Текст книги "Странная погода"

Автор книги: Джозеф Хиллстром Кинг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 30 страниц)

– Зачем кому-то убивать младенца? – спросила Дороти. – Это по правде случилось?

– Это, – отозвалась Лантернгласс, – по правде случилось.

– По-моему, это глупо.

– По-моему, тоже.

На экране телевизора Лопес подался вперед и заговорил: «Районная прокуратура округа Флаглер выделила все наши ресурсы, в том числе двух штатных следователей, чтобы выявить мотивы, стоящие за сегодняшними гнусными и трагическими событиями, и выяснить, действовала ли миссис Колберт одна или получала поддержку от любых сообщников». Он говорил еще с полминуты, пережевывая стереотипное: если у кого-то есть любые дополнительные сведения… бу-бу-бу… в данное время не предъявлено никаких обвинений… бу-бу-бу… высокое искусство судебной экспертизы… бла-бла-бла. Потом он закончил, и Риклз опять подался вперед: «Рэнд, вы не хотели бы сказать что-нибудь?» – спросил он, глядя через стол на крупного мужчину в толстовке с надписью «Мир моря».

Новая волна фотовспышек прошлась по залу.

Келлауэй сидел, положив руки на колени, низко свесив голову, вид у него был и напуганный, и слегка затравленный. Подумав немного, он подвинулся вперед на стуле и склонился к микрофону.

«Если мой сын сейчас смотрит, я просто хочу, чтоб он знал: с папой все в порядке», – выговорил Келлауэй.

Толпа в зале встретила эти слова нежным воркованием, напомнившим Лантернгласс о голубях.

– А он не такой уж и хороший, – объявила Дороти.

– Он остановил безумную с револьвером.

– Но он еще и в «Мир моря» ходит, – сказала Дороти, тыча пальцем в толстовку. – Там косаток взаперти держат в маленьких-маленьких баках. Вроде как тебя посадит кто в кладовку и заставит сидеть там весь день. Никто не должен ходить в «Мир моря».

«Да-а, – мягко протянул Джэй Риклз, едва не дрожа от удовольствия. – С папой все в порядке. Все о’кей с папой, люди. С папой все просто прекрасно».

Последний вал яростных фотовспышек заполнил зал. В их мигающем, почти слепящем свете очень бледная кожа Келлауэя отливала синевой, как оружейная сталь.

21 час. 18 мин.

Они все еще торчали там: фургоны теленовостей, съемочные группы заполонили всю улицу перед его домом. Он сидел на тахте посреди гостиной с домашним телефоном на коленях. Его мобильный забрала полиция. Транслирующие фургоны были видны ему в зазоре между шторами, скрывавшими широкое окно. Си-эн-эн. Телекомпания ФОКС. Его телевизор был включен: единственный источник света в комнате, – но звук выключен. Крутили все тот же клип, где Джэй Риклз говорит свою фразу про плохого человека с оружием, встречающего хорошего человека с оружием.

Келлауэй сам себя чувствовал пулей в пистолете, чувствовал, что взведен и готов сорваться, полететь куда-то навстречу конечному, мощному удару. Неся в себе заряд, способный проломить дырищу в том, что все до одного считали, что знают о нем. Когда пистолет выстреливает, все поворачивают головы, чтобы взглянуть, вот и сейчас все тоже оборачиваются, глядя на него. На него, а не мимо него или сквозь него.

Он ждал, что телефон зазвонит, и тот зазвонил. Он поднес трубку к уху.

Холли говорила едва дыша, тихим голосом:

– Ты дома. Не была уверена, что ты уже дома. Только что видела тебя по телику.

– Запись делали несколько часов назад. Ты только сейчас ее видишь?

– Д-да. Только сейчас смотрю. С тобой все в порядке? Не ранен?

– Нет, милая, – сказал он своей жене. Все еще жене, даже сейчас. На бумаге, во всяком случае.

Слегка задохнулась:

– Ты не должен меня так называть.

– Милой?

– Да. Даже думать так не должен.

– Я б вообще не думал, если б она меня убила. Пристрели она меня сегодня, то была б последняя моя мысль.

Опять прерывистое дыхание. Ему показалось, что она сдерживает плач. На слезы она скора: в конце телефильмов про Рождество, когда рекламу АОПЖОЖ[54]54
  Американское общество по предотвращению жестокого обращения с животными (некоммерческая организация).


[Закрыть] показывают, когда кинозвезды умирают. Она постоянно носит наряд из чистого бархата своих чувств, ткань, которая трещит при каждом ее шаге в этом мире и которая липнет к ней, куда бы она ни направилась.

– Незачем тебе было туда соваться. Полицию надо было дожидаться. А если б она тебя застрелила? Твоему сыну отец нужен, – выговаривал она ему.

– Адвокатша твоя, похоже, так не думает. Адвокатша твоя думает, что будет просто прекрасно, если я буду видеться с Джорджем раз в месяц под присмотром какой-нибудь бабки, шпионящей за мной.

Она всхлипнула на вздохе, и теперь он уже наверняка знал: плачет. Заговорила лишь через несколько секунд – голосом, ломким от эмоций.

– Моя адвокатша не только тебя пинает. Она и меня вовсю пинает. Грозится бросить дело, если я буду пытаться вести переговоры с тобой. Она из меня такую дуру делала, когда я сказала ей, что знала, что ты меня никогда не ударил бы, что ты бы никогда…

Сестра Холли закудахтала где-то рядом, резкий неразборчивый звук, напомнивший ему взрослых, всерьез рассуждающих о похождениях карикатурного Чарли Брауна[55]55
  Чарли Браун – главный герой серий комиксов, публикующихся во многих газетах по всему миру, и мультфильмов. Он человек, который часто страдает, ему не хватает уверенности в себе.


[Закрыть]. Холли сама не знает, как ей ее стерпеть. Ожидания других походили на сильные порывы ветра, а Холли была при этом всего лишь газетным листком, который швыряло то туда, то сюда под их действием. Рэнд Келлауэй твердо считал, что сестрица Холли была скрытной лесбиянкой, а малый, за кого она замуж вышла, скорее всего, был извращенцем. Звали его Элайджа (ничего себе имечко, а?), он носил яркие рубашки подозрительных цветов: ярко-желтые, как школьные автобусы, мандариновые, сине-зеленые. Плюс, он взахлеб смотрел по телику фигурное катание.

– Что тебе Фрэнсис сказала? – спросил Келлауэй. Он почувствовал, как что-то вспыхнуло в нем, вроде как спичка зашипела перед тем, как вспыхнуть.

Однако Холли больше его не слушала, слушала свою сестру. «Да», – произнесла Холли. Еще кудахтанье. «Нет!» А потом опять: «Нет!» Молящим, завывающим голосом.

– Скажи ей, пусть своими делами занимается, – выговорил в трубку Келлауэй. Он чувствовал, что Холли уходит, до нее не достать, и это бесило его. – Не слушай ее. Что бы она ни говорила – пустое.

Холли вновь обратилась к нему, только голос ее был беспокоен, полон эмоций:

– Д-джордж хочет поговорить с тобой, Рэнд. Я ему трубку передам. Фрэн говорит, что мне больше нельзя говорить с тобой.

Когда они жили вместе, так одним из правил, установленных Келлауэем, было: Холли разговаривает с Фрэнсис только в его присутствии – именно по этой причине. Он не хотел, чтобы у Холли был сотовый телефон, из-за опасения, что Фрэнсис засыплет ее эсэмэсками. Он не позволил Холли купить мобильник, но потом эта чертова компания, где она работала, выдала ей сотовый телефон и требовала, чтоб она носила его с собой.

– Скажи ты этой волосатой пи… – начал он, но телефон клацнул, и зазвучал голос Джорджа:

– Папочка. – У него был голос матери, порывистый, с придыханием, возбудимый, такой же нежный, ласковый и невнятный. – Папочка, тебя по телику показывают!

– Знаю, – ответил он. Понадобилось приличное усилие воли, чтобы выровнять голос и придать ему хоть немного теплоты. – Я сегодня весь день провел в Телеландии, где все телелюди живут. Труднее всего туда попасть. Тебя до того ужимают, чтоб ты стал очень-очень маленьким и смог уместиться внутри телевизора.

Джордж захихикал. Смех его звучал до того приятно, что причинял Келлауэю боль. Ему захотелось усадить сына на колени, обнять его так, чтоб тот вскрикнул и попытался высвободиться. Захотелось поехать с Джорджем на пляж и показать ему, как стрелять по бутылкам. Джордж крепко сжимал бы кулачки и пускался в пляс каждый раз, когда разлеталась бутылка. Келлауэй мир бы разнес, чтоб увидеть, как пляшет Джордж.

– Это неправда, – сказал Джордж.

– Правда. Сначала тебя делают очень-очень маленьким, а потом ты берешь билет и едешь в Телеландию на паровозике Томас. Я всю дорогу сидел рядом с одним из Телепузиков.

– Не может этого быть.

– А вот и сидел. По правде.

– С каким из них?

– С желтым. Он пахнет, как горчица.

Джордж опять хихикнул.

– Мамочка говорит, ты спас людей, чтоб они не умерли! Она говорит, что там была плохая тетя, а ты ее сразу застрелил, прямо – пах! Так и было?

– Так и было. В точности.

– О’кей. Здорово. Я рад, что ты застрелил ту плохую тетю. – Вновь послышалось удаленное кудахтанье: опять появилась Фрэн. Джордж выслушал ее, потом сказал: – Мне надо ужинать и спать ложиться.

– Верно. Иди ужинай. Я люблю тебя, Джордж.

– Я тебя тоже люблю.

– Передай трубку опять маме.

– Тетя Фрэн хочет поговорить с тобой.

Не успел он ответить, как в телефоне опять зашумело. Потом с того конца линии донесся чей-то другой голос. Даже дыхание Фрэнсис было неприятным – тяжелое, медленное и натужное.

– Слышь, Рэнди, – раздалось в трубке. – Суд запретил тебе говорить с моей сестрой.

– Она сама мне позвонила, – терпеливо ответил он. – Никакой суд не запрещал мне отвечать на звонки на мой собственный телефон.

– Тот же суд запретил тебе иметь оружие.

– То оружие, – сказал он, – лежало за стойкой вьетнамского ресторана в дворике закусочных, и я попросил его. То был пистолет мистера Нгуена. Копы убрали эти сведения из новостей, чтобы защитить не меня, а его. Он здесь по визе, а владение оружием могло бы сильно попортить его отношения с иммиграционными властями. Впрочем, двигай дальше. Поднимай бучу. Заставь полицию депортировать малого, давшего мне оружие, которое мне было нужно, чтобы остановить массовое убийство людей. Вот уж станешь ты героиней так героиней! Я хочу поговорить со своей женой. – Ложь свою он еще раньше продумал хорошенько и чувствовал, что не Фрэн с ее хилыми силенками нападать на него.

И оказался прав: та даже не попыталась. Вместо этого накинулась там, где было полегче:

– Она тебе больше не жена.

– Жена, пока я не увижу документов о разводе.

Фрэнсис втянула в себя воздух. Он себе ясно представлял: ноздри сузились на кончике ее длинного изогнутого носа. Черты лица у них с Холли были похожи, только у Фрэн были чуточку искажены, а потому она напрочь была лишена красоты, которая отличала Холли. Рот у Холли был мягкий, податливый, а глаза светились чувством и внутренним желанием радовать. Глаза же Фрэнсис были пустыми и усталыми, вокруг губ ее пролегли глубокие морщины. Холли легко дарила объятия. Обниматься с Фрэнсис не захотел бы никто: от крепких, как сталь, кончиков ее твердых маленьких титек, глядишь, и синяки остались бы.

– Ты, может, думаешь, что вправе воспользоваться этим, чтобы еще поговорить с ними, – заговорила Фрэнсис. – Так не получится. Ни она больше к телефону не подойдет, ни он. Ни за что, после того, что ты им устроил.

– Я сегодня то устроил, – сообщил он ей, – что жизни спас. Я сегодня то устроил, что пристрелил бешеную бабу, прежде чем та лютую бойню устроила.

– Тебе придется еще одну бешеную бабу пристрелить, прежде чем ты хотя бы приблизишься к ним. Потому как тебе придется меня убить, чтобы отнять их.

– Что ж, – сказал он ей, – от этого точно еще больше бы пользы стало, так ведь?

Он повесил трубку.

Он не ждал, что она перезвонит, но телефон задрожал у него в руке спустя мгновение, он еще трубку отпустить не успел. Фрэнсис терпеть не могла, чтобы за кем-то оставалось последнее слово.

– Дай язычку своему передохнуть, – сказал он, – побереги его, чтоб попозже лярве какой дупло вылизать.

На другом конце повисло неловкое молчание. Затем какой-то молодой человек произнес:

– Мистер Келлауэй? Меня зовут Стэнли Рот, я режиссер с программы «Разные истории», на Эн-би-си, слышали? Ну, скажу я вам, нелегко было ваш телефон добыть. Вы – Рэндал Келлауэй, да?

Много времени, чтобы перенастроиться, не понадобилось.

– Я смотрю ваше шоу. Вы же ту передачу делали про арбузы, полные наркотиков, в округе Орандж.

– Да. Это мы делали. Наверняка наш сильнейший рывок к славе. «Наркобуз» еще и название команды нашей редакции по хоккею на траве. Мы сделали ребят из «20/20» и стали победителями в своей лиге прошлым летом, и, надеюсь, опять их сделаем… в рейтингах этих выходных. Уверен, они пытались связаться с вами и пригласить на их шоу, чтоб вы рассказали о том, что сегодня произошло. Буду безумно рад, если сумел дозвониться до вас первым.

Речь Стэнли Рота была до того напориста, что Келлауэю пришлось провернуть ее у себя в голове с начала, чтобы сообразить, что малый ему предложение делает.

– Вы хотите, чтоб я в вашем шоу участвовал?

– Да, сэр, хотим. Хотим ваш рассказ услышать. Рассказ хорошего человека с оружием. Вы как Клинт Иствуд, только настоящий.

– Клинт Иствуд настоящий. Разве нет?

– Ну да, ну… да. Только ему платят за то, что он притворяется тем, кто вы есть на самом деле: человек, знающий, как ответить ударом на удар. Люди по большей части чувствуют себя такими бессильными, такими подавленными силой, выступившей против них. Им нужны такие рассказы, как нужны хлеб и выпивка. Рассказы о людях, которые проявляют себя с лучшей стороны, становятся храбрецами, когда легче было бы отсидеться, которые и составляют, мать его, отличие. Надеюсь, вы извините мне невоздержанность на язык, сэр, но я и в самом деле не в себе от всего этого.

– Мне придется ехать в Нью-Йорк?

– Нет, вы на месте сделаете. Мы договоримся с местной студией и запишем интервью удаленно. Чтобы помочь вам принять верное решение, должен добавить, что шеф полиции Джэй Риклз уже согласился побеседовать с нами и присоединился бы к вам при записи на камеру. Он вас просто обожает. По-моему, он готов усыновить вас. Или женить на одной из своих дочерей. Или, может, сам выйти замуж за вас. Он говорит о вас точь-в-точь с тем же восторгом, с каким мой сын говорит о Бэтмене.

– Может, вам и стоит его держаться. Он, похоже, понимает, что делает, когда с прессой общается. А я не оратор на публике. Я никогда не выступал на телевидении.

– А вам и не надо быть публичным оратором. Вам надо просто быть самим собой. Ничего больше, покуда вы не думаете о восемнадцати миллионах зрителей, ловящих каждое ваше слово. От этого все равно не так страшно, как забежать в магазин, где женщина стреляет по всем без разбора.

– То было не страшно. Времени не было пугаться. Я только пригнулся – и вперед.

– Идеально! Боже ж мой. Это идеально. Будьте готовы еще раз пригнуться, потому как женщины вас своими трусиками закидают.

– Я женат, – вполне сердито отрезал он. – И у меня маленький сын. Поразительный пятилетка.

Последовала уважительная пауза. Затем Стэн произнес:

– Вы думали тогда, что можете больше никогда не увидеть его?

– Нет, если честно, – ответил Келлауэй. – Только я все еще тут. Я все еще тут и ни за что не дам ему уйти.

Они еще двадцать минут занимали телефон, делая, как выразился Стэн, «предынтервью», и Стэн натаскивал его на то, какой предстояло быть беседе в эфире. Записывать они будут днем 10-го, а вечером выпустят в эфир. «Если вы дремлете, это не новость», – несколько раз повторил Стэн. Он и советы ему давал, как получше выглядеть перед камерой, только с Келлауэя советы эти – как с гуся вода. Когда он повесил трубку, то помнил только настоятельное указание Стэна не есть ежевику, потому как семечки забьются меж зубов и он от этого будет выглядеть так, будто никогда зубы не чистит.

И опять телефон зазвонил почти сразу же, как только он повесил трубку. Он подумал, что снова Стэн звонит сообщить какую-нибудь срочную, позабытую в последний момент пустяковину. Или, может, звонил кто-нибудь из Эй-би-си или Эн-би-си, собираясь договориться об интервью для одного из своих шоу.

Но это не был Стэн, не Си-эн-эн и не Фрэнсис. Звонил Джим Хёрст. В трубке шипело и потрескивало, голос Джима звучал откуда-то издалека, будто звонил он с другого конца света или, может, с другой стороны луны.

– Глянь, кто у нас нынче к славе-то пробился, – сказал Джим и кашлянул сухим отрывистым кашлем.

– Скорее уж, глянь, кому повезло, – ответил Келлауэй. – Я-то думал, что если мне когда башку и отстрелят, так там, в морской пехоте, а не тут, в торгцентре.

– Ага, что ж, такое впечатление, будто одна бешеная сучка отправилась нынче себе беду покупать не в тот магазин. Огребла больше того, за что заплатила, а? – Джим опять кашлянул. Келлауэю показалось, что друг малость пьян.

– Пьешь виски, что я тебе подарил? – спросил он.

– Ага. Глоток-другой, может, и сделал. Поднял стакан за тебя, брат мой. Я до того рад, что ты жив, а она сдохла, а не наоборот. Хочу обнять тебя, братан. Если б она тебя кокнула, меня б это убило, понимаешь?

Келлауэй был непривычен к проявлению сильных чувств, а потому пощипывание в своих же глазах застало его врасплох.

– Джим. Жалею, что я и половины того не стою, во что ты меня ценишь. – Он смежил веки, но всего лишь на миг. Закрыв глаза, он увидел, как та женщина, Ясмин Хасвар, поднимается из-за стеклянной витрины с широко раскрытыми испуганными глазами, а он оборачивается и опять стреляет в нее. Прямо насквозь в ребенка, притороченного у нее на груди.

– Не сбивай себе цену. Не делай этого. Ты, твою мать, сегодня спас целую кучу народу. И ты дал мне чем гордиться. Радоваться заставил, хотя бы раз, что я выжил и домой вернулся. Вот что я скажу тебе, братан. Никогда в детстве не мечтал я дожить до пятидесяти-шестидесяти лет бесполезным отбросом общества. А вот нынче я все думал, что, наверное, не такой уж полный я отстой. Когда моему другу Рэнду Келлауэю понадобился пистолет… вот так. Ты сегодня не с пустыми руками был – и в этом есть и мой вклад. Вот он, мой слабый привкус славы.

– Это точно. Сегодня днем ты мне спину прикрывал. Пусть никто об этом никогда и не узнает.

– Пусть никто никогда об этом и не узнает, – повторил Джим.

– Ты в порядке? По голосу судя, хвораешь.

– А-а. Все этот дым гребаный. Сегодня вечером он до крыши дома добрался. Глаза мне жжет, братан. Говорят, пожар все еще в двух милях, только я едва конец коридора разглядеть могу.

– Тебе в постель надо.

– Скоро, братан. Скоро. Хочу еще посидеть, новости еще разок посмотреть. Тогда опять за тебя выпить смогу.

– Дай трубку Мэри. Уговорю ее отправить тебя спать. Не нужно больше за меня пить. Мне нужно, чтоб ты заботился о себе. Позови Мэри.

И голос Джима изменился, вдруг стал угрюмым и раздражительным.

– Не могу, братан. Ее нет.

– Ну, и где же она?

– Угребла от меня, – выговорил Джим. – Уверен, что еще увижусь с ней рано или поздно. Все ее шмотки тут! – И Джим засмеялся… пока смех не перешел в отрывистый, клокочущий, сильный кашель человека, захлебывающегося кровью на смертном одре.

8 июля, 8 час. 51 мин.

Первым делом Лантернгласс направилась к семье Лутца. Когда выдается дурное дело исполнить, лучше всего с него и начать, чтоб дальше работать не мешало. Она терпеть не могла навещать семьи погибших. Чувствовала себя при этом вороной, тянущей ленточки кишок из убоины на дороге.

Семья Лутц в справочнике не значилась, зато Боб Лутц, погибший всего в 23 года, предлагал давать индивидуальные уроки игры на фортепиано ученикам Бушевской начальной школы, как значилось на школьном сайте. Как оказалось, замдиректора школы был Брайан Лутц. Лантернгласс позвонила ему на рабочий телефон и получила ответ по голосовой почте, что он будет занят проверкой летних сочинений, но если дело неотложное, то связаться с ним можно по сотовому телефону – и дальше следовал номер.

Позвонила она с тротуара перед кофейней, на той же улице, что и общинная игровая площадка Поссенти, где находится теннисный лагерь Дороти. В руке Лантернгласс держала бумажный стакан кофе со льдом, который был до того холодным, что у нее после первого же глотка мурашки побежали. Нервы чересчур изводили ее, до того, что и пить не хотелось: чтобы взбодриться, кофеин ей был не нужен. Оснований полагать, что Брайан Лутц ответит по сотовому, не было никаких, однако он ответил (после второго же гудка), как почему-то она и предполагала.

Журналистка представилась тихим, вежливым голосом, сказала, что представляет «Сент-Поссенти дайджест», спросила, как у него дела.

У замдиректора был глубокий, слегка ломающийся баритон:

– Мой младший брат был убит выстрелом в лицо два дня назад, так что, полагаю, не очень. Как вы себя чувствуете?

На это она не ответила. Вместо этого стала уверять его, как ей неловко, как претит ей бесцеремонно вторгаться, когда он борется с горем.

– Однако вы тут как тут – все равно вторгаетесь, – рассмеялся он.

Айше захотелось рассказать ему про Колсона. Хотелось убедить его, что она понимает, что ей самой довелось пережить то же самое. Целыми днями сразу после гибели Колсона журналисты толпились у дома на две семьи, где Айша жила с матерью, и ждали, когда родственники выйдут на улицу. Когда мать Айши, Грейс, провожала ее утром в школу, они стаями крутились вокруг, размахивая в воздухе диктофонами. Грейс сжимала руку Айши и смотрела только прямо перед собой, единственным ответом, какого от нее дождались, было междометие: «Нмм-нм!» Звук этот означал: я вас не вижу и не слышу и дочь моя тоже. Теперь-то Лантернгласс понимала, что мать ее одолевал сильный испуг, она страшилась внимания, страшилась пристального разглядывания. Грейс три раза сидела в тюрьме (по сути, и Айшей-то забеременела во время второй отсидки в округе) и боялась, что репортеры напишут что-нибудь такое, что ее опять туда упрячут. Айше же самой хотелось, чтобы все узнали, что на самом деле произошло. Она считала, что их долг рассказать репортерам все, как Колсона до смерти застрелили, а он ДАЖЕ НИЧЕГО И НЕ СДЕЛАЛ, кроме как этот дурацкий диск взял. Она хотела объяснить, как Колсон собирался в Лондон поехать, с Джейн Сеймур познакомиться и в «Гамлете» играть. Она хотела, чтоб все-все в мире знали.

«Тебе что, мало, что ты его потеряла? – твердила ей Грейс. – Хочешь и меня тоже потерять? Хочешь, чтоб меня опять в кутузку упрятали? Думаешь, полиция не нагрянет к нам, если мы попытаемся ее в дурном свете выставить?»

В конце концов Айша Лантернгласс таки сумела рассказать миру все об этом. Просто пришлось выждать пятнадцать лет. «Сент-Поссенти дайджест» опубликовал историю Колсона в пяти выпусках за одну неделю. Эти очерки были выдвинуты на Пулитцеровскую премию в номинации «Освещение местных событий», почему Лантернгласс до сих пор имела работу, тогда как почти все остальные штатные сотрудники «Дайджеста» были уволены во время кризиса.

Только она не рассказала Брайану Лутцу о Колсоне, поскольку давным-давно дала себе слово никогда не использовать его смерть для получения журналистского материала. Даже если ты пережил утрату, то все равно сохраняешь связь с ушедшими, связь, о которой нужно заботиться не меньше, чем об отношениях с любым живым другом или родственником. Колсон – человек, который был – даже теперь – ей дорог, и она изо всех сил старалась не трепать его имя попусту.

Вот и сейчас сказала:

– Я просто хотела выяснить, есть ли фото Боба, которым ваша семья согласилась бы поделиться? Вовсе не хочу, чтоб все стало еще ужаснее, чем уже есть. Ваш брат совершил нечто и вправду замечательное, понимаете? Когда множество людей бросились бы в другую сторону, он направился в «Бриллианты посвящения», пытаясь помочь людям. Я хочу подтвердить его смелость в наших материалах о случившемся. Еще я хочу уважительно отнестись к вашим чувствам и отдать должное вашей семье, но если вам не по душе иметь дело с надоедливой журналисткой, то вы вправе отказаться от этого прямо сейчас. Не так уж велика у меня зарплата, чтобы заниматься эмоциональным вымогательством у скорбящих людей.

Довольно долго он не отвечал. Потом опять рассмеялся (звучало едко, неровно).

– Вы хотите подтвердить его смелость? Послушайте, это уморительно. Вы даже не представляете, до чего это уморительно. Мне известен всего один человек, кто еще бо́льшая тряпка, чем Боб, и это я сам. Однажды наш дядюшка усадил нас съехать с детских горок, их для ползунков на ярмарках ставили, мне тогда было тринадцать, а Бобу восемь лет, так мы оба ревели всю дорогу. На тех же горках катались пятилетки, которым было стыдно за нас. Я не понимаю, за каким чертом он в магазин сунулся. Это вовсе не в его характере.

– Он подумал, что пальба закончилась, – сказала Лантернгласс.

– Ему надо было бы быть в том чертовски уверенным, наверняка, – отозвался Брайан Лутц, и, когда он опять рассмеялся, смех его походил на рыдание. – Мы с ним ревели, когда на простеньком аттракционе с горки на горку ехали! Я даже в штаны немного наделал! После того, как мы из кабинки вылезли, дядя смотреть на нас не мог, на нас обоих. Просто сразу же отвез нас домой. Я расскажу вам о своем меньшом братце. Он сдох бы прежде, чем сунуться туда, где его могли бы убить. Он просто-напросто сдох бы ко всем чертям.

9 час. 38 мин.

Электронная почта Лантернгласс принесла два сообщения от имени Алены Льюис, жены Роджера Льюиса. Первое направил ее адвокат в 9.38. Айша прочла его у себя за редакционным столом в «Дайджесте».

«Сегодня Алена Льюис оплакивает утрату своего любимого мужа, Роджера Льюиса, с которым она прожила двадцать один год и который был убит в бессмысленной стрельбе по людям в торговом центре «Чудо-Водопады». Марго и Питер Льюисы скорбят об утрате их любимого сына. А Сент-Поссенти скорбит об утрате деятельного, добронравного и щедрого члена сообщества».

Сообщение растянулось еще на три-четыре страницы, все из которых были столь же формальны и ни о чем не говорили ни уму, ни сердцу. Алена с Роджером открыли их первый ювелирный магазин в 1994 году в Майами; являлись прихожанами баптистской церкви; получили трех брюссельских «Грифонов» за успехи в ювелирной торговле; пожертвовали немало денег на Специальную Олимпиаду[56]56
  Международная организация, занимающаяся развитием спорта и проведением спортивных мероприятий для лиц с умственными отклонениями.


[Закрыть]; цветы можно направлять в похоронное бюро Лоуренса. Это было аккуратненькое, профессиональное общественное оповещение, из которого Лантернгласс не могла взять ни единой привлекающей внимание фразы.

22 час. 03 мин.

Второе сообщение было от самой Алены. Пришло оно через полчаса после того, как Лантернгласс легла спать, но уснуть еще не успела, а лежала в постели под одной простыней и глазела в потолок. Телефон звякнул, она перекатилась на бок и взглянула на дисплей. Обозначились адрес Алениной почты и ее сообщение, состоявшее всего из одного предложения:

«Уверена, что он ее трахал».

Лантернгласс не видела способа воспользоваться и этим сообщением.

9 июля, 5 час. 28 мин.

Зарегистрированного городского телефона у Рашида Хасвара не было, не значился он ни в Твиттере, ни в Инстаграме, аккаунт его жены в Фейсбуке был приватным. Рашид работал в бухгалтерии газовой корпорации «Флаглер-Атлантик», но в справочной отказались дать Лантернгласс номер его сотового телефона. «Если бы он пожелал поговорить с вами, с любыми журналистами, он бы вам позвонил, – заявила работница справочной тоненьким негодующим голоском. – Но он этого не сделал, поскольку ему это не нужно».

Впрочем, Лантернгласс пришла в голову еще одна мысль, и вот во вторник утром она разбудила Дороти еще до рассвета и повела к машине. Дороти все еще на три четверти спала, глаза ее были полузакрыты, пока она брела по омытой росою траве. Сегодня на ней была толстая белая пушистая шапка с мордой белого медведя. Пока машина ехала по городу, девочка вновь улеглась спать на заднем сиденье.

Исламский Центр был в Черно-Голубом округе, располагался он в низком уродливом бетонном строении через дорогу от череды торговых ларьков, среди которых были пончиковая «Медовый пончик», поручительское бюро[57]57
  Контора поручителя, лица, имеющего разрешение на освобождение заключенного под залог.


[Закрыть] и лавка обуви по сниженным ценам. Последние правоверные уже зашли на утренние моления (женщины через боковую дверь строения, мужчины через двойные двери спереди). Многие из них были братьями по вере в длинных рубахах-дашики и куфиях на голове, хотя очень мало среди них было выходцев из Ближнего Востока. Лантернгласс припарковалась у «Медового пончика», нашла свободные места за стойкой у витрины, откуда было видно всю улицу. Дороти забралась на высокий табурет рядом с глазированным пончиком и большой бутылкой молока, но, едва откусив кусочек, опять поникла головой. Небо за окном окрасилось в оттенок королевского пурпура, кромки облаков сияли золотом поцелуев солнечных губ. Задувал свежий ветерок, пальмы трещали своими раскидистыми листьями-опахалами.

Лантернгласс минут десять следила за мечетью, когда заметила сухощавого жилистого мужчину в черной бейсболке, который, скрестив руки на впалой груди, стоял рядом с дверью в пончиковую. Он тоже что-то высматривал на улице. Взглянув на мужчину впервые, Айша заметила темные круги под его покрасневшими глазами. Вид у него был такой, словно он не первый день не спал. Глянуть на него второй раз заставили слова «Флаглер-Атлантик ГК», вышитые на нагрудном кармане его синей джинсовой рубашки. Чмокнув Дороти в щечку (чего дочь, похоже, не заметила), Айша скользнула на три табуретки вправо, прихватив с собою кофе с пончиком, и оказалась прямо рядом с мужчиной.

– Мистер Хасвар? – обратилась она вежливо.

Тот дернулся, будто его прошила искра статического электричества, и оглянулся, широко раскрыв глаза, в которых плескалось удивление и легкий испуг. Айша почти ожидала, что мужчина метнется от двери и от нее подальше, но он этого не сделал, стоял только, крепко обхватив себя руками.

– Да? – произнес он безо всякого акцента.

– Вы не молитесь?

Он посмотрел на нее, моргая. А когда снова заговорил, то не было в его словах ни гнева, ни защиты – одно любопытство.

– Вы из прессы?

– Боюсь, что так. Я – Айша Лантернгласс из «Дайджеста». Мы пытались связаться с вами. Надеялись, что вы сможете поделиться с нами фото вашей жены с малышом. Нам бы хотелось сделать все, что в наших силах, чтобы почтить их. И вас, вашу утрату. Утрату вашей семьи. Это ужасно. – Никогда, подумалось ей, не звучала она так притворно.

Рашид Хасвар моргнул, помотал головой и оглянулся на мечеть:

– Я читал вашу заметку об этом побоище.

К этим словам он не прибавил ничего и, похоже, нужды не ощущал добавлять что-либо.

– Мистер Хасвар? Вы знаете, зачем ваша жена пошла в торгцентр в то утро?

– Из-за меня, – ответил он, не глядя на журналистку. – Это я ее попросил. Моя начальница, миссис Оукли, уходила на пенсию. Меня назначали на ее место. Ясмин побежала в торгцентр присмотреть что-нибудь в подарок, чтобы я смог подарить миссис Оукли на проводах. Ясмин… она всегда радовалась, когда выпадал случай купить что-нибудь для других. Дарить подарки – было ее любимое занятие. Для нее в радость было, что Ибрагим станет старше, и она сможет дарить ему всякое на Ид. Ид-аль-Фитр[58]58
  Ид-аль-Фитр, известен также как Ураза-байрам – мусульманский праздник разговения, отмечаемый в честь окончания поста в месяц Рамадан.


[Закрыть], это вам понятно?

– Да, – сказала Лантернгласс. – Это когда Рамадан кончается.

Он кивнул.

– А вам известно, что сегодня первый день Рамадана? – Потом он фыркнул, будто забавляясь (хотя не было в том ничего забавного), и прибавил: – Но, конечно же, вам известно. Потому вы за мечетью и следили. – Выговорил он не сердито, не как обвинение. В чем-то мягкость его была еще хуже. Она и не знала, что на такое ответить. И все еще соображала, что сказать, когда он опять заговорил: – Я сюда привел мать Ясмин. Она в мечети с другими женщинами. Она не знает, что сам я не молюсь, ведь мужчины и женщины молятся в разных помещениях. Вы это знаете?