Текст книги "Ожерелье голубки. Райский сад ассасинов"

Автор книги: Э. Хайне

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 20 страниц)

Гора Синай, где Моисей получил свои десять скрижалей, гора искушения, где Иисус сорок дней постился, и гора Хира, где Аллах говорил с Мухаммедом, – все они находятся в этой пустыне. Эта природа как никакая другая подходит для того, чтобы породить идею об едином Боге, который не позволяет существовать рядом с собой ничему, кроме собственных неумолимых законов. У пустыни свои законы – как у моря или гор. Это законы абсолютной власти. Крохотные пустыни немыслимы, так же как и маленькие моря. Здесь речь идет только о жизни и смерти.

Орландо спросил:

‑ Вы не боитесь ярости ассасин – здесь, на открытом пространстве?

‑ Нет, – ответил аль‑Мансур, – в аль‑Мафаце я чувствую себя гораздо увереннее, чем в стенах дворца И, кроме того, напомню тебе сказку: никто не может уйти от судьбы.

‑ Почему же тогда вы выставили стражу? – спросил Орландо.

‑ Пророк писал: «Доверяй Аллаху, но стреножь колени верблюду».

‑ Почему ассасины желают вашей смерти?

‑ Это длинная и запутанная история, о которой я бы не хотел говорить. Она касается не столько моей личности, сколько моей должности.

‑ Расскажите мне об ассасинах, – попросил Орландо. – Что вам известно о них?

‑ Это еще более длинная история. Аль‑Мансур подложил дрова в костер, закутался в

одеяло из верблюжьей шерсти и взглянул вверх на звезды:

‑ Полярная звезда веры, так называет он себя, Хасан ибн Саббах, Старец Горы, основатель и владыка монашеского ордена убийц. Враги называют его бестией, кровопийцей, дьяволом.

Для своих приверженцев он – Каим, мессия, гениальный вождь преследуемого меньшинства. Он родом из Джома, священного города шиитов на краю пустыни. Его предки были верующими двенадцатью шиитами. Сам же он примкнул к исмаилитам. Большую часть жизни он провел в противостоянии сверхдержаве суннитов, вездесущего султана сельджуков Меликшаха, чья империя простирается от Сирии до Восточного Туркестана. Всегда в меньшинстве, уступая в живой силе и оружии, Хасан ибн Саббах разработал собственную военную стратегию, ранее не существовавшую.

‑ Расскажи мне побольше об этом мессии.

‑ Во время своего обучения в Нишапуре он изучал правоведение и заключил необычный договор со своими близкими друзьями, двумя студентами. В договоре было сказано: «Кому благоволит счастье, должен помочь другим обоим сделать карьеру».

Самый старший из троих друзей стал большим государственным мркем на службе у сельджуков. Он получил почетный титул назымульмулька, канцлера империи, и был богат и почитаем при двух султанах.

Другой, Омар Хайям, прославился как поэт и ученый. Назымульмульк назначил его начальником обсерватории. Омар исправил по поручению султана календарь, он создавал научные труды и писал удивительно прекрасные стихи: «Что стоит сон, когда благоухают розы, влюбленные?»

И тогда Хасан напомнил назымульмульку о его обещании. Он был представлен при дворе и наделен высокооплачиваемыми должностями. Но у Хасана имелись другие цели. Под маской верноподданнического рвения он изучал своих будущих врагов в непосредственной близости. При этом он вел такие провокационные речи, что друг предупредил его: «Ты играешь своей жизнью». Говорят, Хасан ответил ему: «Мне нужны только два верных последователя, не боящихся смерти, и дни турецких псов сочтены».

Хасан отправился в Каир, в оплот исмаилитов, чью веру он принял. Три года он провел в подвластной области халифа Мустанзира. Халифат фатимидов с исмаилитскими корнями был для него родиной истинной веры, плацдармом против иноземного господства турецких сельджуков и ненавистного суннитского халифата Аббасидов в Багдаде. Только здесь, в Каире, еще существовал неподдельный ислам, который восходит к самому пророку по прямой линии наследования. Насколько важен Хасану правоверный порядок наследования, проявилось в споре за халифат. Этот спор разбил исмаилитов на два лагеря. Хасан встал на сторону старшего принца Низара и сделался тем самым предводителем приверженцев Низара. Низариты, более известные как ассасины.

Аль‑Мансур сделал долгую паузу и осушил до дна свой бокал.

Внизу в вади завыл дикий пес.

‑ А что было дальше? – спросил Орландо.

‑ Хасан искал себе приверженцев во всем халифате. Он собрал их вокруг себя, чтобы переделать этих людей по своему образцу. Его харизматическое превосходство, видимо, было сверхъестественным. Одурманив сознание своих агентов, он отправлял их в самые отдаленные деревни, чтобы навербовать там новых союзников. Секта приверженцев принца Низара росла быстрее, чем бамбук во время дождя. Целью Хасана было посадить на трон Низара и править от его лица. Конечно, эти действия Хасана не остались не замеченными его врагами. Сельджуки, и прежде всего назымульмульк, начали безжалостную борьбу против приверженцев Низара. За Хасана ибн Саббаха было объявлено вознаграждение. Друзья стали врагами. Постоянно в бегах, скрываясь у преданных ему людей, он отошел в лежащую в стороне провинцию Даилам. Здесь, юго‑западнее Каспийского моря, старый лис – ему было тогда уже не меньше пятидесяти, – подыскивал себе безопасное логово. Он нашел таковое в горной крепости Аламут, неприступной, как орлиное гнездо.

После того, как его последователи обратили некоторых жителей крепости в истинную веру, Хасан заслал их туда шпионами.

Под чужой личиной он завоевал остаток гарнизона для дела приверженцев Низара Когда же он, наконец, объявил свое имя, то крепость сдалась ему без кровопролития. Комендант крепости Али Атток отказывался признать нового господина, потому что для него не существовало никакого другого духовного вождя, кроме халифа Аббасидов в Багдаде, и никакого другого мирского князя, кроме султана Мелик‑шаха из племени сельджуков. Атток был готов умереть за свою клятву верности. Хасан ибн Саббах мог убить его или отправить в преисподнюю, но вместо этого он выдал ему распоряжение, адресованное губернатору Джирку и Дамергана. Там было написано: «Али, сын Аттока, получит три тысячи динаров как плату за крепость Аламут. Хвала пророку и его семье!»

Комендант не хотел принимать этого поручения. Он чувствовал себя ужасно. «Губернатор верный слуга султана. Он велит отрубить мне голову, если я предоставлю ему такое бесстыдное послание». Хасан ибн Саббах ответил: «Я ручаюсь за твою жизнь. Ты получишь свои деньги».

Аль‑Мансур наполнил их бокалы.

Орландо спросил:

‑ Так он получил свои деньги?

‑ Ты не поверишь, но он получил их. Губернатор прочитал распоряжение вслух много раз. Али Атток был готов к худшему, но тот поцеловал пергамент и сказал: «Аллах – наше глубокое убеждение. Эта новость стоит больше, чем три тысячи динаров. Отсыпь ему вдвое больше».

Чего Али Атток никак не мог знать, так это то, что уже долгие годы губернатор был тайным приверженцем Хасан ибн Саббаха. А Аламут действительно стоил денег. С захватом крепости низаритские исмаили‑ты пережили могущественный расцвет. С захвата крепости Аламут началась самостоятельная история ассасин. Один за другим переходили в их руки замки. Можно было начинать борьбу с суннитами и, прежде всего, с иноземным господством сельджуков.

Ассасины внушали ужас всему миру. Их первой жертвой стал… Ну, как ты думаешь, кто? Это был на‑зымульмульк, когда‑то лучший друг Старца Горы, как стали называть Хасана ибн Саббаха после захвата Аламута. Султан и назымульмульк находились в путешествии из Исфахана в Багдад. Их сопровождали, как обычно, слуги и стража. Когда поблизости Нехавенда процессия сделала привал, к канцлеру приблизился переодетый нищенствующим монахом ассасин. Сверкнул кинжал. Назымульмульк умер с проколотым горлом. Убийца не предпринял ничего для бегства. Его разрубили на куски стражники султана. Ассасин мог был убить и султана Мелик‑шаха. Это очень характерно для Старца Горы: первым, кого он велел устранить, был его Друг. Султан пережил своего канцлера только на несколько дней. Он умер на охоте от лихорадки среди своих телохранителей. «Для этого турецкого пса и кинжала было жалко», – сказал комендант Старца Горы, который признался в совершенном убийстве, и добавил: «Так будет со всеми, кто осмелится не подчиниться истинным людям. Потому что так написано в Коране, во второй суре, в сто девяносто четвертом стихе: «Кто же преступает против вас, – то и вы преступайте против него подобно тому, как он преступил против вас И бойтесь Аллаха и знайте, что Аллах – с богобоязненными!» Орландо спросил:

‑ Как он добивается того, чтобы его люди так бесстрашно жертвовали ему свою жизнь?

‑ Эта тайна занимает многих. Поговаривают, будто он вступил в сговор с дьяволом.

‑ И вы верите в это?

‑ Возможно, это наркотик?

‑ Почему наркотик?

‑Ты знаешь, откуда произошло слово «ассасин»? От «хашишийя», что означает «куритель гашиша». Говорят, они совершают свои убийства в наркотическом опьянении. Вряд ли кто‑то в здравом рассудке так безрассудно прекратит свою жизнь. Мне трудно представить себе это. Смертельный идеализм пугает человека. Людям наверняка больше пришлось бы по душе, если бы открылось, что Старец совратил своих ангелов смерти дьявольским эликсиром.

‑ Они курят гашиш? Что вы хотите этим сказать?

‑ Гашиш будит в человеке агрессивность, замедляет реакцию – свойство, необходимое преступнику для совершения покушения больше всего. Ассасины ни в коем случае не принимают коноплю. Существуют наркотики, смесь из более действующих ядов, которые могут будоражить наш разум и сверхъестественно повышать силы.

‑ Вам знаком такой наркотик? – спросил Орландо.

‑ Кимия ас‑са, эликсир блаженства.

‑ Я хотел бы познать его.

‑Твое желание будет исполнено.

* * *

Они лежали в темной комнате, освещенной пламенем только одной лампы. Трепещущий свет пробивался сквозь абажур, сотканный из сотни янтарных бусин. Воздух был пряным от сандалового дерева, мирта и мускуса. Слуга внес стеклянный сосуд. Два шланга выходили из верхней части туловища сосуда, как огромные артерии сердца. У горла стеклянного сосуда в глиняной головке курительной трубки тлел древесный уголь величиной с орех. Аль‑Мансур открыл золотую шкатулку с шариками, не больше горошинок, и положил один в пламя. Затем взял губами один из шлангов. Его грудная клетка стала надуваться. Жидкость в стеклянном сосуде забурлила как кипящая вода. Аль‑Мансур протянул Орландо другой шланг:

‑ Глубоко вдыхай. Не бойся, кусающийся дым древесного угля очищается водой. Только белый ветер забвения достигает твоей груди

Орландо пососал шланг. Терпкая сладость разлилась по его языку.

‑Тебе нравится? – спросил аль‑Мансур.

‑ Это вкус гашиша?

‑ Это вкус запретного плода из сада Эдема. Ки‑мия ас‑са ада, эликсир блаженства.

‑ Из чего он состоит?

‑ Говорят, из гашиша, белены и красавки, а так же цикуты, змеиного яда и черного корня когтей из Нефуда. Если ты интересуешься алхимией, то рецептуру найдешь в Китаб ас‑саидане, книги наркотиков химуари. Хасан ибн Саббах – тоже химуари. Его полное имя – Хасан, сын Али, сына Мухаммеда, сына Джафара, сына Хусейна, сына Саббаха из племени химуари. Химуари – знатоки смесей наркотиков.

Орландо почувствовал, как приятное тепло разливается по всему телу.

Молча они глотали белый ветер забвения.

Их тела становились легкими, точно перья птиц.

Аль‑Мансур сказал:

«– Плод древа познания – как зеркало. Взгляни туда – и увидишь отражение, многократно увеличенное, но не искаженное. Если дыхание ассасин выпьет опечаленный, то станет еще грустнее. Храброго он сделает отчаянно отважным, павшего духом – полным трусом. Ты мне не веришь? Я докажу тебе это.

Аль‑Мансур потушил свет и открыл узкий занавес. Теперь они лежали в темной нише и смотрели в помещение, освещенное одной‑единственной свечой. На широкой постели мерцали шелковые подушки.

‑ Что это значит? – спросил Орландо.

‑ Подожди! Мы же никуда не спешим.

Отворилась дверь. В помещение скользнула закутанная в покрывало женщина, гибкая, как молодое животное. Она быстро скинула свою одежду. Это была зрелая женщина с пышными упругими округлыми формами, соблазнительная как спелый плод. Пупок и грудь она выкрасила хной, как это по обычаю делают для первой брачной ночи. Кроваво‑красные, будто цветки тамариска, горели соски. Женщина оставила только вуаль. Стыдливое покрывало, скрывая лицо, подчеркивало наготу тела.

Молодой африканец появился в двери, также обнаженный и заметно возбужденный. Тяжело дыша, он обжигал ее взглядами, бесстыдно и жадно. С каждым вдохом росло его возбуждение. Это была женщина, которая разрушила чары.

Не опуская глаз с мужчины, она двигалась спиной к стоящему за ней ложу. Вот она опустилась на него, раздвинула бедра. Влажная плоть ее лона – капкан Венеры, пасть змеи. Черная тень легла на ее тело. Без слов, без прикосновений или предварительных ласк африканец вошел в нее. Она обняла его руками и ногами. Плывущие змеи скользили равномерно, нанося волнообразные удары. Затем движения мужчины стали резче и быстрее.

Женщина благодарила его нежными стонами, которые становились все короче. Скакун и всадник мчались в высочайшем экстазе. Как загнанная упряжка гнались они вместе навстречу цели.

Аль‑Мансур опустил занавес и сделал затяжку из наргиле:

‑ Пророк учил, грешно тайно подглядывать за влюбленными, если Аллах наделил их высшей милостью наслаждения.

‑ Кто эта женщина? – спросил Орландо.

‑ Она с рынка.

‑ С какого рынка?

‑ Согласно порядкам нашего общества, женщины не занимаются никакими делами, даже если у них нет мужской родни. Тогда они работают на базаре. На деньги, которые там зарабатывают, они могут прокормить себя. Но молодым женщинам нужно не только мясо для кухни, а нравственные указания шариата не учитывают нужды молодых вдов. Я предоставляю им своего рода убежище. За моими стенами они защищены от подозрений и сюрпризов. Под вуалью они остаются неузнанными. Здесь они выплескивают свои эмоции, а на своей улице ведут добропорядочную жизнь, которую им предписывает общество правоверных. Мои нубийские стражники выполняют эти акты практической любви к ближнему очень самоотверженно, а я возбуждаю себе аппетит для предстоящей ночи. Ничто не вызывает у нас такого голода, как зависть. Ничто в детстве не заставляло нас завидовать так сильно, как игрушка, которая принесла радость другому. Что ты думаешь об этом?

И поскольку Орландо молчал, аль‑Мансур сказал ему:

‑ Мой гарем принадлежит тебе. Мои девушки и эликсир блаженства откроют тебе врата в рай.

И еще аль‑Мансур добавил:

‑ Ни одному постороннему не позволено войти в женские покои. Если же ему оказано это редкое наслаждение, то отказ будет воспринят как оскорбление. Кодекс чести арабов не оставляет тебе выбора. Как я вижу, Кимийя ас‑са ада и сладострастие женщины уже зажгли огонь в твоих чреслах. Даже твои свободно сшитые штаны не могут скрыть возбуждения твоего мужского начала. Три вещи нельзя вернуть: стрелу, выпущенную из лука, необдуманно сказанное слово и упущенную возможность.

Орландо уже давно не был прежним. Если бы он посмотрелся в зеркало, то увидел бы незнакомца. Как зритель, который издали следит за сменой действий на сцене, так же и он воспринимал себя с дистанции наблюдателя. Его разум, взволнованный увиденным, воздействие которого стократно усиливал гашиш с беленой, дрожал, точно струна на скрипке дьявола.

В ту ночь Орландо пережил еще раз все чудеса посвящения: воду и огонь, вознесение в небо и падение в ад, зачатие, рождение и смерть. Он был гусеницей, которая сбрасывает свою червеобразную личину, чтобы предстать в пестром образе мотылька, бесконечно легкого, пронизанного светом и жизнерадостностью. Так должно быть на душе у бабочек, когда теплыми летними вечерами они в упоении порхают с цветка на цветок, безвольные орудия любви. Да, его похоть была разбужена.

‑ Боже, прости меня, – молился он ночью, – я нарушил обет целомудрия. Но как могу выполнить я миссию Ордена, если не знаю, как они думают и что чувствуют? Non nobis, domine, non nobis, sed nimini tuo da groriam.

Две ночи и два дня провел Ораландо в гареме аль‑Мансура. Когда в конце он пробудился сна, от подобного смерти, то подумал: «Так должен был себя чувствовать Адам, попробовав яблоко с древа познания».

Аль‑Мансуру же он сказал:

‑ Это было самое длинное и увлекательное путешествие в моей жизни.

Мансур ответил:

‑ Ты прав. Путешествие по моему гарему – это путешествие по всему свету. Если бы у меня был выбор – разъезжать целый месяц по стране или целый месяц любить девушку из этой страны, то я бы без колебаний выбрал девушку.

Орландо на это проговорил:

‑ Вы знаете, что я принадлежу ордену, братья которого хвалятся целомудрием. Тамплиер, который с женщиной…

‑Женщиной? – перебил его аль‑Мансур. – Ты говоришь о женщинах? Ты хочешь меня оскорбить? Мой гарем хранит в себе мечты, неземные ангельские существа из сада Эдема. Аллах обещает их в награду достойному и праведнику. Женщины!!! Ты говоришь о произведениях искусства, бесценных и хрупких, как пуническое стекло и китайский фарфор. Сокровища из благородного материала, созданные рукой Творца! Эта берберская девушка, в чьих объятьях ты проснулся сегодня днем, – утонченная редкость, Идеальная возлюбленная, которая три года провела в Медине и четыре – в Мекке, чтобы в четырнадцать лет получить последний штрих своего образования в Ираке. Она обладает всеми достоинствами своей расы, у нее благородное появление мединки, грация мекканки и культурность иранки. Если она вдобавок гибкая как змея…

‑ Зачем? – спросил Орландо. Аль‑Мансур засмеялся, довольный:

‑ Ты еще многому должен научиться. Гибкость возлюбленной – это все. Спина ее должна быть податливой, чтобы она могла предложить тебе для поцелуя сразу свои губы и срамные губы. Это познание исходит от Омара Хайяма, поэта и товарища молодого Хасана ибн Саббаха.

‑ Ни одному христианскому поэту не было бы позволено написать подобное. Ваша религия допускает такие вольные речи?

‑ В Коране написано: «Женщины – наши пашни. Ваше дело, как вы их возделываете». Впрочем, я согласен с нашим великим поэтом, который написал: «Если ты совершаешь грех, то делай это зло, по крайней мере, как можно лучше. Если ты пьешь вино, пусть оно будет изысканнейшим. Если ты разрушаешь брак, то прелюбодействуй с самой прекрасной женщиной, какую сможешь завоевать. Для неба ты будешь грешником, но на земле, по крайней мере, не будешь глупцом».

‑ Мысль нравится мне, – засмеялся Орландо, – но скажите, что говорит ваш пророк об… об…,

Он искал подходящее слово

‑ Аш‑шахаваат, – помог ему аль‑Мансур, – утехи любовного ложа Молодой Мухаммед держался так сдержанно, что один злоязычный мекканец назвал его мркчиной без члена. Но это изменилось очень скоро. Под руководством более взрослой, опытной Хадиджи он превратился в такого страстного любовника, что в кратчайший срок зачал восемь детей. Говорят, Аллах наделил Мухаммеда семенами тридцати мужей. Из поколения в поколение передаются его слова: «В этом мире нам милее всего женщины и благоухание».

Как подобает пророку, он впрочем добавил (возможно, это сделали его поздние биографы): «истинное утешения для моих очей – это молитва».

* * *

Целые дни Орландо проводил на базарах. На рыбном рынке торговали дарами моря: здесь были летучие рыбы с плавниками, переливающимися как крылья бабочки, золотые лещи, скользкие морские змеи с острыми зубами, огромные крабы и раковины, вырезанные будто из мрамора, связанные черепахи с панцирем величиной с кельтский боевой щит.

Рынок красильщиков шерсти был разноцветным, точно сад, полный цветущих клумб. Орландо остановился перед одним прилавком, который принадлежал женщине в парандже. Необычно было увидеть женщину, торгующую в суке. В узкой щели покрывала ее глаза сверкали, как драгоценные камни, – болотно‑зеленые глаза, огненные, возбуждающе‑живые. Полоска кожи под ними была молочно‑белой. Эти глаза надолго задержались на нем. Затем женщина развернулась и бросилась бежать, как испуганный ребенок. Орландо оглянулся, но за его спиной никого не было. Он подумал: «Может, это я испугал ее?». Но почему она испугалась? Разве он сделал что‑то неправильно? Кто поймет этих женщин? Какие тайны скрывают их лица, эти лабиринты, полные страсти? Потаенный мир иллюзий, сказок и мечтаний. Сколько чувственности пряталось за ее покровом? Мистерия соблазна, сладострастия – эти паранджи.

Двое мужчин нарушили ход его мыслей.

‑ У нас несколько вопросов к тебе. Следуй за нами.

‑ Кто вы?

‑ Блюстители порядка.

Они заняли место по бокам от него и повели в дом начальника тюрьмы. Не успел он и оглянуться, как был уже брошен в камеру и прикован к кольцу на стене.

После полуденной молитвы Орландо предстал перед судебным следователем. Рядом с ним находились писарь, та женщина с рынка красильщиков шерсти и еще одна женщина. Они смотрели на него, не говоря ни слова

Судебный следователь спросил женщин:

‑ Это он? Посмотрите на него хорошенько. Если существует хоть малейшее сомнение, то на вас ложится тяжелое бремя вины. Поэтому я спрашиваю вас второй раз, как это требует закон. Это он?

‑ Ох! Клянусь Аллахом, это так.

Позже начальник тюрьмы пришел в камеру Орландо и спросил:

‑ Утебя есть друзья в городе, которые могут позаботиться о твоем пропитании? До вынесения приговора пройдет несколько дней.

‑ В чем меня обвиняют?

‑ Убийство ,двойное убийство.

‑ Кого?

‑ Вплоть до судебного заседания запрещено обсуждать дело. Кого ты знаешь в Аль‑Искандрерии?

‑ Аль‑Мансура, главнокомандующего войском.

‑ Брата султана? Ты шутишь?

‑ Мне сейчас не до шуток.

‑ Что ты за ангел смерти? – спросил аль‑Мансур. – Ты пугаешь до смерти ассасина и совершаешь двойное убийство.

‑ Я – не убийца.

‑ Две свидетельницы клянутся именем Всемогущего, что ты совершил кровавое преступление. Без моего вмешательства тебе бы отрубили голову в пятницу перед большой мечетью.

‑ Я обязан вам жизнью.

‑ А я обязан тебе своей, – сказал аль‑Мансур. – Мы бы не жили друг без друга. Теперь мы кровные братья. Я делил с тобой наложниц своего гарема. Разве мыслима более тесная дружба между мужчинами?

Думаю, я заслужил твоего доверия. Какая смертельно опасная тайна преследует тебя?

Тогда Орландо рассказал другу об убийстве на мосте в Кельгейме, о его миссии и цели.

Когда он закончил, аль‑Мансур сказал:

‑ Ты скачешь навстречу смерти. Если тебя не прикончат горы Даилама, тогда тебя убьют мужчины Даилама. И если они не разделаются с тобой, то это сделают ассасины. Говорю тебе, не ходи. Но я знаю, выпущенную стелу никто не может остановить. Вы – тамплиеры, как ассасины. Я выдам тебе свидетельство о том, что ты – особо уполномоченный султана и находишься под дипломатической защитой. С ее помощью ты достигнешь Даилам. Там ты можешь надеться только на Аллаха.

Он наполнил их бокалы красным вином и добавил:

‑ Я велел провести расследование по делу кровавого убийства в квартале красильщиков шерсти. Человек, который выглядел точно так же как ты, убил там одного хакима и его ученика.

‑ Врача в квартале красильщиков шерсти?

‑ Занятие красильщика – не из приятных. Там воняет, как у кожевенников и живодеров. Ни один человек не пойдет к ним добровольно. Поэтому там иногда прячутся некоторые подонки, скрывающиеся от властей.

‑ Врач… подонки.

‑ Убитые были неверующие изуверы. Они кастрировали мальчиков и, прежде всего, девочек.

‑Девочек?

‑Дорок. Ты ничего не слышал об этом? Прекрасно податливые и немые, как дорка‑газели – так назвал их в одном стихотворении Омар Хайям. Девушек делали немыми.

‑ Немыми?

‑ Им поставили печать на уста. Обрезание голосовых связок и языка требует большего мастерства, чем оскопление. Лекарь был мастер в этой области. Он был евреем. Правоверному запрещено делать обрезание. Лекарь был богатым человеком. Но убийство произошло не ради наживы. Ничто не было украдено, хотя сундуки с деньгами стояли открытыми. Блюстители порядка, которые изучали это дело, решили, что убийцу спугнули, и он опрометью убежал. Противоречат этому свидетельства двух женщин, утверждающих, что мужчина спокойно и мирно покинул дом, будто выполнил свою миссию или отомстил за кого‑то.

‑ Как произошло убийство?

‑ Он воткнул ему стилет в горло.

«О, Боже! – подумал Орландо. – Тот лекарь умер как герцог из Кельгейма».

* * *

Среди гостей дома тамплиеров в Равенне аббат Альберт из Штаде во всех отношениях был самый важный. И дело не только том обстоятельстве, что он привез свыше двухсот ломбардийских фунтов. Его слово имело существенный вес в кругу немецкий князей. Бенедикту не составило труда расположить к себе сердце могущественного аббата.

Бочка Lacrimae Christi со склонов Везувия оказала на общительность аббата Альберта столь же благотворное действие, как вода – на колесо мельницы. Сразу же, в первый вечер их встречи, выяснилось, что Бенедикт недаром носит кличку Землеройки. Безошибочное чутье вывело его на верный след. Они сидели в подвале дома тамплиеров возле зернового рынка и еще не допили первый бокал, как аббат уже начал рассказ о неудачном крестовом походе в Дамиетту. Он говорил с раскрасневшимися щеками и упивался военной темой, как все мужчины, которым доводилось участвовать в сражении. Он осушил бокал и сказал:

‑ Вы тамплиер? Господи, благослови вас и ваш орден! С того крестового похода на Дамиетту я испытываю огромное уважение к рыцарям Храма. В ночь перед праздником святого Иоанна мы высадились на берег. Тамплиеры, госпитальеры, некоторые князья из немецких земель и войско крестоносцев. Вы знаете Дамиетту? Роскошный город сарацин, шесть дней пути из Александрии. Он расположен на правом берегу Нила и огражден водой и высокими стенами. Очень важный порт для всех товаров, поступающих с Красного моря, из Египта, Аравии, Персии, Палестины и даже из Индии. Нехристи построили посередине реки каменную башню. Оттуда они натянули над водой железную сетку. Так они преградили нам путь. После жестокой битвы мы порвали ее. Но мимо башни, полной лучников, не мог пройти ни один корабль. Тогда мы соорудили на плотах свою башню – деревянную, высотой в тридцать футов. Три недели кипела работа. Потом самые отважные среди нас исповедовались, приняли святое причастие и укрепились в плавучей башне, которую мы подогнали к твердыне сарацин. Посреди жаркого боя плоты развязались, и наша башня обрушилась. Все крестоносцы утонули в водах Нила. Среди них находилось много тамплиеров, благородный рыцарь Альбан фон Ауэ из Лотарингии, глава ордена Антонио Эбуло и многие другие герои. Крик отчаяния прошел по рядам крестоносцев. Это было так ужасно!

Аббат осушил свой бокал одним залпом. Вино разжигало воспоминания и развязывало ему язык.

‑ Мы построили вторую башню. Что еще нам оставалось делать? Не было другого пути. И снова объявились добровольцы, получить место на плавучем эшафоте. С кличем: «Так хочет Бог!» мы вторично атаковали укрепления сарацин. И в этот раз мы штурмом взяли их. Наши корабли причалили в гавани. Началась ужасная резня. О том, с каким ожесточением шла эта битва, поведает вам такой эпизод. Один из наших кораблей течением реки отнесло к городской стене. Сарацины спустились вниз по длинным веревкам. Как саранча напали они, превосходя рыцарей Креста численностью во сто крат. Когда наши воины поняли, что всякое сопротивление бесполезно, они пробили корабельные доски и пустили воду в трюмы. Так христиане утонули вместе с сарацинами.

Наконец, после долгих и кровопролитных боев город был отрезан с суши и моря. Новость об осаде Дамиетты распространилась молниеносно. Христианское войско прибывало каждый день. Все спешили присутствовать при славном завоевании. Когда султан узнал, что Дамиетта не может больше сопротивляться, он послал парламентеров, чтобы те заключили мирное соглашение. Если христиане снимут осаду, он отдаст им город Иерусалим. Однако это предложение отклонил регент империи Фридриха Людовик Кельгеймский. Тамплиеры и большинство военачальников христианского войска поддержали его. Они хотели получить все или ничего.

Осада была, как и ожидалось, долгой. Осажденные ужасно страдали от голода и эпидемии. Могильная тишина нависла над городом. Он лежал как вымерший. Огромная раковина, которая скрывала в своей панцирной чаше бесценную жемчужину. По ночам они выкидывали за городские стены тела умерших. Уже дыхание разложения начало отравлять воинов Христовых.

И вот тогда несколько добросердечных фризов решили тайно взобраться ночью на стены. При первых лучах солнца, когда стража еще спит, они приставили в разных местах лестницы и, когда достигли вершины стены, то забили в барабаны так громко, что спящий город задрожал, будто на него напали сотни. Хитрость удалась. Осажденные впали в панику. Были открыты ворота. Началось чудовищное кровопролитие. Было зарезано так много мужчин, женщин и детей, что даже христиан охватило искреннее чувство сострадания. Немногие уцелевшие были изгнаны. Дамиетту отстроили заново как оплот христиан.

Это был триумф герцога Людовика. Вы знали этого мужа?

‑ Я не раз встречался с ним, – солгал Бенедикт.

‑ Ну, тогда вам известно, что за сорвиголова он был. У него возникла идея после Дамиетты завоевать Каир. Результат вам известен.

‑ Я в курсе того, чем это закончилось, но детали от меня сокрыты. Вы присутствовали при случившемся? Расскажите!

Аббат снова наполнил свой кубок вином и долго смотрел на переливающуюся жидкость, будто в рубиновом кристалле снова видел события, которые он воскрешал словами.

‑ Наше войско расположилось у слияния двух рек. Это место было хорошо защищено от вражеских нападений. Когда султан узнал, что мы выступаем на Каир, и большинство военачальников следует с войском, то велел преградить воды одной из рек, которая текла с арабских гор. Запруду поставили в долине, там, где ручьи собрались в могущественный поток. После сего султан со своим малочисленным войском отошел и разбил лагерь на холме. В утро битвы он пустил воды горной реки. Когда христиане проснулись, то обнаружили всех, и пешего и конного, в глубокой, бурной воде.

Без оружия, окруженные сарацинами, пытающиеся вырваться и бежать, в смертельной опасности они просили о помиловании.

Султан подарил нам жизнь при условии, что мы возвратим Дамиетту. Кроме того, каждый простой воин должен был отдать ему серебряный стерлинг.

Выкуп для князей оказался чудовищно велик. За императорского регента султан потребовал тысячу золотых гульденов, и император заплатил эту невероятную сумму. Вы когда‑нибудь слышали, чтобы за одного человека отдали так много золота? Вот какой огромной милостью императора пользовался Кельгеймец. И это с учетом того, что он был повинен в поражении войска. Благодаря его неправильному решению и под его руководством Дамиетта и Святая Земля были утрачены.