Текст книги "Странная погода"

Автор книги: Джозеф Хиллстром Кинг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 30 страниц)

Обри пьяно прошатался между телами и встал перед надгробием, которое надгробием не было. Он пнул его, раз, другой, с каждым разом все сильнее. Полетели осколки материала облака цвета слоновой кости. Когда этого оказалось мало, Обри опустился на колени и рванул руками. Много времени не понадобилось.

Внутри необычного кубического памятника располагалась огромная плетеная корзина, вполне вместившая бы семью из пяти человек. Она была до краев завалена шелком, раскрашенным под американский флаг. Дерево корзины было до того старым и сухим, что почти совсем выцвело. Шелку досталось не меньше, он истерся и выцвел от времени: синее стало бледнее неба, а белое бледнее облака.

Обри вытянул всю его огромную переливчатую массу. Громадная кипа шелка (Обри вспомнил, что воздухоплаватели называют это оболочкой) уже не была больше связана с корзиной или проржавевшей горелкой, а обдуманно сложена и убрана. Дюжина тонких веревок свешивалась с колец по подолу шелковой оболочки, но они были аккуратно связаны, все вытяжные кольца тщательно собраны в одном месте.

Вынув шелк, Обри увидел, что корзина была сильно повреждена. Дно оторвалось, его с корнями вырвало. Сама корзина, по замыслу, была квадратной, но в одном углу плетенье разошлось, ничто больше не удерживало его в целости. Удар, испытанный ею, был зверским, и Обри был захвачен возникшей в воображении картиной: воздушный шар на большой скорости сильно ударяется об облако и тащится по нему пару сотен ярдов, плетение расходится после череды встрясок.

«Они бросили бы меня», – безнадежно написал толстяк Маршалл, но никто еще ни разу не пробовал отчалить на обломках надуваемого горячим воздухом шара. Если бы кто-то попытался зажечь горелку, оболочку сразу же оторвало бы от того малого, что оставалось от корзины.

Обри щипнул скользкий старый шелк, потер его меж пальцев. Заботливо развернул его, расстилая перед собой. Он помнил, что нужно держать собственное сознание чистым, а голову такой же ясной и пустой, как высокое голубое небо. Почти двадцать две минуты ушло на то, чтобы все разложить, громаднейший простор шелковой оболочки, способной укрыть под собой небольшой одноэтажный домик. В нескольких местах, на складках, шов протерся до ниток. В других ткань была тонка, как грёза наяву, едва виднелась. Наконец он сел, уложив на колени связку шнуров, шнуров, что были намеренно отсоединены от оболочки. Разостланное перед ним, все это до забавного сильно напоминало парашют.

Они бросили бы меня.

Обри слишком устал, чтобы вновь забираться на Джуникорн, но это было неважно. Когда он огляделся, его лошадь уже пропала.

Он дотащился и лег между денди-воздухоплавателем и мертвой женщиной. Мог бы вытянуть из дымки под собой уютное облачное одеяло, но туманы и иней надоели ему смертельно. Вместо этого он натянул на себя шелк оболочки, подоткнув ее под себя со всех сторон и прижав к груди связку шнуров. Пистолет уперся ему в ногу, но не столь болезненно, чтобы стоило расстегивать комбинезон и освобождаться от него.

«Как долго пролежала пуля?» – гадал он.

Глава 19

– Умирать, похоже, то же, что и выполнять тяжелую работу, – сказала Хэрриет на поминках после панихиды. Выглядела она шикарно в белой блузке и приталенном сером жакете. – Когда здоров, думаешь, как бы оно ни было, а нужно продолжать бороться. Выжать всю свою жизнь до последней капли. А тут, блин, рак. Это дерьмо перечеркивает все. Должно быть, такое облегчение, когда это все заканчивается. Как сон.

Они были у Моррисов, пили пиво на заднем крылечке с братьями Джун.

Тот, что побольше, Брэд, прислонился к одной сетке, сияние дня прилегло ему на плечи. Ронни плюхнулся на глубокое садовое кресло, подняв тучу пыли и пыльцы, засверкавшей в луче золотистого света. Хэрриет присела на ручку его кресла.

– В этом нет никакого смысла, – сказал Обри, расположившийся в другом кресле. – Кому-то выпадает прожить полной жизнью, а кому-то нет.

Ронни был уже пьян. Сидя в трех шагах, Обри чуял, как от него несло пивом, им даже пот Ронни провонял.

– Она, не вставая с больничной койки, за день делала больше, чем люди, живущие втрое дольше. – Ронни со значением постучал себя пальцем в висок. – Вот тут делала всякое, где время более гибко. Все, что вы думаете, это все, что вы когда-либо знали о мире. Значит, если ты способен вообразить что-то, это все равно, что ты это прожил. Однажды она мне сказала, что у нее любовная связь со Стингом[85]85
  Британский музыкант, певец и автор песен, лидер группы The Police в 1976–1984 гг. С 1984 г. выступает сольно.


[Закрыть] с тех пор, как ей было пятнадцать лет. Вот тут. – Он еще раз крепко стукнул себя в висок. – Она помнила гостиничные номера. Помнила, как сидела с ним за столиком открытого кафе в Ницце, когда начался дождь. Такой у нее был дар. К двум вещам она была предрасположена: воображению и раку.

По мнению Обри, ассоциация вызывала раздражение. Такого рода мудрость только из пьяной глотки и услышишь. Воображение – это рак сердца. Все те жизни, какие носишь с собой в голове и каких тебе никогда не прожить… они заполняют тебя, пока уж и дышать не в силах. Когда он думал о Хэрриет, идущей по жизни без него, у него возникало ощущение удушья.

– Так как быть с ее списком? – спросила Хэрриет. – Как быть со всем тем, что ей хочется, чтоб я сделала вместо нее? Спрыгнуть с самолета, заняться серфингом на побережье Африки? – Хэрриет опять принималась плакать. Вряд ли даже сама осознавая это. Плакала она легко и красиво. – Как быть с этим перечнем сожалений, что она мне оставила?

Ронни с Брэдом покачали головами. Хэрриет смотрела на них широко раскрытыми глазами в ожидании и надежде, словно бы они вот-вот оповестят о каком-то сногсшибательном наследии, оставленном Джун своей любимой лучшей подруге.

– Это не то, о чем она жалела, что не сделала, – сказал Ронни. – Это то, что ей хочется, чтобы сделала ты, потому что это приносило радость, когда она сама это проделывала. У себя в голове. – Вновь постукивание пальцем по виску. Если от пива у него голову не заломит, то от постукиваний наверняка.

– Что нам предстоит в первую очередь? – спросил Обри.

Хэрриет безучастно глянула на него. Ему в голову пришла неприятная мысль, что она ненадолго забыла, что он здесь.

– Мы прыгаем в ее честь, – ответил Брэд. – Уже записались.

– Мы прыгаем вместе с нею, – поправила его Хэрриет, поглаживая маленькую Джуникорн, которую весь день носила с собой.

– Когда отправляемся? – спросил Обри.

– Ой, Обри, – заговорила Хэрриет. – Ты этого делать не обязан. Ты высоты боишься.

– Я о высоте больше не думаю с тех пор, как успокоительные лекарства принимаю, – сказал он ей. – Слава богу. Не хочу, чтоб слишком уж великий страх помешал мне поучаствовать в самых знаменательных делах вместе с самыми важными людьми в моей жизни.

– Ты уже, – сказала Хэрриет, – много сделал для Джун. Благодаря тебе наш оркестрик стали слушать. Она любое дерьмо от тебя обожала, чтоб ты знал. – Она перегнулась через разделявшее их пространство и слегка ткнула его костяшками пальцев в бедро. – Она об этом мне все время твердила в последние пару месяцев.

– Точно так же она и к тебе относилась. Ты была любимой темой ее разговоров.

Хэрриет отстраненно улыбнулась ему и спросила:

– Что еще вы с Джун обсуждали?

Обри показалось, что она старается направить разговор на что-то, но был не в силах понять, на что.

– Мы, – ответил, – говорили о том, как ей хотелось, чтобы я двигался дальше. Именно это я и хочу проделать. Хочу двинуться прямо к первому, что в ее списке значится.

– Славно, чел, – сказал Ронни. – Мы прыгаем через шесть недель.

Обри задрал подбородок, давая знак, что принял к сведению, хотя от нервного напряжения у него желудок узлом скрутило. Шесть недель – это так скоро. Возможно, волнение отразилось на его лице. Хэрриет следила за ним спокойным, заботливым взглядом… что за черт? Как она оказалась сидящей у Ронни на колене?

Вид ее, практически сидящей на коленях у пьяного в дым Ронни, волновал его, делал необычайно обидчивым.

– Конечно, мы все бы могли отправиться прыгать в небо с самолета в своем воображении, – легко бросил он. – Деньги бы сэкономили.

Лоб Ронни избороздился морщинами:

– И оказались бы полными трусами.

– Мне казалось, ты сам только что сказал, что вообразить что-то все равно, что пережить это.

– Господи, чел, – произнес заплакавший Ронни, – я только что сестру потерял, а ты собираешься херовые споры устраивать?

Глава 20

Когда Обри проснулся почти одиннадцать часов спустя, он понял то, чего не в силах был уразуметь несколько месяцев назад. Джун убеждала его уходить от Хэрриет не потому, что она переживала за него. Джун убеждала его уходить, потому как переживала за Хэрриет, а Хэрриет была слишком любезна (или слишком лишена уверенности – выбирайте сами), чтобы попросить Обри убраться ко всем чертям из ее жизни. К этому она и клонила в день поминок. «Что еще вы с Джун обсуждали?»

В тот вечер в «Хливких Шорьках» Хэрриет и Джун, возможно, мгновения отделяли от того, чтобы прервать свое неудачное выступление на публике, когда он все спутал, потянув одеяло на себя. Он устроил все гораздо серьезнее, чем это должно быть и чем им когда-либо хотелось. Девушки освободили для него место в своих жизнях, но только после того, как он локтями пробился и напластовал собственные желания над их безобидной забавой.

На земле, по сути, не было никого, кроме его матери, кто не смог бы оправиться от его непостижимого исчезновения. Там, внизу, нет жизни, в которой его не хватает, потому что он так и не озаботился тем, чтобы ее создать. В мире внизу он оставил такой же слабый след, как и тень от облака, проплывшего над полем, – эта мысль бесила его, вызывала еще большее желание вернуться туда, вниз.

Он свернул шелк оболочки так же, как и нашел его, пользуясь складками, которые слежались от времени. Занимаясь этим, Обри заметил, что полотнище было подготовлено к тому, чтобы раскрыться шире, чем обычно делает оболочка, хотя все веревки все еще можно было бы свести вместе воедино, до ширины примерно мужской талии.

Обри пошел по волнующейся поверхности облака с толстой кипой шелка под одной мышкой и связкой веревок – под другой. Дыхание его клубилось паром. Его била дрожь, но от холода или от негодования, он не понимал. Его мучал стыд за то, что он так томился по Хэрриет, когда ей он явно не был нужен, ему было стыдно за то, что он отказывался прыгать с самолета, мучил стыд, что он в двадцать четыре года еще так и не начал жить. Он лелеял свой стыд, словно это было его оружие, может быть, куда более стоящее, чем пистолет.

Кровать, ванна и вешалка стояли там, где он их и оставил. Он повесил кипы шелка на вешалку рядом со сбруей парашютиста. Есть ли смысл хранить ее… в это он слишком вдумываться не хотел. Пока еще. Пока у него имелся пистолет. Пистолет этот в последний раз использовался для самоубийства, однако Обри считал, что он делает возможным иной, более приемлемый вид побега. Шелк и веревки, с другой стороны, прекрасно пригодятся впоследствии, если все остальное не получится, а говоря по совести, убивать самого себя – к этому у него сердце не лежало.

Он подхватил с вешалки шлем и надел его на голову (по той теории, что на сражение не отправляются без доспехов) и повернулся к дворцу. Шпили и высившиеся стены уходили высоко в небо, а надо всем высился центральный купол. Раньше он уже пробовал забраться на купол и силой был свержен с него. Ему казалось, что пришло время выяснить, к чему его не подпустили. «Облако» оберегает там что-то, а если ему есть что оберегать… значит, есть и что-то, чему можно угрожать.

Он направился к воротам замка. Что бы он нашел, гадал про себя Обри, если бы забрался на самую верхушку кремового белого шара. Была у него дикая, возможно, слегка истеричная мысль, что там располагался пульт управления, лаз в скрытую кабину. Воображение рисовало ему черное кожаное кресло в крохотной капсуле, напичканной мигающими огоньками, и ярко-красный рычаг с обозначениями ВВЕРХ и ВНИЗ, выбитыми вдоль него. Мысль была до того восхитительно дурацкой, что он, не выдержав, рассмеялся.

Он все еще смеялся про себя, когда дошел до рва вокруг дворца и увидел, что мост убран. Двенадцать футов[86]86
  3,66 метра.


[Закрыть] открытого неба отделяли его от зияющих ворот входа во двор.

Его заперли.

Глава 21

По зеленым складкам земли внизу плавно растекалось золотое сияние первого света. Горы отбрасывали огромные тени на долины. Он высмотрел красный сарай и серебристое зернохранилище, светлую зелень полей прорезали грубые колеи, какие-то желтые бутоны были, наверное, копнами сена.

Его небесная Хэрриет следила за ним с той стороны рва, нервно переминаясь в своем наряде. На ее лице статуи греческой богини лежали тени безнадежности и испуга.

Пульс у него в руке отбивал какой-то дикарский барабанный бой.

– И что ты будешь делать, если я шагну вперед? Дашь мне упасть? Если бы могла сбросить меня, почему уже не сбросила? – спрашивал он ее. – Такое против правил – вот что я думаю.

Уверенности не было, что он и в самом деле так думает. Только облако держало воздухоплавателей даже после их смерти, хранило их пропасть лет, когда могло бы в любое время пролететь над озером Эри и незаметно сбросить их. Что им поймано, то им и хранимо. Когда он осознал, что готов проверить эту гипотезу на деле (что оно ни за что не даст ему уйти своей охотой, даже через смерть), его истерзанные внутренности, казалось, перевернулись.

– Ни единая вещь из всех, что ты мне показала, не была настоящей, то же относится и ко рву, – сказал он.

Закрыл глаза и поднял одну ногу. Легкие перехватило в груди. Мошонка до того вжалась в тело, что ему яички свело от боли.

Обри шагнул вперед.

И рухнул вниз. Глаза его распахнулись, пока он летел головой вперед.

Облако выпустило пенистый язык, когда он бросился вниз, и тот стлался перед ним. На мгновение он окунулся в открытое небо. Но когда шлепнулся на четвереньки, живой туман вскипел под ним и, затвердев, подхватил.

Волнующиеся пары продолжали расстилаться по рву, пока через разрыв не перекинулся узкий выгнутый мост. Обри оглядывался, отыскивая взглядом небесную Хэрриет, но она растаяла. Он чувствовал, как сердце его готово расшибиться, колотясь о грудную клетку.

Обри заставил себя встать, не очень твердо держась на ногах. Решетка из тумана опустилась в арочном проеме. Он пошел прямо на нее, нагнув голову.

Полоски облака натянулись пружинистыми шнурами, плотно уперлись в шаровую поверхность его шлема. Он напрягся, противясь им, сделал маленький шажок вперед, потом другой. Решетка покоробилась и изогнулась, будто сделана была из пряжи, а потом вдруг разом прорвалась, и он полетел во двор лицом вперед.

Поднявшись, направился в большой зал.

Там поджидал гарем: две дюжины гибких девушек с кожей белее белой, стройные, мраморные совершенства – некоторые в развевающихся переливчатых шелках, а некоторые обнаженные. Диваны и кровати были расставлены по свободным местам, и девушки сплетались на них в клубки, извиваясь в объятиях друг друга, друг у друга между ног.

Другие девушки заскользили к нему с закрытыми глазами, их лица выражали неодолимое желание. Невидимая им женщина обхватила его сзади, ее полные груди подушками вжались ему в спину, губы припали к его шее. Небесная Хэрриет уже стояла перед ним на коленях, хватаясь за молнию на его комбинезоне.

Тыльной стороной ладони он оттолкнул, сминая, ее голову. Обри вырвался из рук женщины, державшей его сзади, с такой силой, что у той оторвались кисти, изойдя полосками паров. Он пробирался меж обнаженных тел. Все, кто когда-то помогали ему неумело, ловко и совсем безо всяких чувств справляться с томлениями любви – от его первой преподавательницы игры на виолончели до Дженнифер Лоуренс[87]87
  Дженнифер Шрейдер Лоуренс – известная американская киноактриса, лауреат множества премий, включая «Оскар» и «Золотой глобус» (трижды).


[Закрыть], старались удержать его в своей толпе. Он прорвался сквозь них, оставляя за собой оборванные полотнища жемчужного тумана.

Он взобрался по большой лестнице. В обеденном зале поджидали воины: бочковатые, в два человеческих роста, амбалы из зефира с громадными ватными дубинами, безмерными молотами из облака. Они, в отличие от девушек в зале этажом ниже, сформировались еще не полностью, их пластилиновые руки, вздувавшиеся тремя буграми, больше напоминали рисунки из шутливого анатомического атласа, чем настоящие части человеческого тела.

Обри Гриффин, в последний раз дравшийся на кулаках в девять лет, поприветствовал их. Он тяжело дышал, кровь в нем буйно играла.

Один из воинов взмахнул облачной кувалдой (головка молота была не меньше индейки, откормленной ко Дню благодарения) и ударил Обри в грудь. Тот удивился, до чего это оказалось болезненно: весь торс его содрогнулся от крепкого тычка боли. Однако он ухватил рабочий конец кувалды и не отпускал его. Крутанулся, выворачивая и таща за собой молот.

Эти создания, эти застывшие формы облака, были слабы в сочленениях. Им это было необходимо, иначе они не смогли бы сгибаться и двигаться. Он вырвал кувалду у напавшего, а вместе с нею вырвал и руку. Сделал полный круг, развернувшись на триста шестьдесят градусов, и выпустил молот. Тот врезался в кучу надвигавшихся амбалов, нанеся им двойной урон. Одного развалил пополам, прорезав по талии, и верхняя часть туловища шлепнулась на пол. Кувалда летела по восходящей и снесла башку второму амбалу, наступавшему за первым.

Облачные гладиаторы окружили его, подняв на изготовку кулаки и дубины.

Обри выкрутил лежавшую у его ног руку и для начала маханул ею перед собой, словно косой, так мальчишка пустил бы в ход палку, пробиваясь сквозь заросли сорняков. Он пробивался сквозь них, будто пробирался вперед через доходивший ему до пояса поток патоки.

Гладиаторы отскочили от Обри, опасаясь не столько его кулаков, сколько его бодрой ярости: верхняя губа у него поднялась, обнажив оскал зубов. Облаку недоставало мужества его же собственных убеждений, на самом деле оно ничуть не больше готово было надругаться над ним, чем позволить ему свалиться вниз. Он же сдерживаться в том же духе не собирался. Пробившись к середине зала, он хватал ртом воздух, обливался холодным потом – и остался один.

Он прошел в замок, но в нем не было ничего примечательного. Создав грандиозный вход и пиршественный зал, облако, похоже, исчерпало свои замыслы. Он прошел в еще одну громадную арку и в очередной раз оказался у основания купола.

Вершина была далеко вверху, в сотнях футах над ним. Он ощутил легкий приступ головокружения, всматриваясь в нее, а еще и кое-что похуже… призрак блестящей, как стекло, черной жемчужины завис над краешком его сознания.

Он сделал долгий натужный выдох – и полез.

Глава 22

Команда СТОП ударила с такой силой, едва ли не физической, что голова Обри дернулась назад. Однако, когда мысли вернулись, он уже взобрался на двадцать футов. Моргнул, смахивая с ресниц слезы, протянул руку и запустил ее в отвесную поверхность облака.

Оно опять бабахнуло его, так человек бьет каблуком по раненой осе, чтоб не ползала.

Но карабкаться он не перестал. Только попятился.

«НЕТ!» – взревел он, даром что и звука не проронил. То была мысль, безотчетная и вздорная.

Глаза увлажнились. Гребень слепящего белого шара расплывался и двоился, потом вновь сливался воедино. Он по-прежнему взбирался вверх, футов на семьдесят-восемьдесят.

То, что насылало эти телепатические удары, казалось, колебалось. Может, не привыкло, чтоб на него орали. Обри одолел еще сорок футов и добрался до места, где склон, по всей видимости, достаточно закруглился, чтоб можно было попробовать встать. Он уже поднимался на трясущихся ногах, когда черная жемчужина, ударив исподтишка, вновь поразила его. Он зашатался, теряя равновесие, одна нога заскользила, убегая вперед. Упади он навзничь, так и пролетел бы обратно все сто двадцать футов до основания, но он сумел, извернувшись, плюхнуться на живот, да так крепко, что весь воздух из легких вышиб. Раскинув руки-ноги буквой Х, плотно вжался в изогнутую поверхность облака.

– Ах ты, сучка, – вырвалось у Обри, и он заставил себя подняться на колени, а потом и снова на ноги.

Он держался. Жесткий ветер рвал ему легкие при каждом ухающем вздохе. Постепенно до него дошло (опять!) возбуждающее жужжание, которое как слышалось, так и ощущалось прямо у него под ногами. Как будто он стоял на стальной платформе при приближении поезда. Бренчание усиливалось по мере того, как он поднимался, пока не обратилось в басовитое механическое гудение, вызвавшее в памяти одну резонирующую ноту в начале «Мне хорошо» в исполнении «Битлз».

Обри перестал шагать, когда до верхушки купола оставалось пятьдесят шагов, и покачнулся. Голову ломило. В ушах тоже.

Впервые он заметил, что стоит на чем-то, что не было облаком. Одного цвета с облаком (с оттенком тусклого олова), но тверже всего, что ему доводилось трогать до сих пор, оно находилось прямо там, укрытое ковром тумана, толщиной и до дюйма не дотягивавшего.

Он опустился на колени и развеял дымку. Здесь ей, казалось, недоставало воли или густоты, чтобы твердеть. Под дымкой показался изгиб, возможно, самой большой в мире жемчужины, размером с десятиэтажный небоскреб. Она не была черной, а куда больше напоминала полированную сферу льда. С той разницей, что лед холодный, а это было теплым и гудело, как силовой трансформатор.

И еще кое-что. Он видел там что-то. Какую-то неясную фигуру. Похоже было на угря, вмерзшего в не-лед.

Обри пополз, сметая дыханием облако по пути. Здесь пелена ему не сопротивлялась. Он высвободил что-то вроде золотой проволочки, тоненькой, как волосок, пролегавшей снаружи подернутого дымкой стекла. Еще через дюжину шагов он обнаружил еще одну золотую нить. Вскоре нашел и третью, четвертую. Все золотые проволочки тянулись до самой верхушки купола, где переплетались в хрупкое гнездышко.

Рука его, проходя над одной из проволок, ощутила холодное дыхание на ладони. Обри приостановился, нагнулся пониже и обнаружил линии, проколотые тысячами перфораций, испускающих клочки белого инея.

Все невозможное вещество облака начинается здесь, подумал он. Жемчужина носила облачение из золотых нитей, которое производило облако как форму маскировки, выдавливая дымку, что была легче воздуха, зато прочна, как человеческая кожа. Это не было техникой, это было волшебством.

За этой мыслью тут же последовала и другая. Никто ему больше не препятствовал. Он не чувствовал физического воздействия со стороны черной стекловидной булавы с тех пор, как нашел первую золотую нить.

«Я внутри системы его обороны, – подумал он, не зная, насколько в том можно было быть уверенным. – Здесь ему нельзя сражаться со мной. И спрятаться ему тоже негде».

Он глянул еще раз сквозь золотую паутинку внутри не-льда и заметил еще одного вмерзшего угря, толстого, как мужское бедро. Он пошел за ним вверх, взглянуть, куда это его заведет, по дороге разметая в стороны тонкий туман.

Наконец он оказался на самой верхотуре. Сложив губы трубочкой, выдохнул паутинчатый клуб и наконец-то увидел то, что слышал в последние пятнадцать минут. Купол был увенчан чем-то похожим на перевернутое блюдо из прекрасной золотой фольги. Тысяча сияющих лучей расходились по нему, как спицы от ступицы колеса. Блюдо издавало постоянный электрический гул, который Обри ощущал тонкими волосками на руках, поверхностью кожи, пломбами в своих зубах.

Обри стоял, отирая лоб рукой. Взгляд его переместился, устремившись под золотой кубок, внутрь огромного не-стеклянного шара. Не сразу удалось понять, во что он всматривался, а когда все встало по местам, его охватило почти неодолимое головокружение.

Это было лицо. Серая гладкая сфера, а внутри – голова, – больше, чем голова кашалота. Обри увидел единственный закрытый глаз, повернутый к нему. Глаз диаметром с хорошую ванну. Ниже повисла борода из щупалец (тех самых угрей, что он видел), каждый из этих жилистых придатков был толще пожарного шланга. Трудно было определить, какого цвета могло быть это существо. Все внутри сферы принимало зеленовато-серый оттенок, как у застарелой, замерзшей сопли.

В одном месте он опять опустился на колени. Золотое блюдо поверх жемчужины гудело непрерывно. Он подумал, что существо внутри не-льда либо мертво, либо в состоянии комы, очень близком к смерти, а вот скрытая в нем техника живет и здравствует.

Краем глаза Обри заметил движение и повернул голову. Небесная Хэрриет поджидала в нескольких ярдах, нервно переплетая руки. Ее бледный наряд, идеальный для свадьбы, подметал стального цвета не-лед внизу.

Обри указал на лицо в сфере.

– Что это? Это ты там? – обратился он с ней. – Это ты настоящая?

Уверенности, что она понимала, не было, и ему опять пришло на ум неграмотное перелистывание журнала, полного картинок. Но тут она покачала головой и обхватила себя руками.

Нет. Нет, он так не думал. Подумал вновь (в надежде быть, возможно, точнее), что чем бы ни было существо там, внизу, оно мертво. Она же (облако) скорее… что? Служба безопасности? Любимица?

Он немного подался вперед и положил руку на морщинистое перевернутое блюдо из золотой фольги.

С тем же успехом можно было сунуть палец в электрическую розетку, разряд был такой сильный, что у него зубы клацнули, сомкнувшись, и на мгновение все видимое было словно стерто заревом серебристого света, будто дюжина фотовспышек разом сверкнули ему в лицо. Только сотрясло его не электричество, а разряд одиночества в пять тысяч вольт, ощущение потребности до того острое, что способно убить.

Обри отдернул руку. Когда он проморгался после слепящего отблеска всех этих вспыхнувших ламп, его облачная Хэрриет смотрела на него с выражением, похожим на страх.

Левую руку Обри прижимал к груди. Ее будто иголками-булавками покалывало.

– Прошу извинить, – сказал он. – Мне так жаль тебя. Только нельзя тебе держать меня здесь. Ты меня убиваешь. Мне жаль, что ты одинока, но тебе придется отпустить меня. Мы… я… я не хочу больше быть с тобой.

Она взирала на него с полнейшим непониманием.

Его это не удивляло. Он чувствовал лишь что-то вроде усталого разочарования. Разумная и глубоко чувствующая форма жизни, сотворенная из тумана, явилась в этот мир, кто знает, сколько лет назад с единственной целью… скрывать и защищать голову в шаре. Чудовищное, молчаливое существо, что, возможно, даже не пережило путешествия.

Облако-сознание жило по одному закону: уберечь свой груз от обнаружения. Никакого движения вниз. И никакого позволения освободиться кому бы то ни было, кто мог бы угрожать тому существу внутри сферы, – отрубленной голове размером с дом. Живой туман держал воздухоплавателей (и, несомненно, пытался ублажать их), чтобы не оставаться в одиночестве. Он и к нему льнул по той же самой причине. Облако не понимало, что это временное облегчение его мучительного, бесконечного одиночества неизбежно приведет к тому, что расплачиваться за него придется Обри – единственной жизнью, что у него имелась.

Наверное, оно по-настоящему не понимает смерти. Может, считает, что прилетевшие на воздушном шаре все еще там, с ним, но только ведут себя очень спокойно и тихо, очень похоже на существо в сфере. Сколько вообще знает живое облако? Что оно может знать? У головы внутри сферы, несомненно, есть мозг размером с гараж на две машины. А вот думающий, чувствующий туман… это же всего лишь какая-то схема, запрятанная внутри небольшого золотого блюда. Обри понимал, что разум облака, содержащийся внутри небольшого золотого венца, давно ощущал свое одиночество.

– Я должен спуститься, – сказал он. – Я хочу, чтобы ты спустила меня где-нибудь. Высади меня на вершину горы, и я обещаю никогда никому не рассказывать обо всем этом. Можешь мне верить. Ты можешь заглянуть в мои мысли и убедиться, что я говорю это искренне.

Она покачала головой – очень печально, очень серьезно.

– Ты не понимаешь. Я не прошу. Это не просьба. Это предложение, – убеждал он. – Прошу. Спусти меня, и я не воспользуюсь этим.

И он извлек из кармана пистолет.