Текст книги "Странная погода"

Автор книги: Джозеф Хиллстром Кинг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 30 страниц)

– Да-а? Ты этому в школе журналистики выучилась, Айша?

– Это не школа журналистики, братец, – парировала та. – Это древняя школа.

12 июля, 18 час. 13 мин.

Запись для шоу Билла О’Рейли велась в той же студии, где они записывали беседы для «Разных историй» и 20/20. Когда Риклз с Келлауэем вышли в теплый, задымленный вечер, их поджидала Айша Лантернгласс. Она преградила им путь до того, как они дошли до припаркованного рядом пикапа Риклза.

– Приветствую вас, – произнесла журналистка. – Не уделите ли десять минут для вашей местной газеты? Или мне надо телешоу вести, чтоб вы со мной побеседовали?

Она усмехнулась, показывая очень белые зубы, насмехалась над ними, вполне, в общем-то, по-свойски. Была она опрятно и к лицу одета: голубые джинсы, черный топ-безрукавка, сандалии на ремешках. Дочку с собой прихватила, что, по мнению Келлауэя, было дешевым трюком. Девочка сидела на капоте «Пассата», что как рухлядь не имел себе равных в мире. На дочке ее была вязанная крючком шапочка с кошачьей мордочкой и торчащими по бокам серыми кошачьими ушами. Малышка не обращала на взрослых внимания, листала странички книжки с картинками.

Джэй Риклз заулыбался, морщинки на его покрытом рубцами лице углубились. Он подтянул ремень.

– Айша, я получил ваше голосовое сообщение. Связаться с вами значится среди моих первостепенных дел вот уже три дня. Хотите, свяжитесь с моим секретарем, посмотрим, может, удастся отыскать в распорядке местечко для вас?

– Это здорово, – сказала журналистка. – Если вы уделите мне десять минут прямо сейчас, а потом через пару дней мы сможем устроить более продолжительную беседу, – это было бы идеально.

Риклз глянул на Келлауэя:

– Лучше уделить ей ее десять минут. Боюсь, если я попытаюсь залезть в машину, она меня обратно потащит.

Келлауэй никак не мог заставить себя смотреть журналистке прямо в лицо. Внутри у него кипело, болело и огнем горело. Утром он первым делом наслушался про ее статью, где его военная служба была разнесена в хлам. В утренних новостных передачах ее пережевывали на все корки.

«Появились новые подробности о Рэнде Келлауэе, герое стрельбы в «Чудо-Водопадах» на прошлой неделе, – объявил мальчишка-ведущий, который выглядел так, что ему у продуктовых лавок побираться бы, а не по телику языком трепать. – «Сент-Поссенти дайджест» сообщает сегодня, что мистер Келлауэй был выдворен из вооруженных сил США в 2003 году после неоднократных обвинений в применении чрезмерного насилия во время его службы в военной полиции. Активисты контроля за оружием уже ухватились за эту заметку, чтобы заявить, что Келлауэй усугубил ситуацию, войдя с заряженным…»

Позже Келлауэй обнаружил помятый экземпляр «Дайджеста» в зеленой комнате студии и сам прочел статью. В ней не было ничего нового до самой последней пары абзацев, где его представляли каким-то палачом-мучителем из занюханного третьего мира, а не солдатом. Заметку сопровождала фотография Айши Лантернгласс размером с почтовую марку, на которой она улыбалась в точности как и сейчас.

Его первой мыслью было: Джордж обо всем этом услышит. Пару дней назад Холли эсэмэску прислала, сообщила, что Джордж теперь никогда не пропускает местные новости, смотрит утреннюю передачу перед школой, а вечернюю во время ужина, чтобы послушать, что еще будет сказано о его отце. Теперь Джордж услышит, что из армии его поперли, потому как он не умеет себя сдерживать. Джордж услышит, что его отец не годится для того, чтобы служить своей стране. Во время записи с Биллом О’Рейли Келлауэй только и делал, что изо всех сил старался сохранять выдержку.

Стоянка перед студией представляла собой широкий простор новехонького асфальта, размякшего от жары за целый день. Солнце еще не зашло, но его было невозможно разглядеть. Горизонт закрывали охристые грозовые тучи дыма. Лантернгласс держала свой телефон, чтоб записать их разговор, тыча им в него, словно ножом.

– Мистер Келлауэй, почти неделя прошла со стрельбы. Думаю, большинству наших читателей хотелось бы знать, как вы живете?

– Просто отлично. Никаких страшных снов. Готов вернуться на работу.

– Когда, по-вашему, это могло бы произойти?

– Центр открывается завтра. Я буду там, у меня первая смена.

– Это преданность делу.

– Это называется служебной этикой, – уточнил он.

– Скажите, была ли у вас возможность побеседовать с семьями погибших. Встречались ли вы с мистером Хасваром, мужем Ясмин? Или с родителями Боба Лутца?

– Зачем бы мне это делать? Только чтоб сказать, что я сожалею, что не спас людей, которых они любили? – Слова его были слегка колкими.

Джэй Риклз потрепал его по плечу:

– Еще будет время встретиться с ними, наверняка. Может, после того, как у них появится возможность и раны начнут рубцеваться… и после того, как у мистера Келлауэя будет возможность прийти в себя.

Келлауэю показалось, что было нечто предостерегающее в том, как Риклз потрепал его, словно пса. Вот недоумок. Он дернул плечом, чтоб Риклз перестал его оглаживать.

– Я уверена, что после всего, что вам выпало, источником силы для вас стала ваша собственная семья, – сказала Лантернгласс. – У вас ведь сын, да?

– Да.

– И он живет с матерью? Где это? Хотелось бы немного побольше узнать о положении в вашей семье. Вы, полагаю, врозь живете? Разводитесь? Я проверяла окружные сведения…

– В самом деле? Выискиваете немного грязи? Кто просил вас вникать в то, что мы живем врозь?

Маленькая девочка на капоте машины подняла подбородок и уставилась на них, ее внимание привлек повышенный голос Келлауэя.

– Никто. Мы всегда беседуем с членами семьи после чего-то вроде этого.

– Только не в этот раз. Держитесь подальше от моей жены и сына.

– Мам? – позвала сидевшая на «Пассате» девочка недовольным и тревожным голоском.

Лантернгласс метнула взгляд назад, на дочь, махнула рукой:

– Еще минутку, Дороти. – Она вновь повернулась к Келлауэю и тихо сказала, улыбаясь как-то загадочно: – Послушайте. Мы тут все свои. Давайте не будем огорчать мою малышку крикливой перебранкой.

– А вас трогало, что вы могли бы огорчить моего малыша, когда нынче утром опоганили в своей статье мою службу в армии? Эта мысль хотя бы приходила вам в голову?

Ринклз уже не улыбался. Он опять потрепал Келлауэя по плечу и сказал:

– Хватит, хватит. Достаточно. Рэнди многого натерпелся. Айша, я вас попрошу проявить хоть сколько-то уважения и обходиться с ним по-хорошему.

Кивнув, Айша отступила на шаг. Она больше не улыбалась:

– О’кей. Извините. Я понимаю: неделя эта была изматывающей. Джэй, устройте, чтоб мне позвонили из вашей конторы. Мы договоримся о беседе о том, чем ответила полиция.

– Будет сделано, – пообещал Риклз. Он уже держал Келлауэя за руку, ухватив ее повыше локтя, и принялся направлять его к машине.

– Ой, постойте, – воскликнула Лантернгласс. – Еще одно, пока вы здесь. Служба охраны торгового центра «Чудо-Водопады» не снабжается оружием. Был ли имевшийся у вас пистолет вашим личным оружием?

Ловушку в ее словах он распознал сразу, едва услышал их, понял, что ей нужно, чтоб он во всеуслышание признал, что владеет стрелковым оружием вопреки судебному запрету.

– А вам бы не понравилось, если б так оно и было?

Желудок у него будто скрутило.

Выезжая со стоянки, они миновали Лантернгласс, сидевшую на капоте своего «Пассата», гладящую дочь по спине и следившую взглядом за пикапом. Глаза сужены: рассуждала. Риклз рванул вперед так, что из-под задних шин щебень полетел. И повел машину в разгон на север до шоссе, а по нему – в Сент-Поссенти.

– Какого черта ты влез во все это, партнер? – выпалил Риклз. Впервые за все это время голос его звучал резко и немного сердито.

– Мой малец смотрит новости утром, днем и вечером, чтоб услышать последние сообщения о своем папаше. Она представила дело так, будто я убрался из армии с позором, и сын это услышит.

– Еще ему предстоит услышать, что тебя через пару дней сделают помощником шерифа. Лантернгласс ничтожная репортеришка из ничтожной местной газетки. Большую часть ею написанного помещают между рекламой и свадебными объявлениями. Но если подпускать много дыма, она решит, что есть и огонь. Кстати… – выговорил он, хмурясь. Они въехали в густое плотное облако. Дым разъедал Келлауэю глаза.

Они проехали еще с полмили, и Риклз спросил:

– Есть что-то, что мне следовало бы знать про пистолет?

– Да-а, – протянул Келлауэй. – Если бы его у меня не было, людей погибло б куда больше.

Риклз не отозвался. Целую минуту они ехали в неловком молчании, потом другую, и наконец Риклз, буркнув себе под нос какое-то неразборчивое ругательство, включил радио. Весь обратный путь они слушали новости по радио, не обмолвившись друг с другом ни словом. Взрывы бомб в Ираке. Санкции против Ирана. И плохие вести для пожарных, старавшихся утихомирить пожарище в Окала: ветер менялся на восточный. При ожидавшихся умеренных порывах пожар теперь угрожал жилым и хозяйственным строениям на западной окраине Сент-Поссенти.

«Больше об этом, – пообещал ведущий, – мы расскажем по мере развития событий».

18 час. 27 мин.

– Мы едем? – капризно спросила Дороти. – Или тут сидеть собираемся?

– Посидим здесь всего минутку, – отозвалась Лантернгласс. – Мамочке, возможно, понадобится позвонить.

Они сидели в машине напротив телестудии с опущенными стеклами окон, в салоне звучала тихая музыка. Лантернгласс вновь прокручивала в памяти то, что говорил Келлауэй, и то, как он это говорил.

Смотреть на нее Келлауэю не хотелось, но приходилось: когда их взгляды встречались – она чувствовала, что он ее ненавидит. Ей хотелось подколоть его, хотелось увидеть, чем он ответит. Теперь она узнала.

О чем он заставил ее думать, так это о пистолете: большой револьвер вроде того, с каким герои-шерифы наводили порядок в ковбойских фильмах. Мысленно ей представилась громадная пушка с оттянутым назад курком – лежит себе на пассажирском сиденье машины, пока та мчится по тряской, истерзанной колеями грязной дороге. Когда машина тормозит, пушка поблескивает и ползет чуть дальше по сиденью, к краю. Любому дураку ясно, что произойдет, если она грохнется. Бабахнет. Мерзкое представление появилось: если Келлауэй грохнется, то он тоже бабахнет.

Она спросила, его ли был пистолет, и он ответил: «А вам бы не понравилось, если б так оно и было?» А почему ей это должно нравиться?

– Мам! Мне пописать надо!

– Вечно тебе писать надо. У тебя мочевой пузырь с лесной орех, – ворчала Айша, берясь за телефон и набирая номер Ричарда Уоткинса из полиции штата.

Уоткинс ответил со второго гудка:

– Администрация шерифа, округ Флаглер, говорит Ричард Уоткинс из услуг потерпевшим, чем могу вам помочь?

– Ричард Уоткинс! Говорит Айша Лантернгласс из «Сент-Поссенти дайджест».

Год назад она написала заметку о Уоткинсе после того, как тот создал группу посттравматической поддержки детей, организовав вывоз ребятишек в Орландо, где они могли поплавать с дельфинами. Айше это дело показалось миленьким (к тому же и классной рекламной приманкой), но Дороти с ней не согласилась, сказав, что дельфинам, наверное, понадобится создать собственную группу посттравматической поддержки, поскольку их держат взаперти, как заключенных, которым приходится потешать туристов, если они хотят быть сытыми.

– Привет, – сказал Уоткинс. – Если вы по поводу стрельбы в торгцентре, то обращайтесь в Управление полиции Сент-Поссенти. Это их дело, не наше. Если вы по поводу пожара, то вешайте трубку и поторопитесь в редакцию собрать свои шмотки до того, как все это место накроет дымом. Ветер в вашу сторону дует. Завтра утром, возможно, будет отдано распоряжение об эвакуации.

– Без трёпа? – спросила она.

– Никакого трёпа.

– Хм.

Дороти пнула ножкой в спинку ее сиденья:

– Мам!

– Слушайте, Уоткинс, – заговорила Лантернгласс, – вообще-то я звоню узнать, знаете ли вы, кто в Администрации шерифа документами занимается. Разводы, вызовы в суд – такого рода бумаги.

– Занимаются ими многие, но главным распорядителем является Лорин Акоста. Если хотите выяснить о ком-то, кому такие документы выдавались, то она либо сама их вручала, либо может сообщить, кто вручал.

– Отлично. Я могу переговорить с ней?

– Могу дать вам номер ее сотового. Не знаю, ответит ли она. Она на Аляске. Совершает круиз со своими сестрами. Фотографируют айсберги, оленей и всякое такое, от одной мысли о котором мороз дерет по коже. Северный полюс – это ее бзик. В декабре она раздает повестки с вызовом в суд, надевши колпак Санта-Клауса.

– Блеск! – воскликнула журналистка. – Ничто так не создает у людей рождественского настроения, как женщина в колпаке Санты, вручающая им свидетельства о разводе. Ага, давайте мне ее номер. Мне просто нужно с ней парой слов обменяться, если у нее будет минутка.

Дороти опять пнула ногой в сиденье матери, как раз когда она поблагодарила Уоткинса и нажала на отбой.

– Не хочешь перестать? – произнесла мать.

– Не хочешь, чтоб я все заднее сиденье описала?

– По дороге «Макдоналдс» будет. Можем воспользоваться тамошним туалетом. – Она завела «Пассат» и развернулась, направив машину в сторону улицы.

– Где-нибудь еще, – возразила Дороти. И дернула за ухо своей кошачьей шапочки. – «Макдоналдс» не отвечает моим этическим стандартам. Мясо – это убийство.

– Не хочешь узнать об убийстве побольше? – выговорила мать. – Пни еще разок в спинку моего сиденья – узнаешь.

20 час. 11 мин.

Риклз довез Келлауэя до своей гасиенды на бульваре Киви, где тот оставил машину. Начальник полиции сказал, что заедет завтра за Келлауэем до одиннадцати и они вместе поедут в торгцентр.

– Я могу вас и там встретить, – заметил Келлауэй. – Так было б легче.

Он вышел из пикапа, туфли его захрустели на толченых ракушках.

– Лучше приехать вместе. К церемонии зажжения свечей. Журналюги захотят запечатлеть твое возвращение на работу. – Свечи предстояло зажечь в дворике закусочных, перед каруселью, чтобы почтить погибших. После чего торговый центр устраивал особый День поминовения со скидкой от 20 до 40 процентов на избранные товары в каждом магазине.

– Кого заботит, что журналюги хотят? – Келлауэй стоял во дворе, разглядывая пикап Риклза.

Риклз оторвал одну руку от руля и нагнулся через пассажирское сиденье к Келлауэю. Он улыбался, но взгляд его был холоден, почти недружелюбен.

– Приходится. Лантернгласс неутомимая антирасистка-активисточка, того типа личность, которая убеждена, что каждый коп ждет не дождется, когда можно направить брандспойт на толпу черных. Только ее не обдуришь, а ты только что прямо-таки умолял ее покопаться в твоем прошлом. Не знаю, какие сомнительные гадости ты натворил, но уверен: к концу недели я буду читать об этом, если не раньше. Если ты еще сохранил хоть сколько-то разума, то завтра с самого утра побрейся хорошенько, набрызгайся лучшим одеколоном, какой у тебя есть, и будь готов зажечь со мной свечи в одиннадцать утра. Пресса ленива. Если поднести ей душещипательную историю на серебряном блюде, они ее схавают. И нужно содержать их в сытости. Иначе они могут обратить свои вилки с ножами на тебя, кэ’пиш?[64]64
  Capiche? – слово заимствовано из «гангстерского арго» (куда попало из итал. яз.) голливудских фильмов. Означает: «Понятно?», «Врубаешься?».


[Закрыть]

Возвращаться в торгцентр с Риклзом Келлауэй не хотел. Он хотел приехать туда до него, до кого угодно, достаточно рано, чтобы наведаться в маленькую служебную уборную позади «Лидз». Хотелось возразить, сказать (правдиво!), что ни разу он не приезжал на работу так поздно: в 11 часов. Однако потом он еще раз взглянул на то, с каким льдом во взгляде Риклз следил за ним поверх тоненькой и уже больше не дружелюбной улыбки, – и кивнул.

– Звучит здорово, – сказал он и с силой захлопнул дверцу машины.

На своем маленьком «Приусе» он отъехал от подъездной дорожки и показал, что повернет налево, хотя должен бы свернуть направо. Он не хотел ехать домой, не хотел видеть фургоны телевидения, припаркованные перед домом, не хотел, чтобы телевизионщики видели его. Вместо этого Келлауэй повел машину из города, зарываясь в дым и надвигающуюся ночь.

Дом на ферме Джима Хёрста был темен: прямоугольное нагромождение кубиков на фоне неба цвета головешек. Единственным огоньком во всем здании был телевизор. От него исходило болезненное голубое свечение, видное в окна-дыры, где не было стекол, на западной стене здания. Большие полотнища пластика, укутывавшие дом с того конца, колыхались под порывами ветра, производя тягучие, тяжелые, пугающие хлопающие звуки.

Если бы не телевизор, Келлауэй мог бы вообразить, что никого нет дома. Но с другой стороны время шло к девяти, среда, где мог бы оказаться мужчина без ног, без денег в такое время? Нигде.

Он вышел из машины и встал рядом с ней, вслушиваясь в приливное шуршание воды. Телевизор он не слышал. Звук, очевидно, был отключен.

Келлауэй пошел к дому, под ногами его хрустел гравий… потом вдруг остановился и замер, вслушиваясь. Он расслышал шаги: почти был уверен в этом. Ему показалось, что по другую сторону его машины стоит мужчина. Боковым зрением он видел его. Келлауэй почувствовал, что боится взглянуть на мужчину прямо, не мог заставить себя повернуть голову.

Это был Джим Хёрст… Джим, который не ходил уже больше десятка лет. Джим, легко шагавший в ночи в десяти футах от него, по другую сторону машины. Он в любом случае узнал бы Джима, узнал бы по тому, как свисали по бокам его руки. На фоне дымной ночи он узнал изгиб его лысого черепа.

– Джим! – вскрикнул Келлауэй и сам с трудом узнал свой голос. – Джим, это ты?

Джим сделал медленный, тяжелый шаг ему навстречу, и Келлауэю пришлось закрыть глаза, ему непереносимо было видеть мужчину в темноте на краю дороги. От страха у него перехватило дыхание. Ему и вполовину не было так страшно, когда он крался в «Бриллианты посвящения» навстречу женщине с револьвером.

Услышав, как Джим сделал к нему еще один шаг, Келлауэй заставил себя открыть глаза.

Глаза уже привыкли к темноте, и он сразу увидел, что за мужчину он принял низкорослое мангровое дерево. Изгиб, который представлялся ему лысым черепом Джима Хёрста, оказался не чем иным, как гладким сучком на месте давно сломавшейся ветки.

Пластиковая завеса на доме опять тяжело заворочалась, и раздался звук, похожий на медленные, тяжелые шаги человека.

Келлауэй выдохнул. Безумием было думать, что Джим расхаживает рядом с ним во тьме. И все же, даже продолжая путь к дому, он не мог полностью отделаться от ощущения, что шагает не один. Ночь была в неустанном движении, ветви неистово метались туда-сюда. Шелестела трава. Ветер крепчал.

Он тихо постучал в дверь и позвал Джима, позвал Мэри, но не удивился, когда ему никто не ответил. Почему-то он и не ждал ответа. И вошел в дом.

За гарью костра, которая пропитала все, Келлауэй различил застоявшийся запах выдохшегося пива и мочи. Щелкнул выключателем, зажигая свет в прихожей.

– Есть кто? – произнес он негромко.

Заглянул в гостиную. На экране телевизора чудища-грузовики вели гонки, петляя по большим, покрытым грязью холмам. Никого не было.

– Джим? – позвал он опять. Заглянул на кухню. Пусто.

К тому времени он уже понимал, что ему предстоит найти, еще до того, как нашел. Почему – этого он не мог бы объяснить. Может, он еще и на дорожке понял, когда почудилось, что Джим рядом в темноте. Ему не хотелось заходить в спальню, но он ничего не мог с собой поделать.

Все лампы были погашены. Джим лежал на кровати, его каталка стояла рядом. Келлауэй включил свет, но только на мгновение. Он не хотел смотреть. Щелкнул выключателем – и опять стало темно.

Немного погодя Келлауэй подошел к кровати и уселся в каталку. В комнате стояло резкое медное зловоние крови. Мерзкое местечко для смерти: пластиковые мусорки забиты одноразовыми подгузниками, весь пол в банках из-под пива, тумбочка у кровати завалена пузырьками с оранжевыми таблетками и порнографическими журналами. В нескольких шагах от кровати была кладовка. Келлауэй включил в ней свет. Благодаря ему можно было что-то разглядеть, осеняя более милосердным сиянием мужчину под простынью.

Джима Хёрста со стволом 44-го калибра во рту и мозгами, разлетевшимися по всей спинке кровати.

Он умер, не допив подаренный на день рождения виски: бутылка была еще на четверть полна. Джим положил ее на подушку рядом с собой, как будто знал, что Келлауэй заедет позже, и хотел вернуть ему подарок. Он оделся в парадный мундир с «Пурпурным сердцем»[65]65
  Орденом «Пурпурного сердца» в ВС США награждаются получившие тяжкие ранения в бою.


[Закрыть], приколотым на груди. Впрочем, сорочку надеть он не удосужился, и простыни прикрывали его тело чуть пониже большого выступа живота.

Когда Келлауэй потянулся через тело за виски, рукав его смахнул листок линованной бумаги. Он подхватил его, откинулся в каталке и, подняв к лившемуся из кладовки свету, стал читать. Его совсем не удивило, что записка была адресована ему.

«Рэнд!

Привет, братан. Если именно ты нашел меня (а я надеюсь, что это ты), то прости меня за это безобразие. Просто тянуть дальше мне было невмоготу.

Месяца три назад я заехал к своему врачу на очередное обследование, и ему не понравился хрип у меня в груди. Рентген обнаружил затемнение в правом легком. Док сказал, что обследование нужно продолжить. Я сказал, что подумаю.

Я и впрямь подумал об этом и надумал вот что: да зае…сь. Я уже не могу выносить вони собственной мочи, по телику ничего хорошего не показывают, а Мэри ушла. Вообще-то ушла она уже с год назад. Дни она еще проводила здесь, чтоб присматривать за мной, но уходила, когда наступала пора ложиться спать, к парнише, с которым познакомилась на работе. Почти все ночи с ним проводит, а когда домой возвращается, я этот запах на ней чую. Чую, что она с ним трахалась. Пару дней назад она объявила об этом в открытую, заявила мне, что пришло время ей сваливать.

Никто не должен так жить. Иногда я совал пистолет в рот и удивлялся, до чего ж это было приятно. Как сильно мне этот вкус нравился. Я у Мэри тысячу раз лизал и обсасывал и вот что тебе скажу: я бы предпочел облизывать 44-й калибр.

Это типа шутки, чтоб поддразнить вегетарианцев: коли Бог не желает, чтоб мы животных ели, ему не стоило бы создавать их такими вкусными. Если Кольт не желал, чтоб мы револьвер в рот совали, не надо было делать ружейное масло таким вкусным.

По-моему, как раз случившееся в торгцентре и придало мне достаточно смелости, чтоб решиться. Когда есть смысл, тогда не забздишь подняться и пустить пулю туда, где, как тебе известно, она сотворит благо. Ты умереть был готов, чтобы пресечь то, что следовало пресечь. И я в себе чувствую то же, брат. Жить, как я живу, больше не могу. Это требуется пресечь, и мне нужно быть вполне смелым, чтобы прекратить это. Пустить пулю туда, где она сможет сотворить благо.

Я бы не сделал этого, если б сообразил, как мне повеситься, или мне пришлось бы вены себе вскрыть, чтобы медленно истечь кровью. Знаю: я не смог бы. Струсил бы в последнюю минуту. Мозг мой – враг мой. Слава богу, есть способ отключиться враз.

А-а, слышь, если нужно мое оружие, оно все твое. Знаю, ты его оценишь и позаботишься о нем. Ха-ха-ха, почему б тебе не опробовать его на Мэри! Устроишь так, будто я убил ее, совершив убийство-самоубийство, и я женюсь на тебе на небесах.

Когда я говорю, что люблю тебя, я ничуть, ни капельки не гей, Рэнд. Ты единственный, кто навещал меня. Ты единственный, кто заботился. Были у нас с тобой времена, разве нет?

Всего наилучшего —

Джим Хёрст».

Раньше, когда Келлауэй еще не заходил в дом, ему казалось, что Джим поблизости, что старинный его друг каким-то образом (пусть такое и невозможно!) шагает рядом с ним. Теперь он вновь ощутил близость Джима. Он не лежал на кровати. То была лишь плоть да густеющая, остывающая кровь. Келлауэю казалось, что краешком глаза он видит Джима там, прямо за дверью: крупная, темная фигура, притаившаяся в коридоре.

Раньше мысль о шагающем рядом Джиме напугала его, зато теперь она ничуть не тревожила Келлауэя. Наоборот, это утешало его.

– Все в порядке, брат, – сказал он Джиму. – Теперь все в порядке.

Сложив записку, положил ее в карман. Вынул пробку из бутылки и глотнул виски. Спиртное огнем разлилось внутри.

Впервые с того самого утра пальбы в торгцентре он ощущал спокойствие, собранность. Он был уверен: окажись он на месте Джима, так застрелился бы еще на годы и годы раньше, – и все ж порадовался, что в конце концов Джим к тому и пришел.

Он не считал, что будет лучше, если он окажется человеком, обнаружившим тело. Путь его найдет Мэри. Или сестра Джима. Да кто угодно. Если пресса пристегнет его еще к одной жертве огнестрела… как это Риклз сказал ему? Они его верняк на мясо пустят.

Впрочем, уезжать Келлауэй не спешил. Некому было появиться в доме Джима Хёрста, почти в десять вечера. Никто не потревожит их обоих. Виски был приличным, а спать на диване Джима Келлауэю приходилось и раньше.

А кроме того, прежде чем уехать поутру, он мог бы зайти в гараж, взглянуть на оружие Джима.

21 час. 32 мин.

Услышав, что звонит сотовый, она поцеловала Дороти в носик, вышла из темной спальни дочери в коридор. Успела к третьему звонку, высветившийся номер был ей незнаком.

– Лантернгласс, – произнесла она. – «Поссенти дайджест». Что стряслось?

– А я не знаю! – отозвался веселый голос, в котором сквозь шипение сигнала, отскакивающего от спутника через треть земного шара, слышался легкий испанский акцент. – Вы мне звонили. Лорин Акоста, администрация шерифа. У-ху-у! – «У-ху-у», похоже, предназначалось не ей. Слышно было, как кто-то еще уху-у-кал поодаль.

– Спасибо, что отвечаете на мой звонок. Вы на Аляске?

– Ну да! Нам тут киты свои задницы кажут! У-ху-у! – С другого конца линии, прямо с Полярного круга, до Лантернгласс доносились вопли и разрозненные аплодисменты, а еще звук, будто кто-то брал ужасные ноты на трубе-тубе.

– Мне неловко мешать вашему отдыху. Хотите досмотреть ваших китов, а мне перезвонить как-нибудь в другой раз?

– Нет – я могу говорить и тут же любоваться, как эта тридцатитонная сексуальная животина крутит обратное сальто.

– А что за киты? – спросила Дороти. Она подкралась к двери ее спальни и стояла, держась за дверную раму, вперив взгляд в коридор, глазки девочки поблескивали в темных впадинах. На ней была полосатая красно-белая ночная шапочка, очень похожая на будто бы снятую с самого Уолли[66]66
  Главный персонаж серии детских книг-головоломок «Где Уолли?», созданных английским иллюстратором Мартином Хэндфордом.


[Закрыть].

– Не твое дело, – сказала Айша. – Марш обратно в постель.

– Что вы сказали? – спросила Акоста.

– Простите. Я с дочерью говорила. Ее ваши киты с постели подняли. Что за киты?

– Горбачи. Стадо в восемнадцать голов.

– Киты горбачи, – повторила Айша. – А теперь брысь!

– Мне пописать надо, – упрямо заявила Дороти и шмыгнула мимо нее по коридору в ванную комнату. Хлопнула за собой дверью.

– Лорин, я звоню по поводу Рэндала Келлауэя. Вы, наверное, слышали…

– Ах, этот малый.

Лантернгласс замерла, ощутив забавное щекотание в позвоночнике, словно бы кто-то ей в шею у затылка дышал.

– Вы его знаете? Вы готовили документы на него?

– Ну да, я доставила ему судебный запрет. Пришлось забрать у него половину его арсенала. Моя напарница, Поли, вывезла остальное из его дома. У парня автомат «узи» имелся. Погодите, погодите, погодите… теперь лучше стало. У него пистолет-пулемет «стен» был! Знаете, кто носил «стены»? Злодеи-палачи в фильмах про Джеймса Бонда. А что там с Келлауэем? Надеюсь, он никого не пристрелил?

Лантернгласс оперлась о стену.

– Очуметь. Вы не знаете.

– Чего не знаю? Уж не… – произнесла Акоста, из голоса которой улетучилась вся радостная веселость. – Только не говорите мне, прошу вас, что он жену свою застрелил. Или своего сынишку.

– А почему… почему вы об этом подумали?

– Как раз из-за этого мы и изъяли оружие. Была у него дурная привычка целиться в членов своей семьи. Как-то раз его жена взяла с собой сына, чтобы посмотреть кино в доме ее сестры. Она оставила мужу записку, но та упала с холодильника, и потому он, вернувшись с работы, ее не нашел. И стал думать, что, возможно, жена от него сбежала. Когда же наконец она пришла домой, Келлауэй усадил маленького сына к себе на колени и спросил жену, знает ли она, что он сделает, если она когда-нибудь и впрямь оставит его. И он приставил пистолет к голове сына и произнес: бах. Потом наставил пистолет на жену и подмигнул. Он первосортный гребаный псих. Мальчик ведь не погиб, нет?

– Нет. Ничего подобного. – Лантернгласс рассказала ей, что случилось в торгцентре.

К концу ее рассказа Дороти вышла из ванной, прислонилась спиной к стене рядом с матерью, уткнувшись щекой ей в бедро.

– Марш обратно в постель, – показала одними губами Лантернгласс. Дороти не двинулась с места, сделав вид, что не поняла.

Акоста произнесла:

– Вот как.

– Было ли у него нечто позволявшее ему, в виде исключения, может, носить оружие по месту службы? По работе?

– Только не охраннику торгцентра. Был бы он настоящий коп – возможно. Или солдат. Не знаю. Вам надо бы достать протоколы его слушаний.

– Я заглянула на сайт официальной документации: там не было ничего по разводу.

– И не могло быть. Он пока не получил постановления о разводе. Жена слишком робка, у нее стокгольмский синдром[67]67
  Возникновение благожелательной зависимости или симпатии (иногда обоюдной) между преступниками (похитителями, насильниками, захватчиками и т. д.) и их жертвами.


[Закрыть]. Он много лет запрещал ей иметь свой сотовый телефон. Или свой собственный почтовый ящик в электронной почте. Единственная причина, почему она ушла от него, та, что сестру свою она боится больше, чем мужа. Судебный запрет на приближение есть в архиве суда. Вам со стороны до него не добраться. Я могу попросить кого-нибудь прислать вам по электронной почте копию запрета, если хотите. Завтра, послезавтра?

Лантернгласс затихла, обдумывая. Ей нужно будет посмотреть копии судебных решений до того, как Тим позволит ей обнародовать обвинение в том, что Келлауэй наставлял пистолет на свою жену и ребенка. Однако она могла бы хоть что-то черкнуть в завтрашнем номере про запрет на приближение, высказаться, что ему запрещено было носить оружие после… чего? Грозил своей жене и ребенку? «Грозил» – глагол вполне проходной», – задумалась. Тим вполне мог бы пропустить в ее заметке это «грозил».

– Да-а, – произнесла Лантернгласс. – Буду признательна. Только, если вас это не затруднит, я хотела бы втиснуть что-нибудь об этом в завтрашний выпуск. Источник в Администрации шерифа утверждает…

– А-а, к чертям все это! Воспользуйтесь моим именем. Даже лучше, проследите, чтоб мое фото сумели заполучить. Обожаю видеть свою физию в газете.

– Нормально будет впрямую сослаться на вас?

– О, вне всяких сомнений. Мы с Келлауэем, сказать правду, поцапались в тот единственный раз, когда встретились. Уверена, что он будет в восторге, узнав, что я до сих пор думаю о нем.

Труба-туба издала скорбный звук.

– Это противотуманная сирена? – спросила Айша.

– Это киты! – завопила Акоста. Рядом слышалось еще больше возбужденных криков. – Они нам серенаду поют!