Текст книги "Ожерелье голубки. Райский сад ассасинов"

Автор книги: Э. Хайне

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 20 страниц)

‑ Адриан, – подсказал Орландо.

‑ Да, верно. Адриан. Как я мог только забыть! При этом я отлично тебя помню. При прощании ты сказал: «Запомни мое лицо. Я вернусь. Сохрани для меня эти бумаги и не давай никому другому, кроме меня».

‑Ты сохранил их? – спросил Орландо.

‑ Как ты можешь спрашивать?

Старик прихрамывая ушел и, когда он наконец вернулся, то в руках у него было письмо. Орландо узнал печать Адриана. В своей комнате он со всех сторон рассмотрел пергамент, взвесил в руках. Неописуемая робость мешала ему сломать печать. Как говорит четвертая заповедь тамплиеров: «Sensu amisso fit idem, quasi natus non esset omnino». – «Кто боится правды, тот недостоин, быть рожденным».

Наконец он взломал печать и прочел:

Милый брат!

Я знаю, ты придешь и прочтешь это письмо. Разве мы не шли всегда одним и тем же путем? Уверен – ты придешь, потому что у нас, у людей, на самом деле никогда нет выбора между двумя дорогами. В реальности всегда существует только одна возможность. И это – та, на которую ты решаешься или уже решился. Важные вещи нашей жизни проходят без обозначения начала. Только в шахматах у тебя есть время обдумать первый ход. И вот неожиданно ты оказываешь в центре событий. Все твои действия уже давно не зависят от тебя – как твое дыхание, которое ты можешь, пожалуй, задержать, но не остановить. Следуй же нашим путем! Удивительные события ожидают тебя. Прощай! Будь здоров.

Адриан.

Внизу было приписано по‑арабски: «Mararti fi hulmi alfi chairin bi‑tiwali alfi amin wa jaa yawmu mawmu mawlidiki: tauq al‑hamama».

«Тысячи лет ты идешь сквозь мечты – порождения тысяч поэтов; а потом вдруг ты рождаешься и видишь свет мира: ожерелье голубки».

Орландо перечитывал письмо снова и снова, не находя того, что искал.

Что хотел сообщить ему Адриан?

Почему он говорит загадками?

«Тысячи лет ты идешь сквозь мечты – порождения тысяч поэтов; а потом вдруг ты рождаешься и видишь свет мира…»

Все больше и больше Орландо убеждался в том, что Адриан жив. Будут и следующие письма. «Поймай лису!»

Детьми они любили эту игру. Один из них оставлял следы, а другой шел по ним. В конце игры охотник всегда торжествовал над добычей. Как может правая рука обмануть левую? Как может одна нога убежать от другой?

* * *

Пьер де Монтегю, Магистр ордена тамплиеров в Париже, сидел на каменной скамье в клуатре – крытой галерее возле фонтана.

Перед ним стояли Адмирал и брат Ив, бретонец. Из церкви, будто издалека, доносилось пение мессы.

‑ У меня есть донесение от брата Бенедикта, – сказал Магистр. – Он сообщает о том, что узнал от бывшего секретаря Германа фон Зальце: император Фридрих питал справедливую злобу к нашему Ордену.

‑ Почему справедливую? – удивился Адмирал. 124

‑ Бенедикт выяснил, что Великий магистр Ордена тамплиеров в Иерусалиме причастен к папскому заговору против императора.

‑ Черт побери! – сорвалось с уст Адмирала. – Вы знали об этом?

‑ Нет, но как Магистр я обязан бы знать об этом.

‑ Вероятно, опять одно из тайных поручений Григория! И все же, если это так, то генерал Ордена обязан был вас проинформировать. Кто мы, в конце концов? Мы что – ассасины Старца Рима? Дерзость иерусалимских тамплиеров…

‑ Придержите язык, – перебил его Магистр. – Fratis mores noveris, non oderis. «Ты вправе рассматривать поступки своих братьев по Ордену, но не вправе ненавидеть их». Мне не требуются ваши рассуждения о вчерашних событиях. Мне нужен ваш совет для того, чтобы сделать следующий шаг.

Брат Ив спросил:

‑ Какую роль играем мы, тамплиеры, в этом плане убийства?

‑Через Великого магистра тамплиеров в Иерусалиме папа Григорий велел сообщить неверующим, что император в определенный час будет совершать паломничество к месту крещения Господа нашего в Иордане, и что не представится лучшего случая убить императора.

‑ Как узнал император о покушении на него?

‑ Султан аль‑Камиль переслал это письмо Фридриху с пометкой. – Магистр нашел соответствующее место в донесении Бенедикта: – «С отвращением к гнусному предательству рыцарей Вашего халифа в

Риме, передаю Вам этот ужасный пергамент. На нем печать Великого магистра тамплиеров. Прочитав его, Вы поймете, что Вам следует опасаться скорее не врагов, а своих собственных людей»…

‑ О, Боже! – застонал Адмирал.

‑ Aque adimit merito tempus in omne fidem. – «Навеки и по праву позорный поступок лишает доверия», – процитировал брат Ив из «Метаморфоз» Овидия.

‑ Как отнесся к этому император Фридрих?

‑ Говорят, он сказал: «Я никогда не забуду этого тамплиерам».

‑ Случай подвернулся не раньше, чем через три года, – добавил Адмирал. – Вы верите, что смерть Гемини была актом мести императора? Почему спустя так много времени? Почему именно Гемини, маленький ничтожный камушек в мозаике огромного здания нашего ордена? И почему, черт возьми, должен был умереть герцог Кельгеймский?

‑ Одни вопросы, на которые необходимо дать ответы, – сказал магистр. – Nihil tarn difficile est, quin querendo investigari possit. «Нет ничего настолько трудного, что не поддавалось бы исследованию». Не возникает сомнений: император Фридрих вовлечен в это столь важное для нас дело. Отправим брата Бенедикта в Сицилию ко двору императора – конечно, не как тамплиера, а как племянника Хагена фон Ха‑льберштедта, снабженного его письменными рекомендациями.

Брат Ив возразил:

‑ Император Фридрих приглашен в этом месяце на собрание знати в Равенне, чтобы достичь согласия с мятежными миланцами. Званы также герцоги из Австрии и все бароны и курфюрсты немецких княжеств. Здесь, в покоях и постоялых дворах, будет существенно легче выйти на нужных людей, чем это представилось бы возможным при дворе с его строгими церемониями. Адмирал согласился.

Было решено отправить брата Бенедикта в Равенну.

Накануне Успения Девы Марии император Фридрих торжественно вступил в Равенну. Брат Бенедикт стоял перед большими городскими воротами, где собрались горожане, чтобы встретить своего господина и оказать ему надлежащие почести. Многие ждали уже с раннего утра. И не пожалели об этом. Император прибыл с роскошной свитой: золотые коляски, рыцари в доспехах, оруженосцы всех цветов кожи. Знамена бились по ветру, гремели фанфары и верещали флейты. Барабаны грохотали так, что пугались лошади. Но больше всего Бенедикта поразили экзотические звери, которые следовали за королевским паланкином, – существа, которых он никогда прежде не видел: слоны, львы, леопарды, пантеры, жирафы – высоченные существа, превосходящие ростом любые ворота; а также верблюды, морские котики и даже обезьяна размером с человека, которая ехала верхом на странном муле в черно‑белую полоску.

Императору подали на черной бархатной подушке ключи от городских ворот, которые он с благодарностью принял и тотчас вернул со словами: «Сохраните их. Мне не известны другие более достойные правители, чем вы». Местные клирики благословили императора. Святая вода была разбрызгана, сожжен мирт. Молитвы и хоровое пение поднимались вверх к затянутому облаками ноябрьскому небу.

Самые прекрасные дочери патрициев выстроились в ряд на улице. С розовыми от волнения щеками, высокими прическами, украшенными цветами, облаченные в полупрозрачные платья, почти не скрывавшие юных тел, – они были истинной усладой для глаз.

Городская стража сопровождала процессию до самой Соборной площади. Здесь были вручены и приняты дары.

Были также выслушаны и произнесены в ответ хвалебные речи. Почти четыре часа длилась церемония встречи. Потом почетных гостей разместили по городским квартирам. Для свиты из четырехсот военных, слуг, поваров и конюхов разбили палаточный лагерь за городскими стенами, возле холма висельников.

Тамплиерам принадлежал каменный склад возле зернового рынка, верхний этаж которого служил квартирами для путешествующих братьев Ордена. Бенедикт потребовал, чтобы все до единой комнаты были отданы в распоряжение благороднейших участников придворного собрания. Услугу эту приняли с радостью, потому что количество мест для ночлега было крайне ограничено. Таким способом Бенедикт надеялся установить контакт с императорским окружением.

С тех пор, как он увидел императора своими глазами – правда, только издали, – в нем опять проснулся охотничий раж, который посещал его всякий раз, когда ему поручали наблюдение за какой‑либо персоной. Но что такое те случаи против этого! Бенедикту предстояло распутать сложнейшую тайну, ключи от которой находились у самого высокого из земных правителей. Бенедикт знал, что ему не представиться возможность задать вопросы самому императору. И все же он выяснит правду. Разве Фалес Милетский не вычислил высоту башни, на которую он не поднимался? Ни разу он не касался ее! Но смог сделать расчеты, потому что ему были известны несколько важных параметров башни: угол обзора, дистанция. Но прежде всего он обладал способностью производить операции с данными величинами.

Точно так же поступит и он, Бенедикт. Потом останется лишь суммировать факты. Снова и снова он перечитывал описание личности императора, которое составили для него два брата по Ордену, бывшие с императором Фридрихом в Иерусалиме и знавшие его не понаслышке:

«Он невысокого роста – скорее, коренастый. У его волос пшеничного цвета красноватый отлив. Подбородок и щеки он чисто бреет. Серо‑голубые глаза большие и выдают его необычайно живой ум, образование и силу воли. Он владеет арабским, так же хорошо, как латынью; говорит по‑итальянски, по‑немецки, по‑французски, и по‑гречески. Он одаренная и разносторонняя личность. Он специалист во всех механических искусствах, интересуется научными и философскими вопросами. Но больше всего его радует соколиная охота. Он написал об этом книгу «De arte venandi cum avibus» («Об искусстве охоты с птицами»). К тем, кто это заслужил, он щедр, но не расточителен, хотя обладает большими богатствами, чем другие земные владыки. Врагам он оказывает меньше милости. Кто завоевал его дружбу, владеет ею навек. Лишь немногие князья прощали вероломство и измену друзей так великодушно, как он. Он – несравненный ценитель женского очарования и содержал, подобно мусульманам, целый гарем прекрасных женщин. Неоднократно отлученного папой от церкви, окруженного телохранителями‑мусульманами и восточными учеными Фридриха считают безбожником».

Далее следовал целый список его любимых блюд, пристрастий и привычек. Бенедикта, как уроженца Страсбурга, особенно обрадовало следующее: «Из всех городов его империи больше всего ему нравятся города Эльзаса».

В конце донесения имелась пометка: «Неоднократно проходил слух, будто император Фридрих не является настоящим сыном императора Генриха и императрицы Констанции, так как той уже на момент их свадьбы исполнилось свыше пятидесяти лет. Говорят, она имитировала беременность и велела украсть новорожденного младенца, чтобы подарить королевскому дому наследника. Но этому противоречит клятвенное заверение аббата Иоахима да Фиори, который свидетельствует о том, что императрица для избежания любых подозрений велела разбить палатку на рыночной площади Ези, куда явилась в час родов. Она потребовала, чтобы собрались все вельможи, дамы и господа, чтобы увидеть ее роды и убедиться тем самым, что это ее ребенок».

Бенедикт неоднократно перечитал биографию императора, однако его личность по‑прежнему оставалась для него незнакомой. Что за человек! Немецкий император, который правит на Сицилии как султан! Он богаче и успешнее, чем все его предшественники. Он образован, как ученый, и безбожен, как еретик. Но имеет ли он хоть какое‑то отношение к убийству в Кельгейме? И если это так, то у кого, кроме Бога, есть власть судить его за это? Разве не велели даже помазанники Христовы устранять своих нежелательных противников? Неважно, был ли виновен Фридрих? Важно понять: какое намерение скрывается за этим безрассудным покушением? Как стало возможным, что один из их лучших людей мира совершил это подлое убийство?

Но где начало этого запутанного клубка?

* * *

В самом сердце города располагался большой сук Александрии, бушующее море красок и ароматов. Орландо щупал сукно, мягкое и эластичное, как нежнейший королевский горностай. Почти все ткани были известны в Европе только под их арабскими названиями: мохер, муслин, кашемир, ситец, дамаст, сатин и тафта, атлас, парча, вышитая стеклянным бисером из Тиры, который блестел, словно капли росы, а также тончайшего плетения шифон и шелк – легче крыльев стрекозы. Ковры, пестрые, будто цветочные клумбы, цвета шафрана, кармина и индиго. Благородные одежды, которые в Европе носят только короли, шали из Кайруана, обувь из змеиной кожи, с золотыми бубенчиками и длинными носами.

Но удивительнее всего было оружие! Клинки из Дамаска, кривые как ивовый прут. «Еще пылающая сталь прокалывает тело козы. Лишь кровь придает ему живую гибкость. Кровь стремится к крови», – нахваливал торговец выдающуюся силу своего товара. Орландо дивился лукам и стрелам из степной страны Золотой орды, боевым щитам из слоновой кожи, наконечникам стрел из обсидиана, топорам, привезенным из хазарского царства, что возле Каспийского моря, саблям с выгравированными на клинках узорами и ручками из слоновой кости, осыпанными драгоценными камнями. Были и клинки с тончайшими, как волос, каналами для яда, смертоноснее укуса змеи.

Орландо пробовал экзотические фрукты, чьи арабские имена ласкали слух: абрикосы, бананы, дыни, апельсины, лимоны и сахарный тростник. Видел он съедобные цветы и листья, которые торговцы называли артишоками и шпинатом. Один плод был таким больщим, что его смогли принести только вдвоем, да и то с большим усилием. «Что за курбис!» – посмеялся толпившийся рядом народ.

Орландо^вспомнил крестьянские рынки своей родины, где довольствовались грубым сукном и домашними горшками, плетеными корзинами, капустой и сыром, где рядом с неощипанными курицами и пшеничным зерном выставлены на продажу деревянные ложки и льняные рубашки. Конечно, на торговых прилавках Парижа разнообразие выбора растет год от года, но не зависит ли это непосредственно от торговли с Востоком?

На базаре специй его одурманили изысканные приправы: кардамон, мускат, шафран, сахарные кристаллы янтарного цвета, которые продавали только за серебро, корица, имбирь, гвоздика, фимиам, мирт и множество других, названий которых он не знал. Орладно прошел через квартал золотых дел мастеров, ослепленный фейерверком переливающихся огней украшений. Он пил дымящийся чай вместе с торговцами жемчуга с Бахрейнских островов и дивился теплому блеску их драгоценного товара. Ему предлагали мундштуки наргиле из морской губки, кораллы из Красного моря, армянское серебро, индийские рубины.

Опьяневший от бесконечного, многоцветного зрелища, он закрыл глаза и ущипнул себя за руку, не вполне уверенный в том, что все это ему не снится.

Рынок экзотических животных оказался новым, не виданным доселе потрясением. Тут имелись ящеры длиной в локоть, которых называли дхаб, обезьяны с огненно‑красными задами и синими баками на мордах, охотничьи леопарды, говорящие попугаи, эму, белки. Персидские фазаны раскрывали хвосты веерами разноцветных радуг. Бойцовые собаки с налившимися кровью глазами и слюнявыми губами располагались рядом с молочно‑белыми хорьками для охоты на кроликов.

Орландо напрасно искал лошадей.

‑ Торги скакунов, – объяснил ему бедуин, – проходят одновременно с торгами верблюдов, два раза в год перед воротами Султан‑Ахмад.

Но больше всего посетителей толпилось у невольничьих рядов, находящихся сразу за большой Соборной мечетью, где после полуденного молебна работорговцы выставляли свой дорогой товар: шоколадных мавров из Абиссинии и Нубии, бородатых франкон‑ских воинов, в шесть футов высотой и нагруженных как вьючные животные, юношей для любовных утех из Византии, евнухов с верхнего Нила, танцовщиц из Тифлиса с иссиня‑черными волосами при оливковой коже, девушек Магарии с глазами антилоп и длинными стройными ногами; черкесок с пышной грудью, которая при беге колыхалась как гребешок у рассвирепевшего боевого петуха, уроженок Нормандии с белой кожей, золотыми волосами и синими глазами. Канаты толщиной в большой палец отделяли от любопытной толпы, проходящих мимо тех, кого выставили на продажу. На помосте их продавали с молотка тому, кто предложит большую цену, после того как покупатели получат возможность убедились в свежести товара. В рабынях ценились здоровые зубы, упругая грудь и нетронутая девственная плева. Помимо этого существовали определенные критерии, которые также оплачивались высоко. К их числу относились узкие лодыжки, длинные ноги и лебединые шеи, крепкие ягодицы и светлая кожа Особые искусства, такие как танец живота и игра на гитаре, тоже учитывались при назначении цены. Для мужчин важнее всего была физическая сила. Но дороже всего платили за светлокожих евнухов.

Богачи города, обычно посылавшие на базар своих слуг, на невольничьем рынке появлялись собственной персоной. Кто же доверит покупку наложницы или телохранителя глупому слуге? Поэтому рынок людей превратился в своего рода парад богачей. Нигде больше не встречалось столько могущественных особ, как здесь, за большой Соборной мечетью.

В полдень, который застал Орландо на этом месте, люди толпились возле одного мужчины. Толпа стражников защищала его от напора зевак.

Орландо узнал, что это – аль‑Мансур, могущественный эмир аль‑Умара, главнокомандующий войска. Хотя мужчина не был высок ростом, казалось, он возвышался надо всеми. Возражение было незнакомо его существу, как холод неведом огню.

Он был одет в черное одеяние по аббасидскому обычаю, бурду, поверх тайласан, черную шаль, которая была наброшена поверх тюрбана, одним концом под подбородок, другим под левое плечо. Тюрбан тоже был черного цвета. Серебряный кинжал на боку был единственным украшением.

Аль‑Мансур хотел пройти прямо к разбитой в виде шатра рыночной палатке работорговца Назира, который был знаменит тем, что продавал самых красивых девушек и юношей во всем халифате, когда произошло нечто ужасное.

Молодой человек, который прокладывал себе путь среди толпы, вскочил на бочку и выкрикнул:

‑ Хасан ибн Саббах, владыка Аламута, послал меня. Отведай чашу упоения смерти от моего клинка!

При произнесении имени Хасана ибн Саббаха все присутствующие замерли как жертвы змеи перед лицом неминуемой смерти. Толпа разделилась перед федаи, как в свое время Красное море расступилось перед Моисеем. Без спешки он прошел по проходу среди плотной толпы людей, подняв кривой кинжал, зажатый в кулаке, и не сводя глаз с жертвы. Мансур встретил его взгляд бесстрашно и презрительно. Стражники сейчас напоминали свору растерянных собак, готовых и наброситься на чужака и бежать от него, грозные и трусливые одновременно.

Орландо находился в непосредственной близости от происходящего. Только несколько шагов отделяли его от аль‑Мансура, когда ассасин приготовился к смертельному прыжку. Сухожилия на его голых руках выступили как натянутая медная проволока.

Лихорадочный огонь горел в его глазах: то были ярость, торжество, упоение смертью. Орландо содрогнулся, ощутив мощный импульс сознания этого человека, готового к страшному самопожертвованию. Никто и ничто не могло сейчас его остановить. На краткий миг взгляды их встретились. И ассасин оцепенел, словно получив удар плеткой – он перепугался до смерти. Решимость мгновенно покинула его. Неописуемое удивление выражало его лицо, будто он не мог поверить своим глазам. Но тут стражники уже напали на него. Под градом ужасных ударов закончилась его жизнь. Все что от ассасина осталось после сабель, стало жертвой разъяренной толпы, которая била труп палками и кидала в него камнями, потому что люди всегда испытывают непримиримый гнев к тому, кто напугал их. В этом взбудораженном море ярости Орландо кидало из стороны в стороны, словно дрейфующий груз по волнам. Не желая того, он вдруг оказался на самом краю человеческого кратера, который образовался вокруг разрубленного ассасина. Выражение глубочайшего удивления так и не исчезло с лица убитого. Ужас охватил Орландо – не перед раскромсанным телом, а перед шелковыми ресницами, перед трепещущими веками закатившихся глаз. Безуспешно пытался Орландо вырваться изнапирающего людского потока. Когда, наконец, это ему удалось, трое мужчин преградили тамплиеру дорогу.

‑ Аль‑Мансур хочет говорить с тобой.

Их кулаки, сжатые на рукоятях мечей, ясно дали ему понять, что речь идет о приказе, который невозможно нарушить.

* * *

Дом аль‑Мансура располагался на каменистом полуострове, который вдавался в море, как костяная рука. Стены похожего на крепость здания с трех сторон обрывались в бушующее море. Обращенный Ксуше фасад закрывался высокими пальмами. Вход охранял нубийский воин с копьем и мечом. По широкой лестнице Орландо привели в покои, стены и потолок которых украшали разноцветные фаянсы преимущественно нежного сине‑зеленого оттенка, любимого цвета пророка. В максуре, низкой стенной нише, на диване расположилось много мужей. Орландо узнал среди них аль‑Мансура, одетого теперь во все белое.

Завидев Орландо, тот поспешил к нему:

‑ Добро пожаловать в мой дом. Прости меня, но я обсуждают очень важное дело. Доставь мне радость и будь моим гостем, пока ты в Аль‑Искандерии. Я чрезвычайно обязан тебе. Мои слуги покажут тебе залы моего дворца. Мы встретимся позже. Устраивайся поудобнее.

Вечером они сидели на крыше дворца под шатровым балдахином. Камни были еще горячими от дневного зноя. С моря дул свежий ветер. Внизу в городе загорались первые огни.

Они улеглись на шелковые подушки. В граненых стеклянных чашах мерцали фрукты и пурпурное вино. Два ручных гепарда лениво грызлись у их ног из‑за жареного голубя. Мансур сказал:

‑ У вас есть обычай пить за здоровье гостя. Среди нас, правоверных, подобное невозможно, потому что пророк учил: «Наслаждение от вина неприемлемо для Аллаха». Мы рассказываем нашим гостям сказку, не отказываясь при этом от вина.

Он налил их бокалы до краев и начал:

‑ В незапамятные времена, таким же вечером, как сегодня, в месяце мухаррам, когда муэдзин давно уже позвал к последнему молебну, в покои своего господина Харуна аль‑Рашида вбежал великий визирь, белый как мел, и, заикаясь, проговорил: «Помогите мне. о, господин, помогите мне,… Смерть… она стоит в саду. Она ждет меня. Вы должны мне помочь». Харун аль‑Рашид утешил несчастного, как умел. Он посоветовал ему: «Беги через эту потайную дверь в конюшни, возьми моего лучшего скакуна и скачи прочь. Утром при начале дня ты будешь уже в Кербеле». Потом халиф вышел в сад. Там он увидел фигуру, лицо которой было закрыто, как это принято у арабских кочевников. «Кто ты?» – вопросил Харун аль‑Рашид. «Я – та, которая разлучает влюбленных, у матерей вырывает детей, у брата забирает сестру, супруга лишает супруги. Я – та, что наполняет могилы, не принимая во внимание ни власть, ни положение. Я – та, которая никого не забудет». – «Чего же ты хочешь от меня?» И Смерть ответила: «Мне ничего не нужно от тебя, но завтра, в начале дня, у меня встреча в Кербеле».

Они осушили свои бокалы.

‑ Печальная история, – сказал Орландо.

‑ Такова жизнь, – рассмеялся Мансур. – Никто не может уйти от судьбы. Великий визирь, этот бедный глупец, проскакал всю ночь ради того, чтобы не опоздать на встречу со смертью. Он сделал бы гораздо лучше, если бы эту последнюю ночь своей жизни провел в объятьях своей возлюбленной. Временем и друзьями человек обладает меньше, чем полагает.

Глаза аль‑Мансура остановились на Орландо.

‑ Бедуины говорят: угощай своего гостя всю ночь и лишь только потом задавай ему вопросы. Кто ты? Какая сила исходит из твоих глаз? Какое удивление, нет, какой ужас ты внушил ассасину! Во имя Аллаха всемогущего и милосердного, как такое возможно? Если бы я не видел все собственными глазами, я бы ни за что не поверил. Орландо ответил:

‑ Вкус хлеба зависит от голода. Цена помощи зависит от угрозы. Вы находились в смертельной опасности и потому склонны переоценивать.

Аль‑Мансур оборвал его возражение нетерпеливым жестом:

‑Я еще ни разу не переоценивал положения. Мы придерживаемся законов алгебры, заранее данных величин и правил логики. Мне ясно одно: твой взгляд внушил ассасину парализующий ужас. Почему? В тебе нет ничего ужасного. И все же то, чего не смогли бы сделать ни я, ни мои вооруженные стражники, ты выполнил без слов, без жестов, только своим присутствием. Для этого существует лишь одно‑единственное объяснение: человек знал тебя.

‑ Но почему наше предполагаемое знакомство должно было его напугать?

‑ Он не ожидал увидеть тебя здесь. Он считал это невозможным. Ты был для него ифритом, духом из могилы.

‑ Возможно, он перепутал меня с кем‑нибудь.

‑ В мире, из которого явился этот ассасин, нет таких мужчин, как ты, с синими глазами и белокурыми волосами. Нет, я убежден: он знал тебя.

‑Тогда и я должен был бы его знать, – сказал Орландо,

‑Так и есть, – ответил аль‑Мансур.

‑ Но клянусь, я никогда не встречался с ним!

Мансур молча выпил, не спуская глаз с гостя. Он пошевелил губами, будто что‑то говорил про себя. Орландо разобрал только отдельные слова:

‑ В самое сердце мне дует ветер, ветер пустыни… аль‑Хима, аль‑Баттил, у подножия гор Гуана… где я тебя встречал? Тысячи лет ты идешь сквозь сны тысяч поэтов и потом вдруг видишь свет мира… встречаешься со мной, твоей смертью.

‑ Кто это написал? – спросил Орландо

‑ Каис Маджнун, помешавшийся от любви, из рода Амир. Старая арабская легенда, трагедия смертельной встречи.

Аль‑Мансур наполнил бокалы.

‑ Прости, что досаждаю тебе вопросами. Я плохой хозяин. Теперь ты должен рассказать мне сказку.

Орландо поднял свой бокал.

‑ Позвольте мне заменить сказку притчей. Молодой крестьянин нашел волка, попавшего двумя лапами в капкан. «Хорошая шкура», – сказал он себе и поспешил за топором и ножом. Он ушел еще недалеко, когда увидел лису, которая принесла волку половину своей добычи. Из любопытства, желая узнать, что же произойдет дальше, крестьянин приходил тайком каждый день. Лиса тоже приходила каждый день и приносила плененному волку свежее мясо. «Доброта Бога безгранична и направлена на всех, без различий», – сказал священник, которому обо всем рассказал крестьянин. «Коли это так, – сказал себе крестьянин, – то и я не буду утруждаться. Господь позаботится и обо мне». Он лег на лугу и стал наслаждаться бездельем. Много дней подряд он лежал там и ждал доброты от Господа. Он уже был так слаб, что не мог больше подняться. И тогда он услышал голос: «Ты сделал неправильный выбор, крестьянин. Не волк, но лиса была твоей судьбой». Как может просить о помощи тот, кто достаточно силен, чтобы заботиться о себе и других?

Аль‑Мансур погладил своих гепардов и ответил:

‑ Я люблю басни древних. Ксенофан писал: «Если бы звери выдумали себе богов, то они выдумали бы их подобными себе, чтобы потом утверждать, будто сами они являются подобием божества».

‑ В Библии есть изречение премудрости Соломона: «Unusquisque sibi deum fingit, каждый сам создает себе своего Бога».

‑ Соломон был одним из нас, – сказал аль‑Мансур, – человек с Востока, могущественный и мудрый.

Его испытующий взгляд снова надолго остановился на Орландо, прежде чем он спросил:

‑ Кто ты? Нет, не говори. Позволь мне отгадать. Рожденный в Андалузии, из рыцарской знати, с арабской кровью в жилах.

‑ Вы знаток людей, – рассмеялся Орландо. Аль‑Мансур пропустил мимо ушей замечание.

‑ Однако что привело тебя в Александрию? – продолжал он. – Крестоносцы и посланники не путешествуют поодиночке, но ты и не торговец.

‑ Я тамплиер, – сказал Орландо.

‑ Аллах всемогущий, тамплиер! Ты – тамплиер! Удивление и признание звучало в том, как аль‑Мансур произнес это заключение:

‑ Тамплиер, которого испугался ассасин.

* * *

Как раскаленная лава сверкал Нил в первых лучах дня. Были слышны только стук копыт и храп лошадей. Их было семеро всадников: Орландо, аль‑Ман‑сур, его сирийский повар, охотник, умеющий читать следы, и три бородатых телохранителя с персидскими луками и копьями, украшенными флажками. Впереди с легкими прыжками бежали два молодых гепарда, восхититься которыми у Орландо уже была возможность – еще в первый вечер. До полуденного молебна они достигли ровного плоскогорья на краю огромной пустыни.

Были разбиты шатры, налиты напитки. Люди и звери искали защиты от палящего солнца. Только ближе к вечеру началась сама охота. В высушенном вади негр нашел свежие следы газелей. Гепардов взяли на длинные кожаные поводки. Аль‑Мансур протянул Орландо лук из африканского железного дерева с четырьмя стрелами.

– Утебя первый выстрел. Удачи!

Следопыт, в одной набедренной повязке, побежал вперед босиком. Его иссиня‑черная кожа была вся в складках и потрескалась как кожа слона. Семенящими шажками, то и дело оборачиваясь, он шмыгал вокруг, словно вспугнутая куропатка. Подчас он вставал на колени, касался носом земли, пробовал ее языком и вращал глазами так, что белки его глаз сверкали. Возле горы из обрушившихся камней, которая закрывала вид на узкую долину, он остановился весь дрожа. Мансур слез с коня. Другие последовали его примеру. Осторожно выглядывая из‑за скал, Орландо увидел на расстоянии четырехсот шагов стадо из одиннадцати антилоп.

‑Дорка, – сказал аль‑Мансур, – газель дорка.

Он приказал людям скакать обратно, обойти долину и выпустить за антилопами гепардов.

Газели паслись поблизости от водоема, берега которого заросли тамариском и высокой травой. Самцы были выше, чем лани, однако эти благородные создания двигались намного изящнее. Их грация показалась Орландо нежной и какой‑то изломанной. Менее получаса прошло, прежде чем зверей охватило нервное беспокойство.

Было ли это только предчувствие или уже осознание опасности? С дрожащими боками они обращали ноздри в сторону долины и взволновано рыли копытами землю. А потом разом и неожиданно на них понеслись гепарды. Одновременно с этим, одним огромным прыжком, поднялось и стадо. В паническом бегстве они сталкивались друг с другом. Орландо едва нашел время, натянуть лук, как они рке были возле охотников. С пронзенной грудью на песке вертелся самец. Другой напрасно пытался убежать: стрела попала ему в заднюю ногу. Разноцветное оперенье, торчавшее из раны на полдлины стрелы, раскачивалось при каждом прыжке, как хвост косички прыгающей девочки. Антилопа попыталась обломить ее, но тут подоспели оба гепарда.

Позже они сидели возле костра под открытым небом. Поджаренная газель пахло завлекательно. Орландо как почетному гостю достались яйца

‑ Мне нужны эти ночи в пустыне, – сказал аль‑Мансур. – Природа, в которой мы живем, – не только окружение для человека. Подобно тому, как человек живет в природе, природа обитает в нем и делает его таким, каков он есть. Многие люди считают, что пустыня – это что‑то мертвое, пустое. В арабском языке найдутся сотни названий для пустыни, но среди них нет ни одного, обозначающего одиночество или опустошенность. Мы называем ее аль‑Ма‑таха – «земля без дорог», или аль‑Мафаци – «место, на котором побеждают», или Амуял – «песок, в котором тонут». Насколько внешне пустыня кажется мертвой, настолько живым и созидательным является это таинственное свечение, которое из нее исходит. Арабская пустыня – то же, что и клетка зародыша. Влияние этой пустыни на нашу историю сильнее, чем все моря вместе взятые. Под ее покровом возникли цивилизации ассирийцев, вавилонян, финикийцев, израильтян и египтян. Три мировых религии были рождены в этой пустыне: религия евреев, христианство и ислам.