Текст книги "Странная погода"

Автор книги: Джозеф Хиллстром Кинг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 30 страниц)

Вот и тогда я была вне себя, а Йоланды, чтоб меня утихомирить, рядом не было. Я дошла до края их палисадника, где три молодца готовились заворачивать м-ра Уолдмэна в свой серебристый упаковочный материал, и встала на край материи, прежде чем они успели накинуть ее на него.

Молодцы, укутывавшие его в научно-фантастический саван, взглянули на меня с удивлением на лицах. Они были самыми младшими в команде Старшого Бента. Первый был ухожен и высок, с золотистой бородой и волосами до плеч – вполне мог изобразить Господа Нашего в спектакле «Иисус Христос – суперзвезда». Второй, мягкий круглолицый парень, такой тупица, у которого – знаешь точно – окажутся влажные горячие ладошки. Третьим был черный малый, страдающий болезнью под названием «пегая кожа», его очень черное лицо покрывали пятна ярко– (почти потрясающе) розового цвета. Все трое рты пооткрывали, будто сказать что готовились, но ни один ни слова не проронил. Старшой Бент взмахнул рукой, призывая к молчанию.

– Ханисакл Спек! Что привело тебя на улицу в такую славную ночь?

– Не знаю, что славного в том, что шесть, если не семь тысяч людей в клочки порвало по всему пути отсюда до Денвера.

– Шесть, если не семь тысяч человек вышли из этих жалких сосудов духа, – жест в сторону его покойников, – и транзицировали к следующей фазе. Они высвободились! Теперь они повсюду, в семи измерениях, их энергия стала фоновым треском действительности, темной материей, которая связывает воедино вселенную. Они прокладывают путь к следующему великому переносу.

– Что мне хотелось бы знать, так это почему мистер Уолдмэн был транзицирован на ваш палисадник. Что заставляет вас думать, будто ему хотелось быть обернутым в фольгу, словно чьи-то объедки?

– Он один из предвестников! Он отправляется пометить путь с множеством других. Нет никакого вреда в том, чтобы почтить его жертву.

– Он не приносил себя в жертву ради таких, как вы. Мистер Уолдмэн не принадлежал к вашей вере. Принадлежал он синагоге, а не сумасшедшему дому, и уж если его чествовать, так это долг его единоверцев, а не ваш. Может, оставите его в покое?! Отправляйтесь пить ядовитую шипучку и скакать верхом на комете, вы, падальщик! Ни черта-то вы не знаете!

Он лучезарно улыбнулся мне, этот жердина-выродок со светящейся в темноте головой. Его как ни оскорбляй, он всегда будет лыбиться тебе, будто вы очаровательный проказник.

– Так я же знаю! – сказал он. – Как раз чертово-то мне и известно: эта планета – чертова, и я знаю это! Я возвестил конец света 23 ноября этого самого года в 5 часов утра, и как видите… началось!

– А как быть с провозглашенным вами концом света в октябре два года назад?

– Я говорил, что апокалипсис настанет 23 октября два года назад, и он действительно настал. Однако развивался он медленно. Не многие наблюдатели способны замечать его признаки.

– Еще вы говорили, что конец света настанет в 2008 году, было такое?

Наконец-то он глянул меня в расстройстве:

– Астероид, который наверняка должен был поразить нас, отвратила в сторону коллективная воля тысячи молившихся, чтоб было даровано нам больше времени для совершенствования наших умов для жизни в трехмерном мире. Только день наш и час наш теперь почти пробил! И на сей раз нам не отвратить его. Мы приветствуем его радостной песней из глоток наших. Мы воспоем занавес, скрывающий эту жизнь. Мы уже сейчас воспеваем конец ее.

– Может, вы вернетесь к воспеванию утречком? Некоторые из нас пытаются поспать. А коль скоро вы предаетесь этому, то не смогли бы вы петь что-нибудь не из Фила Коллинза? Разве мы и без того не довольно настрадались сегодня?

– Слова значения не имеют! Только радость, что вызывается песней! Мы храним их как источники, аккумуляторы радости. Мы заряжены почти полностью и готовы в путь! Разве не так? – воззвал он к своим людям.

– Готовы в путь! – рявкнули те в ответ, слегка покачиваясь и не сводя глаз со звездного неба на его лысине.

– Готовы в путь, – безмятежно повторил Старшой Бент, сплетя пальцы рук на своем плоском животике. Наколки на голове сияли в темноте, а вот звезды на костяшках пальцев ему кололи простой черной краской, когда он в тюрьме сидел. Два года отсидел за то, что учинил со своей женой и ее детьми от ее прежнего замужества. Однажды он почти все лето продержал их взаперти на чердаке, давая по чайной ложке воды, чтоб рот сполоснуть, утром и по одному вафельному печенью на всех вечером, заставляя весь день составлять карту планетных орбит. Если кто-то один пререкался или отлынивал от участия в «занятиях», другим приказывалось пинками привести ее или его к послушанию. Однажды вечером жена сбежала от него, когда он позволил семейству выйти из дому для наблюдения за звездами. Полиция бросила его в кутузку, но он там долго не пробыл. Обрушился с воззванием, мол, по первой поправке к Конституции имеет право исповедовать свою религию, что, очевидно, предусматривало морить голодом и издеваться над теми последователями, кто не пел его гимны в верной тональности. Что еще хуже, падчерицы вновь присоединились к нему, как только он оказался на свободе. Теперь они преданные сестры этой веры. Они и сейчас стояли у него за спиной, стройные и прелестные под своими нарядами с колпаками, и обе так и сверлили меня недобрыми взглядами.

Пока Бент распинался, внимание мое отвлекли трое тупиц, сидевших на корточках над м-ром Уолдмэном. Воспользовавшись моментом, они вновь принялись паковать его. Я услышала шелест серебристой фольги и опять наступила на материю, прежде чем они успели сотворить из нее кокон.

– Только попробуйте продолжить свое занятие, ребятки, и апокалипсис настанет для вас куда скорее, чем вы думаете, – предостерегла я их.

Молодцы нервно глянули на Старшого Бента, и через секунду тот сделал жест своей длиннопалой рукой. Три молодца встали и крадучись отошли от тела.

– Вы что, Ханисакл, считаете, что кто-то отсидит по нему шиву?[97]97
  Шива – в еврейской традиции основной период траура, который длится в течение семи дней после похорон.


[Закрыть] Жена мистера Уолдмэна умерла. Сын его в морской пехоте, служит где-то в зарубежной части света и, возможно, еще немало месяцев не услышит про кончину своего отца. А если и услышит, то, возможно, никогда не вернется опять в Боулдер. Тягостные дожди только начали выпадать. Их будет больше, уверяю вас!

– Их будет больше, – повторил малый, похожий на Христа. Он теребил пальцами большую золотую астролябию у себя на шее. – И мы единственные, кто готовы к этому. Мы единственные, кто знаем, чему суждено…

Но тут Старшой Бент коротко взмахнул длиннопалой рукой, и малый заткнулся. Потом Старшой продолжил:

– Разве не следует кому-то почтить его жизнь? Разве любой ритуал не лучше, чем никакого вообще? Принесет ли это хоть какой-то вред? Если когда-нибудь его сын вновь появится в Боулдере, утратившая душу плоть будет здесь, и он сможет оплакивать ее, когда ему заблагорассудится. – Он помолчал, а потом сказал: – Или вы могли бы взять его. И как же вы отметите его кончину, Ханисакл? Отсидите по нему шиву? Вы хотя бы знаете, как?

Тут он меня подловил. Мне это не понравилось, но мне надо было о своих мертвых позаботиться.

– Ну… – промямлила я, – по крайней мере, умерьте звук. Там, на той стороне, ребенок уснуть не может.

– Вы должны петь с нами! Нельзя вам нынче ночью одной быть, Ханисакл. Идите садитесь. Не оставайтесь наедине с самой собой. Не бойтесь. Знаете, страх хуже боли. Избавьтесь от своего. От вашего страха дождя. От вашего страха смерти. Для всех нас уже слишком поздно любить друг друга и быть счастливыми… даже здесь, коль скоро пишется последняя глава человечества.

– Нет, спасибо. Если все мы стоим на выходе, то я хочу окончить жизнь в здравом уме, а не обнаряженной в юбку из металлической простыни и распевающей на свой лад величайшие хиты Фила Коллинза. Есть такая вещь, как смерть с достоинством.

Он одарил меня грустной, жалостливой улыбкой и сложил кончики пальцев вместе жестом, который напомнил мне о Споке[98]98
  Спок – вымышленный персонаж научно-фантастического сериала «Звездный путь».


[Закрыть], а вспомнив о Споке, я опять загрустила. Мы с Йоландой обе со страстью лесбиянок сохли по Закари Куинто[99]99
  Закари Джон Куинто – американский актер, получивший известность благодаря ролям серийного убийцы Сайлара в сериале «Герои», доктора Оливера Трэдсона в сериале «Американская история ужасов», коммандера Спока в фильмах серии «Звездный путь».


[Закрыть].

Старшой Бент отвесил мне поклон и отвернулся, зашуршав своим серебристым балахоном. Трудно всерьез воспринимать мужика как духовного вождя, когда он шляется повсюду в чем-то похожем на платье для выпускного, сшитом из алюминиевой фольги. Молодцы, и тупица, и малый с «пегой кожей», вновь присели к телу м-ра Уолдмэна, но тот, что был похож на Христа, бегал пальцами по своим желтым локонам и сделал полшага поближе ко мне.

– Если б вы знали, что мы узнали, – зашептал он. – Вы б умоляли нас принять вас. Мы единственные, кто были готовы к тому, что сегодня случилось. Сообразительная девушка подумала бы об этом. Сообразительная девушка спросила бы себя, что еще нам известно… что ей не ведомо.

В словах его было много зловещего, но когда он с трагическим шуршанием повернулся, чтобы уйти, то наступил на иголку и завопил вовсю писклявым голоском, что испоганило весь эффект. Я смотрела, как он хромал прочь, – и тут какое-то движение, блик света, попалось мне на глаза, привлекло внимание, и я глянула вокруг.

Оказалось, это Андропов – у себя в квартире на первом этаже. Стоял за стеклом с керосиновой лампой, разглядывая нас. Разглядывая меня. От того, как он разглядывал, у меня живот подвело.

Он поднял к стеклу лист фанеры и исчез за ним, а я услышала, как он принялся бухать молотком. Он зашивал окна, отгораживая Мартину и самого себя от остального мира.

Когда я проснулась на диване Урсулы, передняя комната была заполнена сильным ясным светом, я уловила запах кофе и теплого кленового сиропа. Надо мной стоял Темплтон, потягивая эспрессо из маленькой кружки, плащ Дракулы лихо сидел у него на одном плече.

– Это террористы были, – произнес он безо всякого вступления. – Еще говорят, что есть 60 процентов вероятности дождя из иголок в Уичито. Хочешь вафли с пеканами?

Урсула, одетая во фланелевую пижаму, возилась у газовой плиты с чугунной вафельницей. Из ее ноута опять доносились новости. Вы ж знаете, что было в новостях в тот день, уверена, вы тоже их смотрели. Пришли письма в «Денвер таймс», «Нью-Йорк таймс» и «Драдж рипорт». Их показывали, зачитывали, обсуждали и поливали презреньем все утро.

«Сэры!

Настал ден’ вашей погибели. Буря большая, как ярость Алла’а, идет на вас – убийственный дожд’ пойдет, и по дорогам вашим потекет кровь. Парки ваши будут полны телов, ждущи’ погребения, – смердящая ферма для мушиной нации. Тысячи тысяч иголок дождем падут на вас за ваши войны ради грабежа нефти из мусул’манских земель, за ваши законы, не дающие мусул’манам доступа в ваше расистское государство. Скоро будете вы оглядыват’ся на 9/11 как на ден’ гармонии и покоя».

А понизу экрана лентой ползли названия школ и церквей, как тогда, когда что-то отменялось из-за сильных снежных заносов. Об этом-то я и подумала поначалу: перечень отмен. И только уже жуя первую вафлю, я сообразила: перечислялись места, куда свозить умерших.

Сообщали, что как минимум 7500 человек погибли в метро в районе Денвера, однако правоохранители ожидали, что к концу дня число это намного возрастет. Показали свадьбу, новобрачную в красном наряде, всю истыканную иголками. Она с воем оплакивала и держала то, что осталось от ее мужа. Его на клочки порвало, когда он защищал ее своим телом. Менее часа пробыли они супругами. Танцевали в выносном павильоне, когда дождь пошел. Новобрачная потеряла мужа, обеих сестер, своих родителей, деда с бабкой и своих племянниц.

По Си-эн-эн показали химика из Ситуационного центра. Он начал с повторения того, что мы уже знали: что тяжелый дождь состоял из кристаллического фульгурита, того, что еще иногда называют «окаменевшей молнией». Фульгурит, сказал он, в природе встречается, однако кристаллы, выпавшие на Боулдер и Денвер, оказались чем-то новым. Они представляют собой искусственную форму фульгурита, изготовить которую можно только в лаборатории. Ничем иным нельзя объяснить почти промышленное совершенство иголок, выпавших в Колорадо. Вульфу Блитцеру он сказал, что, вероятно, или даже скорее всего, кто-то засеял ими облако, используя, вероятно, простой самолет для опыления, – что подтверждало гипотезу о терроризме.

Тяжелый дождь, добавил химик, творил такое, чего никакой фульгурит никогда раньше не делал. Вместо того чтобы выпасть, смешавшись с дождем, он впитал в себя воду, используя каждую доступную частичку влаги для энергии своего роста. При этом не требовалось молнии для обращения в кристалл: хватало статического электричества.

Вульф Блитцер сообщил, что в районе Уичито идет игольчатый дождь, и спросил своего одомашненного химика, не из той же ли это тучи, что сыпала иголочками на Боулдер. Химик покачал головой. Сказал, что, возможно, в верхней стратосфере миллионы крупинок этой погани, что она может накапливаться в облаках, как и любая иная пыль. Часть выпадет в виде иголок и булавок. Другие подрастут немного, затем фрагментируют и разлетятся, образуя новые кристаллические крупинки для инфицирования будущих облачных систем. Вульф попросил его выразить свой ответ простыми словами. Химик поправил очки на носу и заявил, что со всех практических точек зрения это, возможно, станет новым компонентом глобального погодного цикла. Данный новый синтетический кристаллический фульгурит обладает способностью самовозобновляться, и сейчас он в атмосфере. Необходимо, сказал он, некое моделирование, но вполне возможно, что в конечном счете это вещество превратит всякое облако над землей в ферму по выращиванию кристаллов. Он назвал это «сценарием Воннегута». Стало быть, в конце концов обыкновенный дождь станет явлением прошлого.

Тут Вульф, похоже, забыл, что на него направлены камеры. Просто стоял торчком, и вид у него был болезненный. Спустя некоторое время он, запинаясь, сообщил, что они собираются перейти к событиям в Уичито, и предупредил, что лучше удалить от телевизоров детей.

До того момента Урсула склонялась над раковиной, быстренько обмывая наши чашки и сковородки и ставя их в сушилку. Но, услышав последнее сообщение, она сказала мне – мягко, – что, видимо, лучше выключить ноут и поберечь батарейки, и я поняла, что ей хочется уберечь Темплтона от вида любого другого побоища.

Я присоединилась к ней у раковины и стала вытирать вымытые стаканы. Понизив голос, рассказывала ей:

– Старшой Бент говорит, что этой осенью настанет конец света. По-моему, этот ученый на Си-эн-эн просто в одну дуду с ним. Меня тошнит. Все ужасно, и я не знаю, что делать.

Урсула молчала некоторое время, оттирая губкой вафельницу. Потом заговорила:

– В первые дни после смерти Чарли я, как никогда, чувствовала себя такой одинокой, или напуганной, или беспомощной. Нет ничего, что заставляло бы человека чувствовать себя хуже, чем беспомощность. Я была до того зла, что ничего не могла с собой поделать. Я не могла его вернуть. Не могла исправить. Не могла перемотать обратно случившееся и изменить его. Я понимаю, что ты чувствуешь, Ханисакл. Я уже наведалась в затерянное и одинокое место на краю света, и вот что только поняла: единственный способ идти дальше в том, чтобы делать то, что люди, тобой любимые, хотели бы, чтоб ты делала. Попробуй и представь себе, как бы Йоланда хотела, чтоб ты использовала время, какое тебе осталось. Это еще и способ оставаться близкой с нею. Если ты напугана, больна и нет сил думать, как жить ради себя самой, попробуй и подумай, как жить ради нее. Ты не будешь больше чувствовать себя беспомощной. Ты будешь знать, что делать.

Когда у нее иссякли слова, она легко потрепала меня по макушке, как обычно ласково треплют крупную, необычную собаку, если нервничают, как бы та не тяпнула. Паршивое проявление ласки, только я поняла, чего ей стоило даже решиться на нее, и была благодарна за это. И потом, она впустила меня достаточно далеко, чтобы показать проблеск ее собственной боли, а такое требует большего мужества, чем обнять кого-то.

Она спросила, не посижу ли я с Темплтоном немного, пока она повыдергивает выпавшие колючки у себя во дворе. Я сидела в гараже и смотрела, как мальчишка, стоя на мешке с каменной солью, клацал клавишами большой железной пишущей машинки, что было едва не единственное, что его отец оставил после себя. Я сидела под заключенным в рамку дипломом его папочки – доктора наук Университета Корнэлла. Темплтон был прямым потомком неспокойных нездоровых гениев, людей, которые уютнее чувствуют себя с микробами на пробных стеклышках, нежели с человеческими существами. Я точно не знала, умер ли Чарли Блейк в результате несчастного случая или нарочно, направив машину через барьер ограждения прямо в каньон после пары рюмок. Йоланда вместе с Урсулой ездили на опознание тела, пока я оставалась сидеть с Темплтоном. Позже Йоланда рассказала мне, что Чарли только что уволили. Фирма его перебралась куда-то дальше на юг и забрала с собой его исследование, но не его самого. Он скрепил своей подписью отъезд самых лучших своих идей, а получил за оказанные услуги только рукопожатие и золотой планшет. При падении ему череп проломило до мозгов, зато тот планшет был извлечен из разбившейся машины без единой царапины. Урсула отдала компьютер Йоланде: сама Урсула видеть его не могла.

Я сидела, пока Темплтон клацал по клавишам, и старалась думать, что бы Йоланде хотелось, чтобы я сделала. У меня оставалось процентов тридцать зарядки в телефоне, и я расходовала ее на попытки снова дозвониться до ее отца. На этот раз даже до голосовой почты не добралась. Подошла к открытой двери гаража. Миля голубого неба простиралась над Скалистыми горами, а в нем ничего, кроме нескольких толстых разрозненных островков облаков.

Урсула стояла посреди своего палисадника, опершись на грабли, и изучающе разглядывала меня. У ног ее собралась небольшая кучка сверкающих кристаллических осколков.

– Ты о чем думаешь? – спросила Урсула.

– Считаете, что дождь пойдет?

– Может, попозже накрапает, – осторожно ответила она.

– По-моему, мне следует наведаться к доктору Рустеду. Это отец Йоланды. Кому-то нужно поставить его в известность о том, что случилось с его дочерью. Легче мне поехать к нему, чем ему приехать ко мне. Ему шестьдесят четыре, и он совсем не троеборец.

– Где он живет?

– В Денвере.

– Как ты собираешься туда добраться?

– Думается, придется идти пешком. Никто сейчас никуда не ездит. На дорогах полно иголок.

– Ты знаешь, что это тридцать миль?

– Знаю, мэм. Потому-то и думала, что уж если идти, то лучше поскорее. Если выйти через часок, то завтра к ночи могла бы вернуться.

– К тому же завтра к ночи ты могла бы и погибнуть, если б под еще один ливень попала.

Я шею вытянула.

– Ну, я б за небом бдительно приглядывала и неслась бы под крышу, едва оно начало бы темнеть.

Урсула крепко обхватила ручку грабель и призадумалась, хмурясь своим мыслям.

– Я тебе не мать, – сказала она наконец. – Так что запретить тебе не могу. Только я хочу, чтобы ты эсэмэсками регулярно держала меня в курсе твоего продвижения. И когда вернешься, приходи прямо сюда, чтоб убедить Темплтона, что с тобой все в порядке, чтобы он за тебя не волновался.

– Слушаюсь, мэм.

– Жаль, у меня пистолета нет, чтобы тебе одолжить.

– Зачем? – спросила я, и вправду удивившись.

– Затем, что от закона едва что останется, а там целый большой город, полный охваченного ужасом народа. Люди проснутся нынче в отравленном мире, и кое-кто из них не найдет причин воздерживаться от жутких дел, о каких они всегда мечтали. – Подумав еще, она вскинула брови. – Есть у меня большое ржавое мачете. Его ты сможешь взять с собой. Я держу его, чтобы кусты подравнивать.

– Нет, мэм, – сказала я. – Если я в драку ввяжусь, то, скорее всего, промахнусь да по коленке себя тяпну, чем кого-то ударю. Лучше подержите его у себя. Я буду держаться основных автострад. Вряд ли среди бела дня придется тревожиться о чем-то.

Повернувшись, я пошла обратно в гараж. Темплтон уже все отстукал и заявил, что готов стать летучей мышью. Я обхватила его за талию, подняла и повесила вверх ногами на велосипедную вешалку. Он повис над заляпанным грязью матрасом, положенным на тот случай, если малый сорвется.

– Слышь, малец, – начала я.

– Я все слышал, – уведомил он. – Слышал, как вы говорили.

– Не хочу, чтоб ты хоть сколько-нибудь обо мне беспокоился. Если дождь пойдет, я укроюсь. Все со мной будет отлично. А ты сиди дома или в гараже, пока меня не будет.

– Мама так и так не даст мне выйти.

– Не даст, и правильно сделает. Кончились деньки, когда ты летучей мышью летал, где хотел. Кстати, я в Денвере загляну в Федеральное управление авиации, сообщу им, что ты вытворяешь. Пусть знают, что ты порхаешь в ночи без лицензии. Посмотрим, не обрежут ли они тебе крылышки раз и навсегда.

– Лучше тебе этого не делать, – потянул он.

– Попробуй мне помешать.

Малый зашипел по-змеиному и выставил на меня свои пластиковые клыки. Я потрепала его по волосам и сказала, что мы скоро увидимся.

– О Йоланде и ее матери не беспокойся, – серьезным тоном выговорил он. – Если ты не вернешься, мама сообразит, что с ними делать. Она их, наверное, в огороде посадит.

– Отлично. Надеюсь, она вырастит из них что-нибудь славное. Йоланду, наверное, порадовала бы идея вернуться связкой томатов.

– Мама не любит обниматься с людьми, – сказал Темплтон, по-прежнему вися верх ногами, его бейсболка свешивалась почти до пола. – А ты меня обнимешь?

– А то! – ответила я и обняла его.

Мне потребовалось лишь немного пройтись по улице, чтобы уяснить себе, до чего труден будет поход до Денвера. Дорога была покрыта ковром крепких, как сталь, иголок с полдюйма длиной. Одна прошла сквозь мягкую резину подошвы моей кроссовки и впилась мне в свод правой ноги. Я присела на бордюр, чтобы вытащить ее, и тут же с воплем вскочила: еще три иголки торчали из моей дурной задницы.

Я взобралась по внешней лестнице к себе в кладовку на втором этаже. Подо мной, в квартире Андропова, дым стоял коромыслом. Орал проигрыватель, изрыгавший оперную русскую музыку. Где-то в глубине здания так же громко надрывался телевизор. Мне было слышно, как киношный сердцеед Хью Грант лукаво остроумничал голосом таким же громким, как глас Божий. Напоминаю: электричества не было во всем Боулдере, все оборудование соседа работало от аккумуляторов.

К приезду Йоланды я вымела и вымыла всю квартиру. У меня нашлась бутылочка масла сандалового дерева с шалфеем, и все помещение будто обцеловано было губами, хранившими сладостный аромат высокогорья.

У меня всего четыре комнаты. Гостиная плавно перетекала в небольшую кухню. Имелась спальня и кабинетик на задворках. Пол был из старой сосны, давным-давно покрытый лаком, он желтел, цветом все больше приближаясь к янтарю. У нас вряд ли было что-то, что можно бы назвать мебелью, не считая кровати с дешевым матрасом и плакатом Эрика Чёрча[100]100
  Американский музыкант-фольклорист. В 2011 г. Академия музыки кантри признала его «Лучшим новым кантри-вокалистом».


[Закрыть] над нею. По виду немного. Зато мы прижимались друг к другу на этом матрасе, телик смотрели, порой целовались и тискали одна другую. У Йоланды в моей квартире была ее любимая подушка, и, заглядывая в спальню, я могла видеть выцветшую лиловую наволочку, аккуратно пристроенную в изголовье кровати. При виде ее вся решимость отправиться в поход едва не покинула меня, и я снова почувствовала, что мое сердце разбито.

Прилегла ненадолго и уютно свернулась калачиком, прижав к себе ее подушку. От нее все еще исходил запах Йоланды. Когда я закрывала глаза, мне почти удавалось убедить себя, что она здесь, со мной на кровати, что мы только что примолкли в одном из долгих сонных разговоров, какие мы так часто вели, едва проснувшись поутру. Мы могли весело спорить почти обо всем: кто из нас лучше смотрится в ковбойской шляпе, поздно ли нам учиться на ниндзя, есть ли душа у лошадей.

Только я не в силах была предаваться горестному одиночеству долго. Уж слишком шумно было внизу, черт бы их побрал. Я не понимала, как они ухитряются слушать русские арии в одной комнате, Хью Гранта в другой – и все это на уровне среднего рева. Они, должно быть, дерутся, стараясь довести один другого до безумия, – думала я. Не в первый раз доносился снизу жуткий грохот: гремела посуда, хлопали двери.

Спрыгнув с кровати, я затопала по полу, давая им понять: заткнитесь, мол, – и тут же в ответ кто-то из них стал пинать ногами стену. Молотил, гад, до того долго и сильно, что весь дом трясся. Я затопала еще яростнее, давая им понять, что я их не боюсь, а Андропов пинал стену в ответ еще сильнее, и вдруг я поняла, что они меня втягивают в свои детские потягушки, и вышла из игры.

Бросила в рюкзак несколько бутылок с водой, сыр с хлебом, зарядник для телефона на случай, если найду, где им воспользоваться, складной набор инструментов и еще кое-какой хлам, который, мне казалось, может пригодиться. Сбросила кроссовки и натянула свои ковбойские сапоги, черные, с серебристой строчкой и стальными набойками на мысках. Выйдя на улицу, оставила квартиру незапертой. Смысла не было. Дождь повыбивал окна на лестничных площадках. Полиция наверняка была чересчур занята, чтобы обращать внимание на мелкие кражи то тут, то там. Если бы кому-то захотелось прийти за моим барахлом, они бы сумели до него добраться.

Шум из андроповской квартиры действовал мне на нервы, от него гудело в голове, выдерживать такое любому разумному человеку было бы не под силу. В последнем приступе раздражения я развернулась, топоча, взошла на крыльцо и замолотила в дверь, как бы говоря: «Ребят, вы это зачем?» Только никто не ответил, даром что я стояла и колотила, пока кулак не заболел. Стучала громко, но – громкости, похоже, не хватало. Я была уверена: слышать они меня слышали.

И тут как крапивой обожгло: они ж меня оба в упор не видят. Подошла к одному окну, потом к другому, увы – наглухо забиты изнутри. Даже стекла не были разбиты, как и под кровом открытого крыльца.

Сошла по ступеням с крыльца и обошла дом с восточной стороны. Иголки сыпались наискосок с запада, и на этой стороне дома окна тоже остались целы. Андропов же и тут стекла изнутри фанерой зашил. Первое окно было закрыто сплошь, но когда я дошла до второго, то увидела между двумя пластами фанеры неровный зазор, дюйма в четыре шириной. Если встать на цыпочки, то можно было в эту щель что-то разглядеть.

Я увидела темный коридор и раскрытую дверь в неопрятную ванную комнату. Пластиковые трубы тянулись из ванны в унитаз. Стеклянный стакан стоял на бачке унитаза рядом с кувшином, вмещавшим галлон какой-то жидкости, которая не могла быть водой, а скорее походила на жидкий аммиак или другой какой прозрачный химикат.

Я подтянулась немного на цыпочках, пытаясь увидеть, что было на полу ванной. Ткнулась лбом в стекло. Секунду спустя в щели появились глаза Андропова, выпученные, в кровавых прожилках и дикие от ярости или страха. Черные космы его бровей слишком разрослись. На его носу картошкой мне видны были поры. Брызгая слюной, он выкрикнул что-то гневно-шипящее по-русски и задернул окно черной занавеской.

Я топала по кампусу Университета штата Колорадо в Боулдере, когда увидела парня, сидевшего на дереве футах в сорока от земли: малый в темной ветровке и красном галстуке лежал животом на ветке, перевесившись почти вверх ногами. Я подошла и встала под ним. Обе руки его были вытянуты, глаза широко раскрыты, казалось, он собирался попросить помочь ему спуститься. Я, хоть убейте, сообразить не могла, как он туда забрался.

Стояло утро, в тени ветвистых дубов парка Норлин-Квад было прохладно, но не тешьте себя мыслями, что то было обычное воскресное утро. Мимо меня пробежала, рыдая навзрыд, девчушка в пропитанной кровью футболке. Кто знает, откуда и куда она бежала. Что могло бы стать причиной ее горя. К какому источнику утешения она стремилась и отыщет ли его вообще.

Дорожки блестели от тончайших кристаллических иголок, стекла были выбиты во всех окнах, выходивших на запад, в траве валялись мертвые голуби. Воздух, казалось бы, должен быть напоен ароматами позднего лета: подпаленной травы и голубых елей. Вместо этого воняло реактивным топливом.

Вертолет я не разглядела, пока не забрела в сумрачную аллею между зданиями и не глянула сквозь каменную арку на открытый театр, где студенты ставили Шекспира и тому подобное. Там вертолет теленовостей упал прямо на флагштоки. Развороченная кабина напоминала гнездо из стали, побитого стекла и крови. Вся машина выглядела так, будто ее сбили с земли, вся в дырках, пробоинах и вмятинах. Вот, стало быть, откуда взялся парень на дереве: попробовал спрыгнуть, когда увидел, что вертолет падает. Может, воображал себе, что дуб прервет его полет. Прервал.

Я вышла на Бродвей, который во всю ширь своих четырех полос прямой линией пролегал через часть Боулдера. Выйдя из укрытия улиц, я впервые увидела, насколько все на самом деле плохо. Повсюду, насколько глаз хватало, стояли брошенные автомобили с проваленными вовнутрь ветровыми стеклами, все побитые, с сотнями вмятин и дырок насквозь. Машины съезжали с дороги к обочине. Я видела авто с матерчатым верхом, обратившимся в тряпки, и пикап, въехавший сквозь витрину прямо в вестибюль конторы по продаже недвижимости, чтобы спастись от грозы. Еще кто-то загнал свой «Линкольн Континентал» на остановку автобуса, пропахав прямо под ее длинную плексигласовую крышу, где толпились искавшие защиты от дождя люди. Кровь, забрызгавшая весь плексиглас, осталась, но, по крайней мере, тела уже убрали.

Двумя кварталами ниже по дороге встал рейсовый автобус «Грэйхаунд», весь в дырках, как решето. Открытая дверь была раскурочена, на нижней ступеньке сидел мужик, выставив ноги на дорогу. Костистый глупан-латинос в синей джинсовой рубахе, застегнутой у горла, но все остальное было распахнуто, так что видна была голая грудь. Он прижимал ко рту кулак, будто старался подавить кашель. Мне показалось, что он сам себе мяукает, но то была кошка.

На улице оказалась жуткая худющая лысая кошка, такая вся в морщинах и с ушами, как у летучих мышей. Несчастная тащилась по кругу на одних передних лапах, сама сворачиваясь в медленный маленький кружок и пытаясь устроиться как-то поудобнее. Задние лапы у нее были пробиты иголками, еще одна сидела в горле.

Крупный мужик с лицом, обрамленным длинными сальными прядками волос, плакал почти беззвучно. Беззвучно и горько. Нос у него был не единожды перебит, уголки глаз морщинились следами шрамов. Вид был такой, будто он провел сто боев и проиграл в девяноста из них. Темные волосы и глубокий красноватый оттенок кожи (цвет вроде полированного тика) не слабо выдавали в нем лихого ковбоя.

Я замедлила шаг, склонилась к кошке на дороге. Та дико, беспомощно уставилась на меня своими очень зелеными глазами. Я не поклонница лысой породы кошачьих, только нельзя было не ощутить ужаса от положения бедняжки.