Текст книги "Странная погода"

Автор книги: Джозеф Хиллстром Кинг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 30 страниц)

– Бедненькая, – произнесла я.

– Котяра мой, – сказал мне крупный мужик.

– О господи. Как жалко-то его. Как зовут?

– Розуэлл, – выкашлял мужик. – Все утро его обыскался. Кликал его. А он под автобусом был. Жалею наполовину, что ваще сыскал его. И кот рад вас видеть, как бы больно ему ни было.

– Не клевещите на себя, – сказал я. – Вам подарили возможность попрощаться. Большинству же такого не досталось: сказать последнее «прости» своим любимым.

Мужик глянул сердито:

– Какое-то у вас перевернутое, мать его, представление о дарах.

– Мне такого рода язык не по нраву, – сказала я, – но вам я сделаю скидку – вы расстроены. Как вас зовут?

– Марк ДеСпот.

– Это не настоящее имя.

– Это мое бойцовское имя, – буркнул он и слегка распахнул рубашку, показывая выписанную черным готическую «Х» на груди и животе и крестик прямо над грудиной. – Я профессиональный боец СБИ. Сейчас у меня 5 и 7[101]101
  Смешанные боевые искусства, смешанные единоборства, которые чаще ошибочно называют «боями без правил». У этого бойца 12 боев, 5 из которых он выиграл.


[Закрыть], зато в последних четырех схватках я остался непобежденным. А ты кто?

– Я Ханисакл Спек.

– А это что за имя?

– Оно было бы моим бойцовским именем.

Какое-то время он смотрел на меня недоуменно, все еще держа кулак у рта. Потом страдание одолело его, и плечи его сотряслись от рыданий, изо рта полетела слюна, из носа потекло. Когда кинозвезды горюют в трагическом третьем акте любовной истории, у них всегда получается выглядеть куда более красиво, чем бывает на самом деле.

Розуэлл переводил взгляд с Марка на меня и слабенько, дрожаще мяукал. Его и самого дрожь била. Я провела рукой по его гладкому кожистому боку. Вы в жизни не видели существа, просившего унять ему боль откровеннее этого кота.

– Даже не знаю, что с ним делать, – сокрушался Марк.

– Осталось лишь одно, что вы сможете сделать для него.

– Не могу! – выкрикнул он и опять разразился рыданиями. – Это не выход. Мы десять лет друзьями были.

– Десять лет – хороший срок жизни для кошки.

– Он был со мной всюду, от Тукумкари до Спокана. Он был у меня, когда ничего другого не было, кроме рубахи на мне. Мне просто не сделать этого.

– Точно. Вы, верняк, этого не сможете, – сказала я. – Приласкайте его. Он ищет утешения.

Он протянул большую шишковатую лапищу и погладил Розуэлла по головке нежно, как отец гладит личико новорожденного. Розуэлл сощурился и вжался черепом в ладонь Марка, издавая при этом тихое изумительное мурлыкание. Он тянулся из липкой лужицы крови, зато в бок ему светило яркое солнце, а на челе лежала рука хозяина.

– Эх, Розуэлл, – выговорил Марк. – Ни у одного мужика не было друга лучше.

Он повел ладонь обратно к кошачьему рту, содрогаясь от новых слез, и закрыл глаза. Я решила, что время пришло ничуть не хуже другого. Подалась вперед, взяла одной рукой голову Розуэлла, другой – его шею и резко и сильно крутанула, как привыкла делать когда-то с курицами на старой ферме отца.

Марк ДеСпот распахнул глаза. Оцепенел, одеревенел от шока.

– Ты что сделала?! – спросил, будто и не знал.

– Кончено, – сказала я. – Он страдал.

– Нет! – заорал боец, но, по-моему, не на меня он заорал и не из-за того, что я сделала. Заорал он на Бога, забравшего его кота. Заорал на собственную разнесчастную душу. – От дерьмо! От дерьмо, Розуэлл.

Он сполз с нижней ступеньки автобуса, встав на колени. Розуэлл свернулся на боку в красном пятне крови. Марк ДеСпот взял обеими руками его обмякшее тельце, притягивал к себе, поднимал, обнимал.

Я коснулась руки ДеСпота, и он локтем оттолкнул мою руку.

– Угребывай от меня подальше, – заорал. – Я не просил тебя этого делать! Ты никакого права не имела!

– Мне жаль. Только так было лучше всего. У кота была агония.

– Да кто тебя просил-то? Я тебя просил?

– Розуэлла было ничем не спасти.

– Если ты, кобла грязная, не уберешься, то и тебя спасти будет нечем.

Я на такое ничуть не обиделась. Человеку больно. Всему миру больно.

Сунула руку в рюкзак и протянула Марку ДеСпоту бутылку воды. Он на нее и не посмотрел, он и на меня не смотрел, так что я поставила воду на ступеньку рядом с ним. Вблизи разглядела, что он моложе, чем мне поначалу казалось. Вполне мог не старше меня быть. Я сочувствовала ему, не обращая внимания на его неприятную грубость и ребячливость. Я тоже одна-одинешенька осталась на всем белом свете.

Поднялась и пошла дальше, но, когда прошла три квартала и оглянулась, то обнаружила, что Марк ДеСпот следует за мной. Пошатывался, будто пьяный, в сотне шагов позади, а когда заметил, что я смотрю на него, быстро свернул в сторону и сделал вид, будто разглядывает что-то сквозь разбитую витрину в темном зале магазина уцененной электроники. Достал откуда-то ковбойскую соломенную шляпу, и с этой шляпой на голове да с красной косынкой вокруг горла он еще больше прежнего был похож на юного удальца-ковбоя.

Вид его, идущего по моему следу, нервировал. За время нашего краткого знакомства он произвел на меня впечатление того типа личности, кто является жертвой своих собственных эмоций, импульсивным и незрелым. Теперь мне взбрело в голову, что, возможно, у него сложилось мнение обо мне как о склонной к садизму живодерке и что он пустился в путь, чтобы выразить свое недовольство крепко сжатым кулаком. Или, может быть, желая улучшить свой бойцовский счет до шести побед, изгнав и задав трепку одинокой лесбиянке, имевшей несчастье походить на киношных «крутых пареньков».

Впрочем, я шла дальше и еще через квартал смогла перевести дух. Если малый надеялся навалиться на меня, то он упустил свой шанс. По мере того как Бродвей спускался к югу и влился в Нижнюю Чаутокву, он становился все многолюднее. Я услышала шумное громыхание, и большой мусоровоз с цепями на скатах повернул передо мной на улицу. Блестящие иголки кристаллов трещали у него под колесами. Большой глупан в грязном желтом комбинезоне и резиновых перчатках по локоть ехал на задке грузовика. У него за спиной в кузове в три ряда лежали трупы.

Мусоровоз объезжал брошенные легковушки и, когда не хватало места на объезд, пер напролом, сметая авторухлядь со своего пути. Он присоединился к целому каравану мусоровозов. Они выстроились в колонну для поворота на футбольное поле позади большой средней школы.

Казалось, там в оцепенении бродило пол-Боулдера: стайки ребятишек с чумазыми лицами, пожилые леди в домашних халатах. Подобравшись поближе, я увидела мертвых, лежавших рядами вдоль линий разметки футбольного поля от ворот до ворот. Грузовики забирали мертвецов, а родственники отправлялись за ними вслед убедиться, что с останками их близких обойдутся надлежащим образом.

Вы бы подумали, что все они рыдают, что все поле сплошь греческий хор оплакиваний и причитаний, только люди вели себя совсем не так. Мы, обитатели Среднего Запада, не шумим попусту. Это кажется неучтивым. Мне представляется, все эти люди слишком не выспались и были чересчур потрясены, чтобы еще и на слова тратиться. Может, показалось бы грубостью раздирать на себе одежду и рвать волосы при таком множестве убитых горем людей вокруг.

В конце поля поставили раскладные столики, за одним хозяйничала команда фирмы «Стэплз», за вторым шайка юнцов из «Макдоналдса». Отряд «Макдоналдса» был вооружен несколькими жаровнями на древесном угле. Сквозь дизельную вонь грузовиков до меня долетал бодрящий маслянистый запах маффин-пышек и бургеров.

К столикам пристроилась очередь человек в двадцать. Не знаю, почему я в нее встала. Может, вызывающий голод запах подействовал, или, может, подумала, что смогу присмотреть тут местечко для Йоланды и ее матери. Может, просто надеялась, что Марк ДеСпот утратит ко мне интерес и перестанет меня преследовать, когда я буду в окружении большой толпы народа. Он все еще был там, делая вид, что не смотрит на меня, но вертелся неподалеку.

Дождавшись своей очереди, подошла к столику, стоявшая за ним высокая нескладная девица в большущих очках и красной блузке «Стэплз» спросила:

– Вы ищете кого-нибудь или кого-то привезли? – Перед ней стояли новенькие папки для документов и целый мешок всяких бирок.

– Пока ни то ни другое. А какова процедура?

– «Стэплз» пометит биркой ваших близких и задокументирует их местонахождение на поле для последующих обращений. Если у вас есть карточка постоянного покупателя «Стэплз», мы даже сообщим вам по электронной почте всю информацию о похоронах. Все это бесплатно, мы просто демонстрируем свою приверженность восстановлению района Большого Боулдера объединенными усилиями местных волонтеров и фирмы «Стэплз» с ее превосходной продукцией и услугами. – Слова эти она выговорила заученно-монотонно, словно в забытьи.

– Возможно, мне понадобится привезти сюда свою подругу и ее мать. Я еще не знаю. Тащить-то далековато было бы.

– Мы организуем и подвоз, только это может занять дня три-четыре.

– А к тому времени место-то на этом поле вообще останется? – спросила я.

Девица кивнула:

– Да, непременно. Первая волна похорон у нас в час дня. Пройдут панихиды шести различных вероисповеданий, а ресторанная сеть «Сизлер» обеспечит питание. – Она указала на другие грузовики, стоявшие в воротах и наполненные грязью и камнями. – После того, как мы их всех укроем, боюсь, необходимо будет погребать следующую партию поверх них. Надеемся, сумеем управиться по трое на участок.

– Я подумаю, – сказала я. Она кивнула, а потом стоявший рядом с нею подросток спросил, мне большую пышку-фри или яичный маффин, добавив, что «Макдоналдс» желает выразить свою скорбь от моей утраты. Это был конец света, но и на пути в небытие всегда отыщется забегаловка, чтобы перекусить.

Верняк, то было благом для них всех, заниматься тем, чем они занимались, помогать людям отправлять на вечный покой своих близких, устраивать так, чтоб все наверняка были накормлены. Когда с небес сыплется дождь из иголок, весьма быстро познаешь, что́ из культуры держится крепче всего. Одно американцы делают здорово – устраивают конвейерные линии. И двадцати четырех часов не прошло, как несколько тысяч человек были искрошены в куски падающими иглами, а мы уже хороним своих мертвых со всей эффективностью паковки еды навынос с игрушками.

Я выбралась оттуда, набросившись на пышки. Вы, может, подумаете, что невозможно сохранить аппетит, прошагав мимо ковра из мертвых тел в сотню ярдов длиной, однако довольно быстро передний план становится задником. Любой бесконечно повторяемый узор в конечном счете обратится в обои, будь то цветочки или трупы.

Покончив с пышками, я слизала весь вкусный жир со своих пальцев и ополовинила бутылку воды, торопясь смыть привкус соли во рту. К тому времени я уже порой краем глаза замечала легкие искорки и вспышки света, возможно, это солнце играло в валявшихся повсюду иголках, или, может, просто от головокружения. Не было похоже на то, что я достаточно много прошагала, чтобы впасть в обморочное состояние, зато у меня была долгая, беспокойная ночь.

Я недалеко ушла, когда опять заметила Марка ДеСпота, державшегося примерно в квартале от меня. Он упорно смотрел в сторону и вел себя так, будто его и впрямь интересовало футбольное поле, только я-то понимала: он все еще идет по мою душу. На углу я вильнула в сторону, к кафе, словно бы мне, может, латте захотелось, чтобы пышки запить. Дверь, разумеется, была на замке: любая дура сообразила б, что кафешка не работает, – но я налегала на ручку, будто ждала чего-то другого. Я пялилась в затемненное стекло, будто за ним было на кого пялиться. Вообще-то свет не горел, а на двери была приклеена бумажка: «ЗАКРЫТО ПО СЛУЧАЮ КОНЦА РОДА ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО». Однако я воздела большие пальцы и кивнула, будто кто-то посоветовал мне воспользоваться боковым входом.

Скользнула за угол дома и со всех ног припустила, насколько мои говнодавы позволяли. По другую сторону кафешки был приличный кусок парковки с тысячью кристаллических иголок, сверкающих и излучающих сияние. Так и казалось, будто перед продуктовым супермаркетом свалили все сокровища Аладдина.

Я пробежала с половину парковки, потом присела на корточки за чьей-то «Киа» виноградного цвета. Я следила за кафешкой в зазор между шасси и асфальтом. И, верняк, вскоре из-за угла вышел Марк ДеСпот, поглядывая туда-сюда: за мной охотился. Потом он глянул через плечо, будто бы кто-то следовал за ним. С минуту поколебавшись, он развернулся и пошел обратно туда, откуда вышел.

Я сидела и вела счет: раз Миссисипи, два Миссисипи, – пока до ста не дошла. Встала и пошла хрустеть по стоянке до Бэйзлайн-роуд и дальше до въезда на автотрассы.

Я полагала, что въезд перегорожен, но въезд был полностью свободен, если не считать маленькой легковушки, которая отчего-то загорелась и выгорела до самой рамы. Выйдя на трассу, я с первого взгляда поняла, что ничто не помешает мне дойти до самого Денвера, если следовать прерывистой желтой линии разметки. Когда выпал дождь, было десять утра солнечного августовского понедельника. На трассе машины мчали под семьдесят[102]102
  То есть на скорости около 70 миль (или 113 км) в час.


[Закрыть], когда разразилась гроза. Должно быть, это было похоже на езду сквозь заградительный зенитный огонь. Я видела черный «Корвет», ободранный дочиста, всю крышу смяло назад, красные кожаные сиденья внутри сложились в гамбургер. Взглянув еще раз, я увидела, что кожа вовсе не была красной. Сиденья были белыми, в красный их окрасило то, что случилось с людьми, сидевшими на них.

Вдоль заставы, где взималась плата за проезд по трассе, бродили и другие люди, искавшие, что бы поиметь с обломков. Одна средних лет дама тянула магазинную тележку. Я видела, как она остановилась возле «Мерседеса» и прошуровала бардачок. Даме было лет сорок, ее седеющие волосы покрывал розовый цветастый платочек – на вид опрятная дама, воплощенная мамаша из родительского комитета. Она рылась в чьем-то окровавленном кошельке, нашла несколько купюр, серебряный браслет и диск «Пятидесяти оттенков свободы», который бросила в свою тележку, прежде чем отправиться дальше.

В миле от того места я тайком следила за группой мужчин в оранжевых комбинезонах, занятых каким-то делом. Было далеко, и не видно, чем именно.

Что сказать, утро было приятным для прогулки, если не утруждать себя раздумьями обо всех мертвяках, измельченных на кусочки в своих машинах. У меня в телефоне осталось 25 % зарядки, однако я до того жаждала услышать голос другого человека, что вставила себе наушники, чтоб какие-нибудь новости поймать.

Поэтому я и не слышала, как они подобрались ко мне – товарищи-сектанты. Потому они меня и схватили.

В новостях я услышала о предварительных свидетельствах того, что террористы, устроившие дождь из иголок, возможно, действовали из района в окрестностях Черного моря. Базировавшаяся в том регионе компания ранее демонстрировала реагент, способный быстро произвести синтетический фульгурит в лабораторных условиях. Президент ринулся в «Твиттер», грозя «БИБЛЕЙСКИМ ОТВЕТОМ!» и «СВЯЩЕННОЙ ВОЙНОЙ», и поклялся, что исламисты вот-вот на себе почувствуют, что значит «КОЛЬ ХЛЯБИ РАЗВЕРЗНУТСЯ, ТАК ГРАДОМ ПОБЬЕТ!!!». Он заявил, что мы оросим их своим собственным дождиком – вполне скоро, только будет он из осколочных авиабомб, а не из горстки жалких бабских кристаллических иголок.

Затем рассказали про яростный ливень из иголок в Пуэбло, который изрешетил хранилища природного газа и вызвал взрыв до того чудовищный, что его зарегистрировали как землетрясение в Колорадо-Спрингс. Говорили о пламени, поглотившем половину города, а пожарные машины не могли приблизиться, чтобы сразиться с огнем, из-за того, что все дороги оказались утыканы иголками. Метеоролог заявил, что кристаллические острия в Пуэбло были больше тех, что выпали в Денвере, а некоторые остроконечники были с его большой палец. Инженер-химик только собирался пуститься в объяснения, что это означает, только я их не услышала, потому что в этот момент кто-то долбанул меня по башке.

Я рухнула так быстро, что и не помню, как о землю ударилась. Меня не вырубили. Больше походило на то, как в доме мигает электричество. Произошло небольшое умственное помрачение, и, когда голова прояснилась, я уже была на четырех конечностях и звезды стояли в глазах. Это не оборот речи, я имею в виду – буквально. Я смотрела вниз на медный диск размером с блюдце с вытравленными на нем созвездиями, один край которого золотила моя кровь.

Детки кометы подходили со стороны заставы, быстро пробираясь в своих балахонах из фольги в стоявшей по пояс белесой траве. То была та самая троица, что паковала м-ра Уолдмэна. Малый, напоминавший Христа, запустил своей астролябией мне в голову. Двое других, сняв с шей свои астролябии, на весь мах руки раскручивали их над головами. Раскрученные золотые медальоны гудели, как пара диджериду[103]103
  Диджериду́ (оригинальное название «yidaki», «йидаки») – музыкальный духовой инструмент аборигенов Австралии. Уникальность диджериду состоит в том, что обычно он звучит на одной ноте (гудение).


[Закрыть].

При падении я порезала руки и колени. Дорога была устлана сверкающими жалами. Я тронула голову возле макушки – и перед глазами полыхнуло синим цветом. Почувствовала, как глубоко во мне пульсирует боль, будто мне железнодорожный костыль в мозг забили. Когда вновь вернулось зрение, то на правой руке мне виделось десять пальцев вместо пяти – и все мокрые от крови. Один наушник по-прежнему торчал у меня в ухе, и я слышала, как кто-то вещал новости каким-то странным, как под водой, низким голосом:

– Вы пэаросто нье пэааверииите, что ньеебо способнэа упаасть на вэааас, но преадстаавьте чэтооо? Оно пэадааает сейччччч…

Я не могла сообразить, зачем они затеяли драку со мной, и вовсе не желала приставать к ним с расспросами. Сгребла себя в кучу и попыталась бежать, только я была как пьяная, да и от удара по голове меня мотало. Шатнулась туда, шатнулась сюда, а потом еще один кометный клоун засадил мне своей астролябией в поясницу. Все равно как ножом пырнули. Колени подогнулись, и я опять упала. Сначала лицом ударилась и весь подбородок себе истыкала фульгуритовыми булавками. По счастью, к тому времени я доковыляла до края дороги, а потому шлепнулась в густую траву, вместо твердого асфальта, и скатилась на несколько шагов вниз по насыпи.

Чувствовала себя, как в моем представлении должна чувствовать себя гусеница, когда она укрывается в пушистый саван своего кокона. Я слышала, я немного видела (хотя все было как в густом тумане и не в фокусе) – но не чувствовала частей тела, они будто онемели и лишились костей. Все мысли из меня выбило. Я даже того, что можно назвать болью, не ощущала. Мне чувств недоставало, чтобы чувствовать боль.

Молодцы окружили меня толпой. Я видела и то, что было за их спинами. Свара привлекала внимание мамаши из родительского комитета, толкавшей свою магазинную тележку. Она крутила головой, высматривая, что происходит, выражение лица выдавало ее нервозность, но и возбуждение тоже.

Толстяк заметил, что она любопытствует, и прошипел:

– От блин, от дерьмо, не надо было устраивать это прямо здесь, Шон, где люди могут увидеть…

– Заткнись, Пэт[104]104
  Pat по-английски еще и лепешка.


[Закрыть], – прикрикнул похожий на Христа. Верняк, толстяка Лепёхой прозвали. В жизни своей ни одного Пэта не видела, больше похожего на лепёху.

Шон (Христос в балахоне из фольги) поднял взгляд с насыпи на мамашу из родительского комитета.

– Это для ее же блага, – сказал он. – Она сумасшедшая. Мы забираем ее домой приглядывать за ней. Верно, Рэнди?[105]105
  Тоже «говорящее имя», по-английски – Вертихвост.


[Закрыть]

Черный молодец с «пегой кожей» усиленно закивал:

– Она такой становится, когда лекарства не принимает. Думает, все за ней гонятся!

– Вообразить не могу, откуда у нее такое представление, – проговорила мамаша.

– Не хотите себе ее айфон? – зло рубанул Рэнди. Голос у него был тревожный, недовольный. Он поднял из грязи мой телефон, отер его и протянул ей. – Он новый.

– Седьмой?

– Седьмой с плюсом! Берите. Просто нам никаких неприятностей не нужно.

– Это точно, – подтвердил Шон. – Мы делаем то, что для нее лучше… и для нас. Точно так же, как вы делаете то, что для вас лучше… пусть даже полиция и может расценить это по-иному. Какой-нибудь коп может подумать, что вы мародерствуете, когда на самом деле вы просто выживаете, ведь так?

Мамаша насторожилась, насупилась.

– Люди, у кого я беру, жаловаться не станут.

– Точно, не станут. И эта девчонка умственно немощна и истерична, она нуждается, чтоб семья за ней присматривала. Однако некоторые могут сказать, будто мы совершаем надругательство, таким образом затаскивая ее обратно домой. Проще всего заниматься своими делами, вы так не думаете?

Какое-то время мамаша не отвечала, но и с телефона в руке Рэнди глаз не сводила.

– Мне всегда хотелось попробовать аппарат побольше. Только я спорить готова, что вам его не разблокировать.

– Спорим, что сможем. Этот аппарат блокируется отпечатком пальца, – сказа Шон.

Он кивнул Рэнди, тот наклонился, схватил меня за руку и прижал к сенсору мой большой палец. Послышался щелчок: телефон разблокировался.

Рэнди бросил его мамаше, та поймала его обеими руками. Нервным, прерывистым голосом Рэнди дал совет:

– Вам нужно защиту переустановить, прямо сразу, пока он обратно себя не заблокирует.

– Приятного пользования, – сказал Шон. – Думайте не как все… мы так и делаем!

– Это мне понятно. – Мамаша засмеялась. – Позаботьтесь о бедняжке. – И, развернувшись, она отчалила, играясь с моим телефоном.

У меня все внутри перевернулось от мысли, что я потеряла его. В нем хранились все эсэмэски от Йоланды. Бывало, она присылала фотографии неба, огромных голубых небес Запада с маленькими клубочками белых облачков и писала: «Облачко посредине – мой домашний единорог». Или: «То облачко над горами – это ты, прячущаяся под простыней». Раз она прислала мне фото горного озерца, облако отражалось в нем, как в зеркале шириной в милю, и отстукала: «хочу держать тебя, как вода держит небо».

Видеть, как эта баба уходит с моим телефоном, было куда больнее, чем иметь на плечах голову, пробитую астролябией. Было похоже на то, как еще раз всю Йоланду обернуть в саван.

Рэнди, Пэт и Шон смотрели, как она уходит, пугаными, жульническими глазами. Вы в жизни не видели шайки более чокнутых проныр. Я собралась шевельнуться (подняться на четыре точки), и сама мысль о таком усилии исторгла из меня нечто среднее между рыданием и стоном. Это вернуло их внимание ко мне. Опять они окружили меня.

– Знаете, что было бы лучше всего, парни? Парни? – заговорил Пэт. Он был из тех пухлых, задыхающихся мальчиков, которые всегда говорят то, что никто не слушает. – Парни? По-моему, легче всего было прибить эту суку. Можем вбить ей иголку в макушку. Никто никогда не узнает, что она не под дождем сдохла.

– «Искатели» бы вызнали, – сказал Шон. – «Искатели» бы разглядели убийцу у тебя в мозгу и довели бы объем твоей энергии до полного падения и растворения во всех других, кто не готов.

Или нечто в этом духе. Я никогда не стремилась понимать ни их птичий язык, ни их чокнутые идеи. По-моему, «Искатели» – это нечто вроде высшего разума? А душа твоя, полагаю, – это твой объем энергии? Трудно поверить, что кто-то мог впихнуть себе в мозги рассказанную Старшим Бентом третьесортную историю из комиксов про всяческие межгалактические глупости, однако если содрать балахоны из фольги, то под ними окажется верование, не слишком-то отличающееся от большинства других организованных религий. Все они об одном: приготовлении к оставлению мира сего ради чего-то лучшего, – однако только если ты член клана, следуешь его неукоснительным правилам и никогда не забываешь о своем месте под властью любого чудика, избравшего себя папой, главным имамом или космическим пророком.

– Нам не об одних «Искателях» приходится волноваться, – заявил Рэнди и утер ладонью под носом, хлюпнув. – Она оттащила Йоланду и мать Йоланды в дом на той стороне улицы. Знаете, где мальчишка-вампир живет.

– Ну да, дом Блейков, – кивнул Шон. – Чего о них-то волноваться?

– Ну, думаешь, эта женщина не удивится, если больше никогда не получит весточки от Ханисакл? Спорим, она ждет ее подтверждений.

– Если Урсула Блейк и ее маленький гаденыш окажутся проблемой, тогда мы с ними поступим так же, как поступим с нею, – сказал Шон. – Вряд ли нам надо волноваться из-за того, что нас заметут. Человечество вымрет еще до конца года. Нет в мире такой тюрьмы, которая удержала бы нас, ребята. У нас есть туннель для бегства, который тянется до самого седьмого измерения!

Забавно: миру всегда удается вдохнуть в тебя уверенность, даже когда на все сто уверен, что свободен и не попался ему на крючок. После того как я обернула Йоланду и попрощалась с ней, меня, казалось, отключили от эмоциональной сети, которая держит многих в тонусе – день вкл., день выкл. Я была похожа на какую-то электросхему, которую вытолкнуло из большой славно жужжащей машины человеческого общества. Я ни у кого не служила, я ничего не решала, не могла я взять на себя никаких полезных обязанностей. Без Йоланды я была никому не нужной железякой.

Потом Шон заговорил, как разделаться с Урсулой и Темплтоном (с теми, кто приютил меня в своем доме, когда я была в шоке, накормил, обласкал), и меня пробила тошнотворная нервная дрожь тревоги, которая наконец-то придала хоть какую-то силу моему телу. Не настолько, чтоб она обернулась для меня пользой, заметьте. Попробовала подняться на руки и на колени, и Шон пнул меня сапогом в задницу, вновь припечатав лицом к земле. Пока лежала с ноздрями, полными пыли, и грудью, утыканной иглами, до меня дошло: если с Урсулой и ее сыном что-то случится по моей вине, я не смогу этого вынести.

– Ага, эт точно, Шон! Большая Вспышка грядет! – воскликнул Рэнди. – Через десять недель Урсула Блейк, ее щенок, Ханисакл… все они будут дохлым мясом, как и все дезорганизованные, а мы останемся с «Искателями»!

– Учась, как сделать вселенную нашей собственной, – шептал Пэт, благоговейно понизив голос.

– Итак… итак, что мы решаем? – произнес Рэнди, облизывая сухие губы языком, шершавым, как наждак. – Гвоздим ее?

– Нет. Получше. Спасем ее, – молвил Шон. – Отнесем ее Старшому Бенту и разыграем пробуждение. Давайте. А ну-ка, завернем ее.

Из рюкзака он вытащил здоровый квадратный сверток той морщинистой, похожей на фольгу ткани и расстелил ее на земле рядом со мной. Двое других молодцов завернули меня в нее, будто ковер скатали. Я пыталась брыкаться. Увы, была слишком слаба, чтоб в приличную драку лезть, и в одну минуту они укатали меня, плотно прижав руки по швам, эта блестящая прочная ткань спеленала меня от коленок до горла. Шон, опустившись на одно колено с рулоном черной изоляционной ленты, покрепче обвязывал мой серебристый покров вокруг меня, улучив минуту, я плюнула ему в глаз.

Его передернуло. Пэт завопил:

– Мерзота!

Шон утер глаз и уставился на меня.

– На твоем месте я бы поберег слюну. Старшой Бент придерживается того взгляда, что физические страдания готовят духовную энергию к тому, чтобы отринуть тело. Вряд ли в ближайшие два месяца тебе доведется много пить.

– Если физические страдания благо для накопления духовной энергии, – раздался с дороги чей-то голос, – то я вам сейчас подзаряжу аккумуляторы по полной. Готовьтесь, сукины дети, к высоковольтным пинкам по задницам.

Мы все оглянулись – и вот вам Марк ДеСпот, кто, как я считала, от кафе назад пошел. Под полями ковбойской шляпы его лицо обрело выражение каменной неумолимости. Рубашка на нем была распахнута, чтоб видна была великолепная «Х», выписанная чернилами на красновато-бронзовой груди. Правая рука Марка была сжата в кулак. Меж пальцев торчали иголки.

Собравшиеся вокруг меня «Три Балбеса» ошалело уставились на него, а он в один миг налетел на них, скатившись по склону так быстро, что у него шляпа слетела. Рэнди был единственным, у кого еще имелась астролябия, чтобы вступить в сражение. Он как раз ее с шеи стаскивал, когда ДеСпот достал его, вложив в удар правого кулака всю массу своего тела. Марк вдарил до того сильно, что они с Рэнди оба упали. По щеке Рэнди будто садовые грабельки прошлись. Игольчатый кулак ДеСпота проложил глубокие кровавые бороздки у Балбеса по щеке, проткнув ее насквозь до самого рта.

Тот, кого прозвали Лепёхой, заорал, повернулся и побежал. Пробежался по мне обеими ногами и ударил во все лопатки. Что ж, то была его единственная возможность смыться. Но Марк ДеСпот уже был на ногах и рычал, что твой страдающий от жары пес. Догнав Пэта, он врезал ему ногой по заднице и потащил обратно, уложив на живот. Пэт, кашлянув, распластался. Марк продолжил, ухватив молодца за воротник и задрав ему голову. Ухватил Пэта за нос и жутко крутанул его. В носу что-то резко хрустнуло, будто кто-то на фарфоровую тарелку наступил. До сего дня я не слышала звука ужаснее, чем этот. Марк бросил Пэта, и круглолицый молодец плюхнулся, корчась, словно в припадке.

Все это время Шон, этот двойник Христа в шайке, с места не двинулся. Стоял, остолбенев, широко раскрыв глаза с застывшим лицом. Впрочем, услышав, как хрустнул Пэтов нос, он вышел из оцепенения и повернулся бежать. Полагаю, нет никакого ущерба для объема энергии, коль ты оказался трусом, оставляющим своих друзей в беде.

ДеСпот догнал его в три прыжка, схватил сзади за балахон из фольги и разом сбил с ног. Шон падал спиной назад, и ДеСпот врезал ему согнутым правым коленом в основание черепа. Он так привык на ринге драться. Ни за что не хотела бы повстречать любого из побивших его бойцов.

Шон пялился на него, вращая глазами, как запаниковавшая лошадь. Марк уже собирался ему на физию наступить, когда я выкрикнула:

– Подожди!

Марк глянул на меня, раздраженно насупившись, будто думал, что я размякну и поведу себя с ним по-бабьи. Я качнулась влево, потом вправо и в конце концов смогла скатиться по склону, пока не остановилась рядом с Шоном.

Мы растянулись с ним бок о бок: я в своем саване из серебристой обертки, он в бурьяне, придавленный на груди сапогом Марка.

Я вгляделась в лицо ДеСпота и спросила:

– Они за мной шли?

Он опустил взгляд на меня, лоб его избороздили морщины.

– Все утро напролет. Я там сидел с Розуэллом, когда в первый раз их увидел. Прошел за тобой два квартала. Как-то нездорово это выглядело, вот я и решил пройтись рядом, взглянуть, что им от тебя нужно. Подумал, это самое меньшее, что мог бы сделать. Когда мне выпала минутка, чтоб опомниться, я типа почувствовал, будто должен тебе.

Мы сошлись взглядами, но лишь на секунду: Марк вспыхнул и отвел глаза.

Я повернула голову, чтобы посмотреть в ошеломленное, испуганное лицо Шона.

– Какого черта ты со своими пустоголовыми дружками шел за мной по пятам пять миль, чтобы напасть тут из засады, втроем против одной? Что я такого вам сделала, кроме как потешалась над вашей одеждой, тем, как вы говорите, да над вашими глупыми сумасбродными идеями?

Голос его, когда он заговорил, был злой и пискливый:

– Ты донести собиралась! Ты в Денвер пошла, чтоб в ФБР наведаться и сообщить им, что мы задумали! Собиралась им сказать, что Старшой Бент – один-единственный из всех – знал, что дожди пойдут! Он знал! Его заранее уведомили!