Текст книги "Странная погода"

Автор книги: Джозеф Хиллстром Кинг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 30 страниц)

Глава 3

Страх сгущает время, делает его медленным и зловредным. Одна секунда ужаса, прохватившего до потрохов, длится дольше, чем десять обычных секунд. Обри падал всего мгновение, зато это был миг, длившийся дольше, чем весь взлет кругами в небо на борту «Сессны».

Когда они выпадали из двери, Обри попробовал повернуться и остаться в самолете, как раз когда Экс выталкивал их. Выпал он спиной вперед, глядя вверх на самолет, инструктор оказался под ним. Обри падал, ощущая громадный щекочущий трепет, пробегавший по всему телу, от яиц до горла, и единственная мысль билась у него в мозгу при падении:

«ЖИВ ЕЩЕ ЖИВ ЕЩЕ ЖИВ ЕЩЕ» –

а потом – удар.

То, во что они врезались, вовсе не походило на землю, зато гораздо больше походило на хлебное тесто. Плотное, пружинистое и холодное, и упади они всего футов с десяти или даже пятнадцати, то приземление вышло бы мягким и пружинистым. На деле же они пролетели полные тридцать девять футов, и Экс принял на себя основной удар от столкновения. Слабенькие кольцевые стяжки его таза лопнули в трех местах. Головка правой бедренной кости обломилась с хлопком. Задник шлема Обри врезался Эксу в лицо, разбив ему нос, хрустнувший, как сломанная стекляшка.

Сам Обри тоже целехоньким не остался. Экс пнул его коленом в бедро достаточно сильно, чтобы оставить ужасный кровоподтек. Еще он до того резко вдарил ему по локтю, что правая рука совершенно онемела, вообще не чувствовалась.

Сухой холодный дым окутывал их громадным клубком. У него был резкий запах, напоминающий о карандашных стружках, о колесах поезда, о молнии.

– Слышь, – произнес Обри тоненьким дрожащим голоском. – Слышь, что случилось?

– А-а-а, – стонал Экс. – А-а-а.

– Ты в порядке?

– А-а-а-а. О господи. От, гадство.

Столкновение, похоже, вытряхнуло из Обри все высокие ликующие чувства. Заодно вытряхнуло из него и все мысли. Он беспомощно шевелил руками и ногами, будто силящаяся перевернуться пчела, брошенная лапками вверх. Обри уставился в ясную голубую высь. Ему еще был виден самолет: размером с игрушку – над ними, но он уходил, накренившись, на восток. Забавно показалось, до чего же он был уже далеко.

Экс всхлипывал.

Звук этот был до того неожиданным, до того ужасающим, что он вырвал Обри из оцепенения. Он попробовал сжать правую руку в кулак, стараясь вновь почувствовать ее.

– Ты можешь отстегнуть меня? – спросил он.

– Не знаю, – прохныкал Экс. – А-а, чел. По-моему, мне и впрямь трындец.

– Во что мы бахнулись? – спросил Обри. Выглядело это как облако, что было полной бессмыслицей. – На чем мы?

Экс дышал тяжко и истово, так что ужас брал. Обри казалось, что он вот-вот опять разрыдается.

– Ты должен отстегнуть меня, – произнес он.

Экс завозился под ним, переваливая Обри с боку на бок. Щелкнул, расстегнувшись, один карабин, потом другой, потом третий и, наконец, четвертый. Обри скатился с инструктора, с трудом принял сидячее положение и огляделся.

Он сидел на облаке, острове взбитого белого крема, плывущего по простору безоблачной синевы. Они были на одном краешке массы почти в милю длиной, в центре которой громадным пузырем вздулся купол. Он напоминал Обри лондонский собор Святого Павла.

Тошнота подступала к горлу. Голова шла кругом.

Он вдавил в облако зудящую правую руку. Поначалу он проталкивал ладонь в прохладный клубящийся пар. Но, когда он налег на руку всем телом, туман затвердел, сделавшись похожим на плавленый сыр, или, может, картофельное пюре, или, скорее, на материал из детского набора для лепки. Когда Обри поднял руку, все вновь растаяло в пар.

– Твою мать, – вырвалось у него. В тот миг то была самая утонченная реакция, на какую он был способен.

– От, погань. О боже. У меня внутри и впрямь что-то сломано.

Обри обратил удивленный взгляд на другого человека, слабо копошившегося в неустойчивом дыму. Каблуки его дергались, вспахивая бороздки в этом таинственном креме. Защитная маска Экса (стекла отливали медной краснотой, как вода в заливе Кейп-Код на закате) разбилась. Наверное, он ничего не видел, потому как слепо шарил вокруг одной рукой. Прикрученная на шлеме видеокамера тупо уставилась на Обри. Под носом у инструктора расползлись густые кровавые усы, делавшие его похожим на окровавленного Уайетта Эрпа.

– Я что, раскрыл парашют? – подал голос Экс. – Должно быть, так, уф, если мы на земле. Что стряслось? Я что, о дверь башкой трахнулся, покидая самолет? – Голос его звучал натужно и тонко, как от боли. Он не знал, где они. Не понимал, что произошло с ними.

Обри тоже не понимал, что произошло. Трудно было шевелить мозгами. Слишком много всего и слишком быстро произошло – и ничто из этого не имело смысла и не казалось реальным.

Экс не раскрыл их парашют… хотя вытяжной сработал автоматически. Это был очень небольшой вторичный парашютик, этакий зонтик из красного и желтого шелка, которого только и хватило бы, чтобы индейку в День благодарения прикрыть. Ветер тащил его назад, и теперь он воздушным змеем парил над краем облака, качаясь то туда, то сюда. Обри плохо знал, для чего нужен вытяжной парашют. Экс пытался объяснить, но тогда Обри слишком нервничал, чтобы воспринять любые сведения.

До Обри дошло, что Экс вообще-то и не копошился. И ногами не брыкался. Он лежал совершенно спокойно, одна рука обнимала грудь, другая по боку похлопывала. Каблуки его продавливали неглубокие бороздки в этом облаке из молочной пасты, потому как вытяжной парашют медленно, но верно буксировал его.

– Слышь, – окликнул Обри. – Слышь, чел. Берегись.

Он ухватился за упряжь на груди Экса и рванул, а Экс вскрикнул от боли так пронзительно и визгливо, что Обри тут же отскочил и отпустил его.

– Грудь! – вопил Экс. – Грудь моя гребаная! Ты что делаешь?

– Просто хочу оттащить тебя от края, – сказал Обри. Он опять потянулся к упряжи, и Экс локтем отмахнул его руку прочь.

– Тех, с кем несчастный случай случился, с места не трогают, невротик ты засранный, – закричал Экс. – Ты что, вообще ничего не знаешь?

– Извини.

Экс часто задышал, выравнивая дыхание. По щекам его были размазаны слезы.

– Края чего? – спросил он наконец каким-то жалким, едва ли не детским голоском.

В этот момент потянуло ветром, взбивая вокруг них молочное облако. Вытяжной парашют наполнился, поднялся, вдруг дернулся назад, порываясь вверх, в яркое синее небо. Ветер натянул все парашютные стропы и приподнял Экса в сидячее положение. Инструктор опять вскрикнул. Сапоги его потащились по упругому, пушистому материалу облака, оставляя за собой борозды в шесть дюймов глубиной. Обри вновь представился сырой хлеб, кто-то запускающий пальцы в упругое тесто.

Обри потянулся за одним из оставлявших следы сапогов, схватил его все еще онемевшей правой рукой. Но в пальцах не было чувствительности, они удержали сапог всего на мгновение, прежде чем он вырвался из их хватки.

– Края чего? – прокричал Экс, пока его несло прочь.

Ветер тянул вытяжной парашют вверх и в сторону, резким неожиданным движением вынес его за край облака, словно горничная в гостиничном номере простыню с кровати стянула. Экс заскулил, ухватился за парашютные стропы, натянутые вокруг него. Его подняло в небо футов на шесть-семь. Потом дунул боковой ветер, и инструктор быстро полетел вниз – мимо облака, за пределы поля зрения.

Глава 4

Ветер едва слышно напевал – пронзительно и глумливо.

Обри не сводил глаз с места, где лежал Экс, будто тот мог там вновь появиться.

Немного погодя он понял, что дрожит, как щенок, хотя всю свою панику оставил там, в самолете. Охватывавшее его сейчас было покруче драки или прыжка. Шок одолел, наверное.

Или, может, было просто холодно. В том мире внизу шел третий день августа, стояла дневная, сухая, удушающая жара. Пыльца покрывала машины тонким слоем грязи горчичного цвета. Шмели сонно и баюкающе гудели в сухой, выжженной траве. Здесь же, наверху, стояло раннее холодное утро начала октября, хрусткое, зябкое и сладкое, как попавшее на зубок спелое яблоко.

Он подумал: «Ничего этого не происходит».

Он подумал: «Я до того перепуган, что у меня в мозгах что-то защелкнулось».

Он подумал: «Я ударился головой о борт самолета, и все это – мои последние пустые фантазии, пока я умираю от перелома черепа».

Обри отслеживал все эти варианты, как человек, сдающий карты, но только как-то отрешенно, полусознательно, едва вникая в них.

Бесспорно, что было, то было: и холодная свежесть в воздухе, и посвист ветра, выводящего высокую, целую, идеальную ноту ми.

Долгое время он, стоя на четвереньках, вглядывался в задний край, силясь понять, может ли он двигаться. Не было уверенности, что осмелится. Все казалось: стоит двинуться, и гравитация заметит его и утянет вниз сквозь облако.

Он похлопал туман перед собой, погладил его, как кошку. Стоило коснуться, как туман затвердел в комковатую, податливую массу.

Обри полз, ноги его дрожали. Было похоже, что двигался он по мягкой глине. Одолев около ярда, он оглянулся. След от него на поверхности облака пропадал почти сразу же, вновь обращаясь в тягучий, сгущающийся туман.

Когда он был в пяти футах от южного края облака, то упал на живот и распластался. Ползком продвинулся чуть дальше, пульс у него бухал так, что с каждым ударом сердца день то загорался, то темнел. Обри всегда боялся высоты. Хороший вопрос: зачем человеку, кого на высоте страх берет, человеку, который всегда, если можно было, избегал перелетов, было соглашаться прыгать с самолета. Ответ, разумеется, безумно прост: Хэрриет.

Облако к концу истончалось… становилось тоньше, но не прогибалось. Самый край облака был в дюйм толщиной, зато самым твердым, самым прочным, как бетон.

Обри заглянул за край.

Под ним расстилался Огайо, почти идеально ровный простор из разноцветных квадратиков – изумрудных, пшеничных, густо-коричневых, бледно-янтарных. Это там пресловутыми волнами ходят хлеба, как с такой любовью поется в «Америке прекрасной». Ровные, как по линейке проложенные ленты шоссе пересекали поля внизу. Красный грузовичок-пикап полз по одной из этих черных нитей, как яркая стальная бусинка на счетах.

Он увидел (к югу и западу) взлетную полосу из выжженной красной земли за ангаром, в котором размещалась фирма «Приключения в небесах. Облако-9». И вон она, «Сессна», только-только коснулась земли. Либо у Ленни получилось опять завести самолет, либо он прекрасно сумел спланировать на нем.

Еще миг, и Обри увидел парашют, пространный купол переливающегося белого шелка. Он следил, как парашют опустился до земли и оказался на поле, чем-то засаженном: зеленые ряды, разделенные линиями черной земли. Купол сам собой сложился. Значит, Экс на земле. Он на земле, и он был вполне в сознании, чтобы рвануть вытяжной трос. Экс внизу, скоро ему окажут помощь, и он расскажет…

Что-то. Обри не очень представлял себе, что именно. «Я оставил своего клиента на облаке?»

Внизу парашют расстилался по полю, раздуваясь и сморщиваясь, как легкие.

Когда Экс расскажет им, что случилось, его посчитают истериком. Окровавленного, тяжело раненного человека, бредящего тем, будто он приземлился на облако, скорее всего, встретят с беспокойством и словами утешения, но только не с верой. Будут добиваться объяснения, наиболее осмысленного. Предположат, что с Обри случилось что-то странное и он отстегнулся, вероятно, после удара о корпус самолета (это заодно и объяснит ранения Экса), упал и разбился насмерть. Даже для Обри это выглядело более правдоподобной историей, чем та, что происходила на самом деле, а Обри действительно был на облаке и смотрел вниз.

Такое представление внушало ужас, только было в нем что-то не так. Он пытался понять это: отыскать ошибку дело столь же обманчивое, как и попытка найти комара, зудящего в одно ухо, но исчезающего, стоит только обернуться, выискивая его. Ему придется перестать отыскивать ее, вообще перестать думать. Придется позволить взгляду оставаться рассеянным.

Сухая, пульсирующая боль стучалась за висками.

Он припомнил, как мельком увидел «Спрей для тела ЭКС» за мгновение до того, как вытяжной парашют унес его в пустоту, – и тут он ее увидел. Мысленный взгляд его обрел остроту и сосредоточился на глупом, поблескивающем линзами объективе видеокамеры на шлеме инструктора. Все это было на видео. В объяснениях Экса не было необходимости. Нужно будет просто просмотреть запись. Тогда они поймут.

Тогда они придут за ним.

Глава 5

Немного позже он поднялся на колени и огляделся.

Громадное колесо облака все еще хранило тарелочную форму НЛО с громадным куполом точно в центре, главной его приметой. Все остальное было далеко не ровным, поверхность бугрилась, ерошилась дюнами и холмиками.

Обри выискивал голубое небо, пока голова не закружилась, и пришлось опустить взгляд. Когда головокружение прекратилось, он понял, что по-прежнему находится на самом краю, месте совсем не удобном. Сев, он заскользил в глубину облака, как можно дальше от пропасти.

Наконец он решился рискнуть и встать на ноги. Рывком поднялся, ноги все еще дрожали.

Обри Гриффин стоял в одиночку на своем острове-облаке.

Понемногу до него дошло, что в упряжи ему неудобно. Лямки туго, болезненно скрещивались в паху, сдавливали мошонку. Еще одна лямка туго перетягивала грудь, затрудняя дыхание. Или это воздух был разреженным?

Он отстегнул упряжь и выбрался из нее. Уже собирался бросить ремни в облако, когда увидел вешалку.

Она была слева от него, на краю зрения: старомодная вешалка для пальто с восемью изогнутыми крючками, изваянная из облака.

Он оглядел ее внимательно, ощущая сухость в горле, чувствуя, что сердце бьется гораздо, гораздо чаще.

– Это что за хрень? – вопросил он, не обращаясь ни к кому конкретно.

Разумеется, совершенно очевидно было, что это такое. Видеть это мог любой, имеющий глаза. Он убеждал себя, что на самом деле это не вешалка, что это просто некое искажение в облаке. Он кружил, изучая ее под каждым углом. Вещь выглядела вешалкой для пальто – где бы он ни стоял… вешалка из материала облака, но все равно – вешалка.

Экспериментируя, он повесил оливковую упряжь на один из крючков. Ремни должны были бы упасть, рассеяв пелену тумана.

Вместо этого они повисли на крюке, покачиваясь на ветру.

Обри произнес:

– Ха!

И это был не смех, а настоящее слово, восклицание удивления, а не веселья. Повода удивляться не было, если честно. Облако держало его, а он весил 175 фунтов[78]78
  Без малого 80 килограмм.


[Закрыть]. Что же говорить о брезентовых ремнях, которые и на два фунта не потянули бы? Он отстегнул шлем и повесил его на другой крюк.

Боль, начавшаяся у него в пазухах, теперь пронзала его, как шампур, от левого виска до правого. Перелом черепа, подумалось ему, тот, что случился, когда он ударился головой о корпус самолета. И все вокруг от этого: яркая фантазия мозга, насквозь прошитого осколками кости.

Впрочем, из-под такого пробивалась совсем иная мысль. Еще один мысленный комар жужжал где-то около головы – скорее внутри нее, чем снаружи. Он думал: откуда облаку знать, как выглядит вешалка для пальто? Идея до того абсурдная, что походила на подпись к карикатуре в «Нью-Йоркере».

Он втянул в себя разреженный, холодный воздух и впервые задумался, а какой будет температура через шесть часов, когда зайдет солнце.

Только к тому времени он уже будет на Си-эн-эн. Озвучивать самую большую новость на свете. Вертолеты новостных служб телеканалов комариной тучей будут стрекотать в воздухе, ведя прямой репортаж о человеке, шагающем по облакам. Видео с камеры будет демонстрироваться по всем каналам, разойдется по всему Интернету.

Он уже жалел, что вел себя так взволнованно и панически в «Сессне». Знать бы, что он окажется на видео, смотреть которое будут по всему миру, так, думается, сумел бы, по крайней мере, сделать вид, что держит нервы в узде.

Обри отошел на несколько шагов от вешалки, двигаясь вперед наполовину бессознательно. Останавливался и оглядывался. Вешалка по-прежнему стояла на месте. Что-то эта вешалка означала. Была чем-то большим, нежели просто вешалка. Но с раскалывавшейся от боли головой он никак не мог постичь всю ее значимость.

Он шел.

Поначалу шел как человек, представляющий, что он ступил на тонкий и ненадежный лед. Скользил одной ногой вперед, убеждаясь, что облако останется твердым под ногами, пиная маленькие клубочки тумана впереди себя. Поверхность держала, и весьма скоро он принялся (сам того не сознавая) идти нормальным шагом.

Все время он держался футах в шести от края, но поначалу не ходил в сторону пузыря в центре облака. Вместо этого он обходил по окружности свой пустынный остров в небе. В небе он выискивал самолеты и один раз остановился, увидев. Реактивный самолет чертил белую дымную линию по блистающей синеве. Он пролетал на расстоянии многих миль, и довольно скоро Обри перестал обращать на него внимание. Понял, что шансов быть замеченным у него не больше, чем если бы самолет пролетал над головой, когда он шагал по университетскому двору.

Голова кружилась, и время от времени Обри приостанавливался, чтобы отдышаться. Остановившись в третий раз, он согнулся, обхватил колени и глубоко вздохнул, пока не прошло головокружительное ощущение, что он вот-вот упадет. Когда он распрямился, то пришло внезапное, совершенно разумное осознание.

Здесь не хватало воздуха.

Или, в самом крайнем случае, не хватало того воздуха, к какому он привык. На какой он высоте? Он вспомнил, как Экс объявил им, что они на двенадцати тысячах футов как раз перед тем, как на «Сессне» пропало электричество. Можно ли вообще дышать на 12 000 футов? Очевидно. Он же сейчас дышит. Фраза и боязнь высоты заняли все его мысли.

Он долго кружил по своему блюду из тумана. В основном оно было плоским: чуть выпукло тут, чуть уходит вниз там. Он взбирался на попадавшиеся на пути дюны, спускался в немногочисленные неглубокие канавки. На некоторое время потерялся среди ставящей в тупик череды канавок на восточном краю, бродя по узким расщелинам из белого пушка. На севере задержался, чтобы полюбоваться фигурой из облачных валунов, очень напоминавшей голову бульдога. На западной стороне облака миновал череду из трех выпуклостей, которые выглядели как громадные «лежачие полицейские». Однако в конечном счете он отшагал почти час и был удивлен, до чего же на самом деле безлик был его похожий на колпак автомобильного колеса остров.

Возвращаясь к вешалке, он испытывал головокружение, слабость и болезненный озноб. Ему нужно было попить чего-нибудь. Глотать было больно.

Обри привык, что у него во снах обыкновенно происходили неожиданные, невероятные скачки. То ты в лифте с лучшей подругой сестры, а потом дерешь ее на крыше на глазах всей семьи и друзей; потом здание начинает сносить неистовым ветром; потом циклоны обрушиваются на весь Кливленд. Впрочем, там, на облаке, и рассказать-то было нечего, не то что во сне скакать от одного безумства к другому. Одно плелось за другим. Он не мог представить во сне, как он покидает облако и оказывается на чем-то получше.

Пристально смотрел на вешалку для пальто, сожалея, что не может отправить Хэрриет фотку этой вешалки. Стоило ему увидеть что-то красивое или необычное, то первым его позывом было сфоткать и отправить ей. Разумеется, если бы она стала получать фотографии облаков от своего пропавшего (и, предположительно, погибшего) друга, то, наверное, подумала бы, что он шлет ей сообщения с небес, наверное, завизжала бы во…

И в этот миг Обри Гриффин вспомнил, что идет XXI век и у него в кармане есть смартфон.

Гаджет был в бриджах под прыжковым комбинезоном. Он выключил его, когда самолет выводили на взлетную полосу, как и положено при любом полете, но все-таки он у него есть. Теперь, вспомнив, он чувствовал, как тот давит ему на бедро.

Ему незачем ждать, когда они поставят на просмотр видео с камеры Экса. Он мог бы связаться с ними напрямую. Если связь окажется вполне устойчивой, он мог бы даже поболтать с ними в режиме видео.

Он рванул молнию на комбинезоне. Студеный воздух кинжалом ткнулся вовнутрь, пронзая насквозь тонкую футболку. Обри силился достать телефон из кармана, тонкую плитку из стали и черного стекла… и она тут же выскользнула из его потной руки.

Обри вскрикнул: смартфон наверняка проскочит сквозь облако и пропадет. А вот и не пропал. Упал в плошку затвердевшего тумана, принявшего форму мыльницы.

Он подхватил телефон, беспомощно дрожа уже от бремени внезапной надежды. Нажал на кнопку включения, мысленно опережая дальнейшее: он позвонит Хэрриет, сообщит, что жив, она примется рыдать от облегчения и недоверчивости, он тоже расплачется, их объединит этот совместный счастливый плач, и она скажет: «О боже мой, Обри, где ты?» – а он скажет: «Что сказать, детка, ты не поверишь, но…»

Экран его телефона упорно оставался черным и пустым. Он еще раз надавил на ВКЛ.

Когда все равно ничто не зажглось, он со всей силы надавил на кнопку ВКЛ, стиснув зубы, будто делал нечто, требующее грубой силы, ослабить заржавевшую гайку на колесе со спущенной шиной, например.

Ничего.

– Какого. На самом деле. Рожна? – выговаривал он, нажимая и нажимая, пока рука не заболела.

Разряженный телефон никаких объяснений не давал.

В этом не было никакого смысла. Он был уверен, что тот все еще заряжен полностью или около того. Попробовал вновь включить силой. Ничего.

Он вжал стеклянную поверхность себе в лоб и просил гаджет отнестись к нему по-человечески, вспомнить, как хорошо он с ним обращался все эти годы. Потом терпеливо попробовал еще раз.

Пустой номер.

Он уставился на телефон сухими и воспаленными глазами, кляня Стива Джобса и своего оператора сотовой связи.

– Так нечестно, – сказал он бесполезному кирпичику из черного стекла в своей правой руке. – Ты не должен был попросту сдохнуть. С чего это ты взял и перестал работать?

В ответ у себя в сознании он услышал не свой голос, а голос инструктора Экса: «Какого черта, чел? Мы что, остановку сделали?» И пояснение пилота Ленни: «У меня электричества нет. Типа все враз сдохло».

Напрашивалась дурная мысль. У Обри были ручные часы, рождественский подарок матери, с кожаным ремешком и (честное-пречестное!) движущимися стрелками. Не было на них никаких приложений, они не соединялись с телефоном, они ничего не делали, кроме как красиво смотрелись да показывали время. Обри отогнул рукав комбинезона, взглянул на часы. Стрелки показывали 4.23. Секундная не двигалась. Он не мигая смотрел на циферблат часов, пока не убедился, что и минутная стоит на месте.

Облако что-то натворило с «Сессной», когда они пролетали над ним. Воздействовало какой-то электромагнитной силой, способной заставить заткнуться в тряпочку аккумуляторы легкого самолета, или батарейки часов, или смартфона.

Или видеокамеры.

Мысль была до того горька, что захотелось взвыть от смятения. Единственное, что остановило, это изнеможение. Кричать здесь, на холодном, сухом и разреженном воздухе, похоже, было намного выше его сил.

Теперь он четко понимал: никто не просмотрит видео, запечатлевшее на острове-облаке его, небесного Робинзона Крузо. Видео не станет вирусным. Вертолеты теленовостей не слетятся тучей вокруг человека, шагающего по небесам. Если подлетят близко, то камеры их не заснимут ничего, а вертолеты попадают вниз бетонными чушками. Только никто и не прилетит, потому как камера на шлеме его инструктора погорела вместе с аккумулятором под капотом самолета. На видео могли бы попасть несколько неприятных минут, когда у Обри от перевозбуждения поднималась тошнота, но камера точно отключилась задолго до того, как они сделали прыжок.

Несправедливость этого валила его с ног. Он тяжело плюхнулся на облако, обхватил руками колени. Только даже сидение требовало слишком больших усилий. Он свернулся калачиком на боку, став похожим на зародыш. Облачка клубились и устраивались вокруг него. Он решил закрыть глаза и немного подождать. Может, когда откроет их, обнаружит, что потерял сознание еще до посадки в самолет. Может, если будет глубоко дышать и отдохнет, то, когда поднимет в следующий раз голову, под ним окажется зеленая трава, а озабоченные лица (среди них и Хэрриет) склонятся над ним.

Было достаточно холодно, чтобы он почувствовал себя малость неуютно. В какой-то момент, устроившись в мягком, слегка эластичном гнездышке из материала облака, он машинально пошарил рукой, отыскал уголок одеяла, натянул на себя толстый покров из взбитой белой дымки – и уснул.