи-пи-пи!..

Вбегаю в дом – мамаша годовалого сынка на горшок сажает:

– Пи-пи-пи! Ну, ты писать будешь или издеваться надо мной?..

Стою посреди комнаты, в трусах, ничего не понимаю…

Тут какой-то мужик здоровый заходит, с вилами, и тоже в трусах. Покосился на меня и сразу к женщине:

– Ну, милая, вот я тебя и засек!..

Я говорю:

– Что значит – «засек»? Простите, но я первый прибежал! Так что, мой дорогой, за мной будете…

Мужик заревел, как разъяренный бык:

– Что-что? Да я – муж!..

Я говорю:

– В спорте все равны! Так что – за мной вставайте…

Мужик так и сел, вместе с вилами.

– Поздравляю, – говорит, – Аня… К тебе уже в очередь записываются…

– Да, – говорю, – нас двести человек записалось.

Ну, тут такое началось – неудобно было насчет лисьей шапки спросить – им не до этого было…