Текст книги "Песня вечных дождей"
Автор книги: Э. Дж. Меллоу
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 25 страниц)
Глава 18
Забудь, что я существую.
Перед глазами Ларкиры стоял пронизанный мукой взгляд Дариуса. Его боль казалась отражением ее собственной злости, что заставляло лишь быстрее идти сквозь полуночный ливень, сопровождаемый яростными порывами ветра и вспышками молний, освещающих дорожку вдоль западного крыла замка. Однако девушка ни капли не промокла, пока пела, создавая вокруг себя защитный пузырь беззвучной невидимости. Ее песня рассказывала о лете в полях; гул голоса был подобен солнцу, висевшему высоко в небе и согревающему все вокруг. Ларкира вытолкнула свою магию наружу, теплая ласка скользнула по ее коже как раз в тот момент, когда буря, налетевшая на нее, попытался проникнуть внутрь. Но все было тщетно, вода стекала по поверхности воздушного щита, окружавшего девушку. После сцены за ужином отец, несомненно, поймет, что время прятать свои силы истекло. Пост закончился.
Ларкира не знала точно, какая из дверей вела в спальню Дариуса, но, войдя в крыло, позволила интуиции вести ее вперед. Она прошла мимо скромно обставленной приемной, небольшой личной библиотеки и детской, застеленной белыми простынями. Ничего, для изучения комнат будут и другие ночи. Нынешняя предназначалась для кое-чего более важного.
Продолжая идти, Ларкира наконец направилась к закрытым двойным дверям в конце коридора. Снизу просачивалось теплое оранжевое свечение.
«Он здесь», – подумала она. Хотя Дариус был лишен даров, Ларкира начала распознавать его личную энергию; она взывала к ней, нагревала ее кожу, как будто молодой лорд и вправду обладал магией.
Девушка прижала руку к твердому дереву, и дверь со скрипом приоткрылась. Песня Ларкиры замерла у нее на губах, а сердце продолжало бешено колотиться, когда она неуверенно вошла внутрь.
Здесь, в его комнатах, присущий Дариусу аромат гвоздик казался более насыщенным, и на мгновение это отвлекло Ларкиру.
– Дариус, – тихо позвала Ларкира.
Возможно Ларкире было неуместно находиться в его покоях, но приличия больше не имели значения. Она хотела убедиться, что с ним все в порядке и, если будет на то воля богов, он жив!
Ее взгляд пробежался по огромной комнате, стульям и столам. Балконные двери были распахнуты настежь, впуская сильный ветер, который боролся с пылающим камином, расположенным у дальней стены. Затем взгляд девушки остановился на кровати в центре и лежащей там фигуре.
Ларкира затаила дыхание, устремилась к Дариусу, но сердце с облегчением забилось быстрее, стоило ей увидеть, как он дышит во сне.
Она быстро сочинила новую песню, колыбельную, которая еще глубже погрузила его разум в сон. Только тогда Ларкира осмелилась расслабиться, и, властно взмахнув рукой, со свистом закрыла балконную дверь, заперев ее на засов. Пространство, казалось, вздохнуло с облегчением, спальня наполнилась теплом и тишиной.
Тем не менее зрелище, представшее перед ней, было далеко не приятным, и пропитанное яростью напряжение сжало ее горло, когда она увидела уродливые пятна на коже и опухшие глаза лорда. Все выглядело не так плохо, как за ужином, но Дариус запутался в простынях, как будто даже во сне все еще боролся со своим монстром. Ларкира подошла ближе. У нее не было точного плана, когда она изначально направлялась сюда, но теперь, увидев Дариуса, обнаружив его без сознания, она знала, что должна сделать.
Ларкира сделала глубокий вдох, прежде чем выдавить песню, которую отец обычно пел ей с сестрами, ту, которую, по его словам, любила их мать. Мелодия всегда успокаивала Ларкиру по ночам, и, присев на край кровати Дариуса, она окутала его звуками музыки, словно теплым компрессом.
Дитя мое, на звезды взгляни,
Сияют они вдали.
То мои руки тебя обнимают,
Веки скорее сомкни.
Сие расстоянье сплошной мираж,
Свет мой ласкает образ ваш.
Пусть ночь прогонит тревоги, заботы,
Услышь колыбельной лишь первые ноты.
Без тьмы, моя искорка, света нет,
Мой голос приносит заката цвет.
Раскрой все секреты и тайны,
Наш мир полон их не случайно.
Дитя мое, на звезды взгляни,
Танцуют они вдали.
Любовью моей тебя озаряют,
Ты веки скорее сомкни.
Утешься и знай, любой огонек,
Сверкающий там вдали.
То я колыбельную напеваю,
Спи, мой цветочек, усни.
Магия полилась из рта Ларкиры, превращая песню в заклинание, играя на ее языке и губах, и когда энергия, заключенная в ее крови, устремилась вперед, девушка послала мягкие медово-желтые нити своего голоса проникнуть в уши Дариуса и ему на глаза.
Она направляла свою магию сквозь пальцы, легко касаясь лба Дариуса, идя по его щеке, вниз по шее, к каждой красной отметине, которая свидетельствовала о его мучениях. Девушка разделила свой голос на две благозвучно связанные части, высокую ноту и низкую, наблюдая, как кожа в тех местах, которых коснулась ее песня, становится гладкой и чистой. Разум Ларкиры гудел от ее песен и пребывания в состоянии эйфории из-за исходящей от нее целительной энергии, ее сердце неистово билось, когда она пыталась не отвлекаться от цели, сосредоточившись на теплом, сильном мужчине рядом с ней и на текущем действе. Ларкира могла вылечить свежие раны. Исцеление было одним из первых настоящих заклинаний, которым ее научили Ачак.
Подобное требовало больше концентрации и контроля, чем выступления, но она могла это сделать. Она бы сделала это ради него.
Когда Ларкира добралась до последнего видимого глазу участка сыпи, ее взгляд скользнул вниз, к остальным отметинам аллергии, простирающимся под рубашкой, и вдруг песня затихла. Осмелится ли она опуститься ниже?
Дариус тихо застонал, мечась из стороны в сторону, словно уже скучал по ее голосу, и от этого звука кожа Ларкиры покрылась мурашками.
Она долго смотрела на пуговицы на рубашке Дариуса, на упругие мышцы его груди, видимые сквозь изношенную ткань. «Мне придется убрать ее, если я хочу закончить работу должным образом, – подумала она. – Под ней наверняка есть и другие следы сыпи». Мгновение спустя Ларкира обнаружила, что расстегивает все до последней пуговицы.
Рубашка Дариуса распахнулась, и Ларкира вскинула руку, чтобы прикрыть рот. Там, отмечая красивую бледную кожу и жилистые мышцы лорда, зияли десятки зарубцевавшихся порезов. Некоторые были маленькими, словно трещинки, другие – большими, уродливыми глубокими порезами или их сплетением. Ларкира понимала, все они сделаны различными инструментами. Ее взгляд пробежал по четырем параллельным линиям, походившим на след от… зубцов вилки.
Ларкира вспомнила поведение Хейзара за ужином, то, как он поглаживал нож рядом со своей тарелкой.
Ее желудок скрутило.
Посмел бы он?
Если бы Ларкира не видела происшествия с супом, она бы засомневалась, но… у нее в голове всплыло другое воспоминание, – Дариус гребет на лодке, тем самым открывая шрам, ползущий вдоль предплечья – и Ларкира без каких-либо дальнейших колебаний вытащила одну его руку, затем другую, полностью освободив молодого лорда от рубашки.
Дариус повернулся, все еще оставаясь без сознания, и Ларкира безмолвно ахнула.
Здесь ситуация обстояла еще хуже. Казалось невозможно найти какую-либо часть его рук или бицепсов, не покрытую отметинами. А потом она увидела тот шрам на верхней части его правого предплечья, тот, который она заметила в лодке, он казался самым глубоким и старым. Слезы навернулись на глаза, затуманивая зрение. У Ларкиры перехватило дыхание, и она поняла, что освещение в комнате потускнело. Ее магия превратилась в печальное, унылое облако, вторя бушующей снаружи непогоде.
В этом месте не сыскать и крупицы счастья.
Вспышка гнева поднялась в груди Ларкиры, крайне опасное чувство. Магия нашептывала ей, что месть может быть очень сладкой, и напоминала, что у нее есть сила превратить свои заклинания света во что-то темное.
Причини бо-о-оль, – прошептало оно. – Рань их так, как ранят они. Забирай так, как забирают они.
Извращенной частью разума Ларкира воображала, что сдается, становясь человеком, которым, как она знала, способна быть – вспыльчивой и опасной. Ведь так приятно было бы поставить Хейзара – мужчину, которому, очевидно, нравилось причинять боль, – на колени. Король Воров наверняка понял бы, так ведь? Ибо, если бы подобное насилие случилось там, в его королевстве, возмездие оказалось бы быстрым. И Ларкире, без сомнения, выпал бы шанс исполнить его.
Дариус снова пошевелился, и Ларкира прогнала свое темное видение, погасив тошнотворно-сладкое чувство мести. «Спокойно, – подумала она, – спокойное сердце, спокойная голова». Пока она повторяла эти слова, перед глазами всплыло новое воспоминание из прошлого, первый раз, когда она исцелила.
– Та же энергия, которую ты, дитя мое, используешь, чтобы ломать и разрушать, также может исцелять, – объяснили Ачак, когда Ларкира с сестрами сидела в одной из своих маленьких тайных библиотек в доме в Джабари. Заполненная старыми томами и свитками комната, в которой пахло благовониями, а также магией и секретами, использовалась лишь в качестве класса, когда Ачак приходили учить сестер. – Ты можешь исцелить того, кого ранишь.
– Правда? – Ларкира выпрямилась, в ее груди зародилась надежда.
Ей было всего девять, но она уже очень устала от ущерба, который оставляла после себя.
– Мы можем показать тебе прямо сейчас, – сказал брат, его платье развевалось при движении. – Кто-нибудь из вас будет сегодня моим помощником? – спросил он Арабессу и Нию.
Сестры застыли.
– Нет, – быстро сказала Ларкира. – Забудь об этом.
Когда сестер просили помочь Ларкире с ее магией, все заканчивалось не очень хорошо.
– Я помогу. – Арабесса встала, подходя к Ачак.
– Ара…
– Ларк, рано или поздно нам придется это сделать, – перебила ее старшая сестра, голубые, полные любви глаза светились непреклонностью, но и теплом. – Нельзя вечно верить, будто ты животное. Даже змеи сбрасывают кожу.
– И остаются змеями, – напомнила Ларкира.
– Да, но они развиваются, – парировала Арабесса. – И ты тоже должна покорять новые вершины.
Ларкира молчала, пока Ачак усаживали Арабессу в кресло напротив. Взяв клинок из ряда, выстроившегося вдоль стены, они велели Арабессе обнажить бедро.
Воздух в комнате, казалось, сгустился, когда Арабесса сделала, как ей было сказано, ее плечи напряглись.
– Будет больно, – предупредили Ачак. – Но быстро.
Раздался свист, и лезвие рассекло бледную кожу прямо над коленом Арабессы.
Она изо всех сил вцепилась в подлокотники кресла, сдерживая крик, на ее глазах навернулись слезы.
– Почему мы должны делать это вот так? – Ларкира вскочила со своего места, боль в ее голосе разорвала воздух, удлинив порез Арабессы и вдавливая его глубже в кожу. Алая кровь стекала по ноге ее старшей сестры.
– А-а-а! – Арабесса согнулась пополам.
– Успокойся, – напомнили Ачак Ларкире. – Спокойно.
Дыхание Ларкиры вырывалось судорожными вздохами, комната перед глазами кружилась. Внезапно рядом с ней появилась Ния, мягко коснулась ее плеча. Она не произнесла ни слова, но ее присутствие сказало все.
Сестры всегда были здесь ради нее. В комнате снова стало тихо.
– Ощущаешь свой гнев и разочарование? – спросили Ачак. – А теперь ты должна изменить эти чувства и почувствовать умиротворение и спокойствие.
Но как? – хотелось закричать Ларкире, но она не осмеливалась произнести ни звука.
– Посмотри, кому больно, – продолжали Ачак. – Это Арабесса. Твоя сестра. Она сидит здесь, истекая кровью, потому что любит тебя и верит в тебя. Почувствуй ее любовь и открой свою собственную. Отыщи свою любовь, сделай это ради нее, ради своей семьи. Найди свет, Ларкира. Позволь ему наполнить твою душу, руки и ноги. Разреши сжечь весь твой гнев и сомнения. Вот и все. Дыши.
Ларкира встретилась взглядом со своей старшей сестрой, найдя решимость и уверенность в ее голубых глубинах. Я верю в тебя.
От этой безмолвной связи ее учащенное сердцебиение, казалось, замедлилось, грудь расширилась, больше не стянутая, а свободно трепещущая, когда Ларкира, успокаивая свою силу, открыла собственные мысли стоящей рядом Нии. И все это время Арабесса жертвовала плотью, чтобы прогнать демона сестры. Надежда, – прошептала магия Ларкиры. – Любовь.
– Найди в себе намерение, чтобы вылечить ее, – наставляли Ачак. – Убери ее боль с помощью своей магии. Тебе это под силу. Твой гнев наносит раны, а любовь затягивает их. Исцели свою сестру. Пой ей о своей любви.
Сначала звуки, исходившие из горла Ларкиры, получались тихими, едва слышное жужжание, но все же нежными, сердечными и красивыми. В них не было слов, только чувства – восхищение и благодарность, привязанность и решимость.
Ларкира сосредоточилась на кровоточащей ране на бедре Арабессы, пока она пела, желтые нити ее магии танцевали и вились в воздухе, лаская порез. Старшая сестра с облегчением выдохнула, когда кожа сошлась вместе. На мгновение шов засиял ярко-белым, вторя чистой воле и волнению, наполнившим сердце Ларкиры.
Стоило песне закончиться, как в комнате воцарилась тишина. Арабесса провела пальцем по красному шраму посередине бедра – единственное напоминание об имевшемся ранее порезе.
– Позже мы можем поработать над удалением шрамов, – сказали Ачак, но никто из девочек их не услышал. Арабесса и Ния уже заключили Ларкиру в объятия, все трое плакали, но на этот раз это были слезы радости. То событие стало началом. Как и сказала Арабесса, Ларкира продвигалась все дальше и дальше, совершенствуя свои умения.
Ларкира моргнула и оказалась в покоях Дариуса, он спал, его покрытая шрамами кожа притягивала взгляд.
«Как давно это началось? – мрачно размышляла она. – И почему? Неужели никто не пытался вмешаться? Противился ли Дариус? Мог ли он? Как он вообще был способен испытывать сострадание к своему народу и к той оборванке, которую встретил в Джабари, когда сам так страдал?»
Даже когда все эти вопросы проносились в голове Ларкиры, она знала, ответы не имеют значения. То, что она собиралась сделать, вызовет подозрения, но в тот момент ее это почти не волновало.
Она вылечит его, как научилась когда-то.
Может, это и не ее дом, но чувство вины за бездействия во время ужина терзало ее. Ее поведение, когда он чуть не умер, казалось непростительным. Вот как она загладит свою вину перед ним. Защити, – заурчала магия в ее венах.
«Да, – согласилась Ларкира. – Я должна».
Сделав глубокий вдох, Ларкира потянулась к любви, которая всегда будет освещать мрак, – любви к своей семье – и снова призвала свою спокойную песню.
Звуки слетели с ее губ, на этот раз вперемешку с обещанием. «Я положу конец твоим кошмарам, – поклялась она. – Ибо стану последним ураганом, который сотрясет эту крепость».
Пока Ларкира плела свою магию, чтобы снова наполнить комнату, осветить ее новыми, более теплыми оттенками, она не отрывала взгляда от спящего лорда, разглядывая свидетельства его мучений, подтверждение того, что его вынуждали творить с собой чудовищные вещи.
Уверенно и настойчиво она извлекла из своей крови больше силы и частичек души, чем когда-либо отдавала, чтобы стереть прошлое, от которого не должен был страдать человек, подобный Дариусу. Для этого Ларкире понадобилась вся ее энергия. Пока она пела свое заклинание, ее голова казалась легкой, свободной. Ноты обвивались одна вокруг другой, имитируя текстуру старой кожи, которая восстанавливается и выравнивается сама по себе. Они сплелись воедино и разделились на три завитка звуков, которые Ларкира пустила по каждому из шрамов молодого лорда. Отметины наполнились светом, прежде чем исчезнуть с его тела. И все же некоторые из них были настолько глубокими и старыми, что Ларкира смогла превратить их лишь в узкие, обесцвеченные метки, все еще свидетельствующие о его страданиях.
Закончив, Ларкира откинулась на спинку стула и сделала несколько глубоких вдохов, успокаивая собственное головокружение, возникшее по мере того, как затихал ее голос. Ее тело устало – странное ощущение для кого-то столь могущественного, как она. Даже горло слегка болело, но это было ничто по сравнению с тем, через что прошел Дариус.
«Пусть это принесет тебе новый покой», – подумала она, убирая выбившуюся прядь его рыжих волос.
Ларкира долго сидела вот так, ее суставы болели от заклинания, пока она смотрела, как Дариус спит, а затем заставила себя спеть последнюю песню, тихую мелодию своего дома:
Золотой огонек средь летней травы
Взметает остатки зеленой листвы.
Солнце рядом с тобой, наверху и вокруг,
Все пороки тебе прощает, мой друг.
Отдохнет пусть скорее душа твоя,
Боги помогут, всегда любя.
Навечно с нами их дар живет,
Тепло и любовь нас всех спасет.
Долго не жди, веки сомкни,
Все сны запомни и сохрани.
Свет всегда будет с тобой,
Не даст душе скрыться за тьмой.
Ее голос затих, как ветер, дующий на пшеничных полях за пределами Джабари. Не обращая внимания на протесты собственного тела, Ларкира встала.
Она бросила последний взгляд на спящего лорда, его некогда изуродованную кожу, теперь ставшую гладкой.
Затем так же, как и появилась в его крыле, призрак, завернутый в пузырь невидимой песни, она ушла. Лишь щелчок двери спальни Дариуса стал единственным свидетельством того, что девушка хотела исправить искалеченное прошлое, преисполненная решимости создать совершенно новое будущее.
Глава 19
Проснувшись, Дариус подумал, что плывет по поверхности спокойного, непривычно безмятежного и теплого озера. Подобное ощущение он испытывал лишь тогда, когда Лаклан озаряло солнце, небо сияло голубизной, а оба его родителя пребывали в добром здравии. Прошлое, которое казалось забытым сном, воспоминанием другого ребенка. Дариус изо всех сил старался сохранить это ощущение, когда его глаза сфокусировались на окнах спальни, на вспышке молнии за ними и крупных брызгах дождя на стекле. Иногда погода безумствовала настолько, что ночь и день сливались в единое целое, а утро было таким же темным, как полночь. Единственным способом определить течение времени были песочные часы рядом с кроватью Дариуса – только рассвело. Он со стоном перевернулся, желая глубже зарыться в простыни, но впервые за долгое время Дариус не чувствовал усталости. На самом деле он чувствовал себя довольно хорошо: он отдохнул, его мышцы расслабились от любых страданий или боли.
Осознав это, он резко выпрямился.
Что-то было не так. Боль всегда присутствовала в его жизни, и у него было стойкое ощущение, что прошлой ночью он испытал ее в большом количестве.
Оглядев свою комнату, Дариус посмотрел на догорающие угли в камине, и его внимание привлекла маленькая коричневая бутылочка, опрокинутая на ковер – лекарство. При виде этой вещи его мысли вернулись к событиям прошлой ночи: встреча с Ларкирой в ее комнатах, ее естественная красота и остроумие, от которых стало очень тепло на душе, но так же тяжело на сердце, пока он сопровождал ее на ужин со своим отчимом.
Отчимом…
Его мысли метнулись к вчерашнему ужину, туда-сюда… пробел.
Холодок пробежал по спине Дариуса, пока он умолял свой разум собрать воедино то, что не мог найти.
Ужин. Что случилось за ужином?
Чем сильнее Дариус пытался воскресить в памяти тот вечер, тем дальше уносились его воспоминания. Холод внутри превратился в лед, потому что черные пятна в его памяти появлялись только в одном случае.
«Нет, – подумал Дариус. – Пожалуйста, только не это».
Он зажмурился, боясь взглянуть на то, что, несомненно, испачкало его простыни.
Его собственная кровь.
Но когда непрекращающийся дождь забарабанил по стеклу, а страдания все не приходили, Дариус отважился посмотреть вниз.
Ничего.
Там ничего не было.
И дело не только в том, что он не нашел никаких свежих ран, но и в том, что не увидел ни одной из старых.
Паника вырвалась из груди Дариуса, вихрем, словно торнадо, пронеслась в его голове, когда он вскочил с кровати. Это что, шутка?
Он шагнул к зеркалу и, вглядываясь в собственное отражение, дрожащими руками провел по своей когда-то израненной коже. Хотя Дариус никогда не мог точно вспомнить, как это произошло, но его грудь, живот и руки были испещрены вырезанными на коже отметинами, появлявшимися на протяжении десяти лет. Однако теперь они пропали, осталась лишь гладкая кожа, за исключением нескольких красных линий и рубцов – ран, слишком глубоких, чтобы когда-либо по-настоящему исчезнуть.
Дариус упал на колени перед зеркалом, дрожа проводя руками по этим оставшимся линиям.
О потерянные боги…
Он все еще спал? Все еще видел сон о солнце и голубом небе? Или все происходило на самом деле?
Судя по ощущениям, все происходило наяву.
Но что это значило? Как насчет его воспоминаний о том, как он просыпался с порезами и ранами на коже? Боль… боль всегда связывала его с реальностью.
Дариус лихорадочно исследовал свое правое предплечье, где, как он знал, находился первый полученный им шрам. Молодой человек опустился на колени, испытывая нездоровое облегчение, кода обнаружил, что отметина на месте. Затем пощупал неровный рубец.
Он все еще здесь. Здесь. Все это было по-настоящему.
Но как насчет других его шрамов?
Изучая свое тело в зеркале, он ощутил, как к горлу подступила тошнота. Сомнений не осталось. Судя по всему, он на самом деле сходил с ума.
Дариус вздрогнул, когда резкий порыв ветра ударил в окно спальни. Он завывал вокруг крепости, продолжая напевать навязчивую мелодию Касл Айленда. В памяти молодого лорда всплыла другая песня, другая мелодия, напеваемая совсем другим голосом. Голосом, который, казалось, впился в него с того самого момента, как она открыла свои губы в Королевстве Воров… певчая птица Мусаи.
Дариус нахмурился. Как такое возможно? Какая-то бессмыслица.
– Милорд?
Стук в дверь заставил Дариуса поспешно встать и схватить рубашку, брошенную на кровати.
– Милорд? – снова спросил Боланд, входя в покои Дариуса, он наблюдал, как Дариус быстро застегнул пуговицу на груди. – Прошу прощения, если я что-то прервал. – Его взгляд блуждал по комнате Дариуса. – Я пришел, чтобы разбудить вас и помочь одеться.
– Спасибо, Боланд, – ответил Дариус, заправляя рубашку, тем самым пряча от слуги дрожащие руки. – Но, думаю, сегодня я справлюсь сам.
Если бы кто-нибудь и мог заметить отсутствие у него шрамов, то это был бы его камердинер. Несмотря на то что много лет назад его назначили главным дворецким, Боланд проявлял непомерное упрямство, по-прежнему оставаясь камердинером Дариуса и настаивая на том, что ни один другой слуга не сможет должным образом выполнять эту работу. Дариус верил, что это больше связано с секретом, который они оба разделяли, но никогда прямо не говорил об этом, даже когда раны только начали появляться и рубцеваться.
– Вы должны проявлять осторожность, – сказал Боланд маленькому Дариусу, когда закончил перевязывать свежую рану на его животе, прежде чем осторожно помочь надеть рубашку и жакет.
– Как мне проявлять осторожность, – с горечью ответил Дариус, – если я даже не могу вспомнить, как получаю эти травмы? Я явно сошел с ума и меня следует запереть в наших камерах внизу.
– Нет, – тихо сказал пожилой мужчина. – Вы по большей части здоровы, и вас ждет светлое будущее. Мы просто позаботимся об этой… ситуации, если она когда-нибудь повторится. Вы и я, вместе. Понимаете, милорд? – Он встретился взглядом с Дариусом. – Мой долг – заботиться о вас. Я всегда буду рядом и помогу вам.
Тогда Дариус немного успокоился, находя утешение в нежной заботе и словах более старшего мужчины, тем более его отчим совершенно ясно дал понять, что его мало волнует этот вопрос. И хотя Дариус не мог точно догадаться, как именно, но со временем осознал, Хейзар сыграл важную роль в полученных им травмах. В то время как он не помнил никаких конкретных деталей, лишь одни сплошные мучительные отголоски воспоминаний, с окутанной туманом, но все же непоколебимой уверенностью он знал, во время каждого эпизода его отчим находился поблизости.
Во всем этом никогда не было никакой последовательности. Проходили месяцы, и он не получал ни единой царапины, а затем внезапно просыпался в каком-нибудь странном уголке замка или в своих комнатах со свежими порезами на коже. Он чувствовал, как превращается в безумца, погружаясь в клубок страха и неуверенности, пока не обнаружил, что живет за пределами боли. Дариус заставил себя продолжать просыпаться, двигаться вперед, несмотря на свои порезы, новые или старые, и постоянную угрозу проснуться с еще большим количеством ран. Благополучие его народа стало его навязчивой идеей. Он отчаянно жаждал найти способ заставить Лаклан снова процветать. Именно на это он направил свою оставшуюся энергию, и эта цель помогала ему обрести стабильность в душе и в мыслях. Его родина и его народ даровали ему поддержку, потому что, находясь среди дикой природы и окружающих ее озер, он не терял сознание от боли. Дариус всегда находил убежище за стенами замка, но все же понимал, чтобы помочь Лаклану, он должен оставаться в замке. Так что болезненный туман стал его новой реальностью. И, очевидно, так же обстояло дело и с Боландом.
Как и любой хороший слуга в Лаклане, обученный рассудительности и искусству безмолвия, на протяжении многих лет Боланд годами хранил молчание по этому вопросу. И Дариус перестал задавать вопросы. «Ложь, – с горечью подумал он, – моя жизнь построена на лжи». Хотя много лет назад Дариус понял, что порой ложь необходима, некоторые вопросы безопаснее было оставить при себе, особенно когда темная, нездоровая часть его души говорила, что он заслужил свои раны. Кому нужен сын, который не мог защитить свою мать от болезни? Или человек, который не смог защитить свой дом?
– Милорд. – Боланд снова оглядел комнату. – С вами все в порядке?
– Прошу прощения? – Дариус моргнул, глядя на дворецкого, стоявшего у теперь уже пылающего камина. Поднос с кофе и тостами с желе, его любимый завтрак, стоял на низком столике.
– Я спросил, хорошо ли вы себя чувствуете.
– А почему может быть иначе?
– Вы не ответили на мой предыдущий вопрос.
– Правда? Должно быть, я еще не до конца проснулся.
– Видимо, так. – Боланд искоса взглянул на него, пока наполнял чашку, крепкий, насыщенный аромат кофе наполнил комнату. – Держите, сэр.
– Спасибо.
Боланд ждал, пока Дариус потягивал напиток, тепло разливалось по его горлу.
– Что? – спросил Дариус.
– Мой вопрос, милорд.
– Да, да. Пожалуйста, повтори вопрос, раз он кажется тебе таким важным.
– Ваша одежда, милорд. Вы уверены, что вам не нужна моя помощь?
– Да. – Дариус снова наполнил чашку. – Я абсолютно уверен.
– Я сделаю это…
– Клянусь потерянными богами, Боланд. Я вполне способен наслаждаться собственным завтраком самостоятельно, нет необходимости кормить меня с ложечки.
Пожилой мужчина застыл:
– Конечно, милорд.
Дариус вздохнул:
– Прости, я не хотел грубить. Кажется, сегодня утром я сам не свой. Думаю, мне все еще нужно немного времени, чтобы проснуться.
– Конечно, сэр.
– Спасибо, что принес завтрак.
– Это мой долг, сэр. Нужно ли вам что-нибудь еще, прежде чем я уйду?
– Нет. У меня все есть, спасибо.
– Очень хорошо, милорд. – Боланд низко поклонился, его взгляд упал на бутылку, лежащую на ковре у его ног.
Дариус проследил за взглядом камердинера.
– Ты знаешь, зачем мне понадобилось мое лекарство от аллергии?
Боланд поднял глаза, встречаясь взглядом со взглядом Дариуса.
– Не могу знать, милорд.
– Бутылка пуста. У меня был приступ прошлым вечером?
Дворецкий никогда не интересовался, почему Дариус не мог сам вспомнить такие вещи.
Боланд едва заметно поджал губы:
– Я не присутствовал на ужине, сэр. Хозяину конюшни нужно было провести повторную инвентаризацию. Но я мог бы опросить персонал…
Дариус махнул рукой, опускаясь в одно из кресел у камина, словно ощутил уже знакомую усталость.
– В этом нет необходимости. Просто наполни ее, пожалуйста.
– Конечно. – Мужчина сунул бутылку в карман сюртука, прежде чем направиться к двери.
– О, и Боланд, – позвал Дариус, останавливая слугу. – Ты знаешь, что леди Ларкира запланировала на это утро?
– Леди Ларкира? – переспросил Боланд.
– Да, единственная леди, ныне присутствующая в нашем замке.
– Мне кажется, мисс Клара сказала, что после завтрака они с леди отправятся на прогулку, но сейчас она должна быть в своих комнатах. Похоже, она любит поспать.
Он сказал «поспать» так, словно это был отвратительный порок.
– Спасибо, Боланд. На этом все.
– Да, милорд.
Дворецкий направился к двери, но остановился на пороге.
– Сэр, могу я дать вам совет?
Брови Дариуса удивленно поползли вверх.
– Конечно.
– В течение нескольких следующих недель, если это возможно, я бы проводил больше времени на свежем воздухе. Предпочтительно на материке.
– Почему?
– Свежий воздух полезен для здоровья, милорд.
– Ты считаешь, я выгляжу больным, Боланд?
– Конечно нет, сэр. Просто мне кажется, на материке можно найти больше занятий, которые могли бы скрасить досуг молодого человека.
В этот момент снаружи сверкнула ослепительная вспышка молнии. Оба мужчины посмотрели в ее сторону.
– И многое другое, из-за чего меня могут убить, – сухо ответил Дариус.
– Возможно… – Дворецкий положил руку на карман сюртука, откуда выглядывала пустая бутылочка из-под лекарства. – А может, и нет.
Дариус нахмурился, когда его слуга вышел из комнаты, снова оставляя его в том состоянии, в котором всегда находился молодой лорд – а именно в одиночестве.
Несмотря на совет дворецкого провести день на улице посреди обезумевшей стихии, Дариус с трудом сдержался, чтобы не побежать в северное крыло. Быстро одеваясь, он продолжал удивляться обнаруженному на своем теле, и почти рассмеялся, когда его озарило пониманием: ровную кожу он прятал так же отчаянно, как скрывал все шрамы, которые когда-то пересекали его тело.
Ничто не могло объяснить феномен пробуждения почти полностью исцеленным… по крайней мере, если говорить о плоти. Рана, которую эти отметины нанесли его разуму, годы смятения и боли, которые они принесли, были слишком глубокими, чтобы исчезнуть после одного спокойного сна.
Страх перед тем, что его разум окончательно ускользает, был сильнее, чем когда-либо, но, как и в прошлом, Дариус отогнал эту мысль, его решимость оставаться уравновешенным и спокойным ради своего народа лишь окрепла.
И все же Дариус продолжал искать ответы относительно прошлой ночи, спотыкаясь на одной важной детали.
Леди Ларкира.
Если он выбрался с ужина без видимых травм, что это значило для Ларкиры?
Непредсказуемость герцога сводила с ума.
Возможно, Хейзар и был злодеем, но таким ли бессердечным глупцом, что показал свою темную сторону до того, как они поженились? Прежде, чем ее приданое окажется в безопасности в его руках?
Паника побудила Дариуса ускориться.
Когда он добрался до третьего этажа, его быстрые шаги затихли на коврах, устилающих пустой коридор. Дойдя до конца, Дариус замедлил шаг; из последней двери доносилась тихая мелодия.
