Текст книги "Странная погода"

Автор книги: Джозеф Хиллстром Кинг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 30 страниц)

– Доктор Рустед? Что стряслось, док? Это я, Ханисакл Спек! – Собралась было еще раз окликнуть, но внизу лестницы увидела тень, которая мне не понравилась, и вошла.

Д-р Рустед лежал лицом вниз на полпути к кухне. На нем был серый жилет, белая оксфордская сорочка и широкие черные брюки с отутюженными складками. Черные носки – туфель нет. Лежал, вжавшись одной щекой в темный деревянный пол. Лицо его казалось голым и изумленным без обычных изящных очков в золотой оправе. Руки его были обмотаны бинтами, оксфордская сорочка порвана и запачкана кровью, только умер он не от этих ранений. Получалось так, что убило его падение с лестницы головой вперед. На шее явно прощупывалась опухоль. Я решила, что шея, видимо, сломана.

Я протопала пешком долгий путь, неся известие, какое мне не хотелось доставлять, а теперь оказалось, что получать его некому. Давила усталость, голова разламывалась, покалывало сердце. После того как я открылась родителям, отец написал мне письмо, где заявил, что предпочел бы, чтоб меня изнасиловали до смерти, чем я стала лесбиянкой. Мать попросту отказалась принять, что я стала извращенкой, и не удостаивала всех моих подружек ни взглядом, ни разговором. Находясь в одном помещении с Йоландой, она делала вид, что той не существует.

А вот д-ру Рутседу всегда нравилось, когда я была рядом, или если не радовался, то всегда не жалел усилий сделать приветливый вид. Мы с ним вместе пили пиво и смотрели бейсбол. За ужином издевались над некоторыми политиками правого толка, заводя друг друга, соревнуясь в том, кто похлеще оскорбит их, не прибегая к площадной ругани, пока Йоланда с миссис Рустед не принимались умолять поговорить о чем-нибудь еще. Странно ли, с моей стороны, говорить о том, что мне нравилось, как от него пахло? Мне всегда делалось приятно и уютно, когда до меня доносился аромат его лосьона на масле из лавровых листьев или запашок трубки, которую ему курить не полагалось. От него пахло цивилизацией, пахло достоинством.

Телефон молчал, тока не было. Я перебиралась из комнаты в комнату, дивясь на этот музей усопшей семьи Рустедов. Пока бродила, набиралась уверенности: никто больше не будет жить в этом доме. Никто не раскинется на большом полосатом диване, чтобы посмотреть по телику последние новинки из Британии, шоу «Великая Британская Выпечка» и «Война Фойла» – такого рода программы миссис Рустед любила больше всего. Никто уже не будет перебирать коробочки и пакетики с чаем, стараясь решить, какому сорту отдать предпочтение. По лестнице в башне я поднялась в комнату Йоланды, от горя у меня горло сжималось еще до того, как толкнула дверь, чтобы заглянуть туда в последний раз.

Ее круглая комната была выдержана в розовых и желтых тонах, словно торт на день рождения. Она оставила ее в обычном для себя маниакальном беспорядке: куча нестираного белья в одном углу, кроссовка-одиночка по центру письменного стола, в комоде половина ящиков выдвинута, а на полу часы с порванным ремешком. Драгоценности были раскиданы по туалетному столику, вместо того чтоб лежать в шкатулке, в ногах кровати были повешены для просушки колготки. Я подобрала легкую накидку, прижалась к ней лицом, вдыхая легких запах Йоланды. Уходила я из комнаты, накинув на плечи одеяло, как плед. На дворе август стоял, но в комнате Йоланды для меня стояла поздняя осень.

Я спустилась с лестницы и заглянула в спальню хозяина. Золотые очки д-ра Рустеда все еще лежали на краю стола, а покрывало на кровати сохраняло мятый отпечаток тела крупного мужчины. Из-под кровати слегка выглядывали его туфли. Рамка с фото всех нас: д-р Рустед, миссис Рустед, Йоланда и я сама во время поездки в Эстес Парк – лежала лицом вверх посредине кровати. Может, провел он бессонную ночь, тревожась за жену и дочь, и заснул, баюкая на груди фото всех нас вместе.

Он мог бы обниматься с любой из тысячи имевшихся у него фотографий Йоланды и миссис Рустед, но мне едва не захотелось закричать в голос оттого, что он выбрал фото, на котором была и я. У меня никогда не было такого желания кому-то нравиться, как хотелось понравиться родителям Йоланды. Поймите: я была влюблена не только в нее. Я и всю ее семью любила. Поначалу меня коробило то, как часто они обнимаются, целуются и смеются, радуясь друг другу, и, похоже, никогда не видели в том ничего плохого. Я всегда ни в грош не ставила кроссворды, пока не узнала, что д-ру Рустеду они нравятся, и с тех пор принялась каждый день отгадывать их на своем планшете. Я помогала миссис Рустед готовить имбирное печенье только потому, что мне было приятно чувствовать, что она рядом, слушать, как бормочет она себе под нос своим лирическим островным говорком.

Я оставила взятое одеяло рядом с фотографией и отправилась обратно на выход. Остановилась прямо перед радужным вымпелом, свисавшим с наклонного флагштока, прикрепленного к одной из кирпичных колонн, обрамлявших входное крыльцо. Зеленый Гамби перебрался к выходу в гараж, появилась дочка. Дочке было, может, лет четырнадцать: гибкая и нездорово тощая, впавшие щеки и круги под глазами. На ней тоже был тренировочный костюм, черный, с пурпурной окантовкой и словом «НАЛИТАЯ» поперек ягодиц. Интересно, что это за отец, позволивший своей четырнадцатилетней дочери вырядиться в такое.

– Вы знаете, что здесь мертвый мужчина? – спросила я.

– Мертвые повсюду, – сказал он.

– Этого убили, – сказала я.

Четырнадцатилетняя девчушка вздрогнула, нервно потянула за серебряный браслет у себя на запястье.

– Что вы имеете в виду, говоря, что его убили? Разумеется, убили. Наверное, тысяч десять народу убило вчера. Все, кого дождь застал вне дома, в том числе и четверть жителей на этой улице.

– Его не дождем убило. Кто-то подловил его и с лестницы сбросил, и он себе шею сломал. Вы что-нибудь слышали?

– Конечно, слышал. Народ орал и плакал – и все это день напролет. Джилл и Джон Портеры шли утром по улице, и каждый из них нес на руках по одной из их измочаленных десятилетних близняшек. Портеры всю ночь разыскивали своих девочек. Я Бога молил, чтоб они их нашли, да, видать, лучше бы молил, что не нашли, если учесть, в каком виде были бедняжки. Две маленькие девочки прятались под перевернутой тачкой, но та слишком проржавела, чтоб защитить от иголок. Их мать, Джилл, рыдала и кричала, что ее детки не умерли, пока Джон не двинул ей хорошенько по губам и не заставил умолкнуть. После этого я решил, что сполна наслушался всех ужасов, какие желал услышать, и с тех пор внимания не обращал на любые крики и стенания. – Он бросил ленивый пустой взгляд на тыльную сторону своего запястья и вновь поднял глаза на меня. – Это, конечно же, кара. Мне повезло, что моя собственная дочь уцелела. Все на этой улице позволяли вашей подружке приглядывать за нашими детьми.

Я почувствовала, как липкий холодок пополз у меня от затылка по всему позвоночнику.

– Хотите изъясниться на сей счет поподробнее?

– Случившееся вчера уже случалось прежде… с Содомом и Гоморрой, – уведомил он меня. – Мы позволяем вашим путаться с нашими, будто бы не ведаем, что придет время расплачиваться. Словно бы нас не упреждали. Он ведь себя за Божьего человека выдавал, этот-то. – Кивок на дом. – Ему бы следовало знать.

– Пап, – дрожащим испуганным голоском произнесла девочка-подросток. Она разглядела выражение на моем лице.

– Поговори еще, старина, – выговорила я. – И тебе не придется беспокоиться о небесном воздаянии. Получишь свое прямо тут, на Земле.

Он повернулся и, ухватив дочку за локоть, поволок ее прочь, через гараж, мимо серого «Мерседеса» с наклейкой, гласившей, что где-то в Кении одна деревенька тоскует по своему дурачку. Он тащил дочку по ступеням к входной двери в дом, когда я снова окликнула его:

– Эй, чмо, время не подскажешь?

Он еще раз посмотрел на голое запястье, потом спохватился и сунул руку в карман. Шлепнул дочку по заднице, заставляя идти впереди себя в дом. Потом, поколебавшись, оглянулся, подыскивая еще одно последнее оскорбление, чтобы избавиться от меня. Ничего не подобрал. Теперь уже дрожа мелкой дрожью, сделал два быстрых шажка, зашел в дом и с силой захлопнул за собою дверь.

Я пошла обратно в домик Рустедов. Неподвижность ощущалась едва ли не как смена показаний барометра, словно внутри каменных тюдоровских стен существование проходило на иной высоте над уровнем моря и установился свой собственный уникальный климат. Может, и прав был Тиздейл, и с нынешних пор эмоции следует замерять как погоду, перемену в состоянии атмосферы. Свет был серебристо-серым, таким же было и настроение. Температура болталась чуть ниже одиночества.

Я свернулась клубочком на хозяйской двуспальной громадине, укрылась накидкой Йоланды, держа в руках фото всех нас в Эстес Парк. Я бы заплакала, если б могла… но, как уже говорила, я никогда не походила на тех, кого зовут плаксивыми бабами. Когда моя мать хлюпала – это была подтасовка, метод воздействия. Если отец плакал, так то по пьяни и от жалости к самому себе. Я же, сталкиваясь с кем-то в слезах, никогда ничего не чувствовала, кроме презрения, пока не увидела в первый раз, как хнычет Йоланда, – и это выворотило мне душу. Может, проведи мы вместе времени побольше, я и научилась бы дочиста омывать свои зачумленные члены благодатным здоровым потоком слез.

А так я лишь свернулась клубочком и подремала немного, а когда проснулась, опять шел дождь.

По крыше мягко стучало «тук-тук» – не как капли воды, а четче, резче, вроде потрескивания. Я вышла из спальни, добрела до открытой входной двери и выглянула. Дождь сыпал непрестанным потоком блестящих игл, не больше тех, какими портные орудуют, наметывая рукав. Они отскакивали, ударяясь о камни флагштоков, и издавали при этом приятное звяканье. Звук был до того приятен, что я выставила руку ладонью вверх, словно бы пробуя теплый летний дождик. Хлесть! Моя ладонь мигом превратилась в кактус. Признаюсь, после этого дождь уже не звучал столь приятно.

Я по одной выдергивала колючки, стоя над лепешкой-буритто с яйцами, сыром и черной фасолью. У Рустедов был природный газ, и можно было разжечь духовку. Как-то уютнее стало с животом, дополна набитым горячей пищей. Ела я прямо с чугунной сковородки в хозяйской спальне.

Покончив с едой, взяла из гаража несколько покрывал. Перенесла д-ра Рустеда в спальню, уложила его и укрыла. Вложила ему в руки фотографию нас всех. Поблагодарила его за то, что делил он и дочь свою, и дом свой со мной, поцеловала его, пожелав спокойной ночи, и уснула сама.

Дождь закончился примерно часа в два утра, и тогда же Гамби с той стороны улицы проскользнул в хозяйскую спальню. Я уже проснулась и прислушивалась к его движениям. Не двигалась, пока он обходил тело на полу, укрытое покрывалами, и крадучись подобрался к кровати. Потянулся за подушкой и встал коленом на край матраса. Он был взвинчен, дрожал от напряжения, ноги тряслись, когда он стянул одеяло и прижал подушку к лицу спящего.

Спина его была повернута ко мне, когда я, откинув покрывало, встала с пола. Но когда я дотянулась до чугунной сковороды, Гамби уже понял, что персона под подушкой не сопротивляется. Он оторвал подушку и застыл, ошалело уставившись на спокойное неподвижное лицо д-ра Рустеда. У Гамби хватило времени издать короткий вопль и наполовину обернуться, пока я замахивалась. Я была напугана, перевозбуждена и ударила его сильнее, чем надо бы. Сковородка сошлась с головой со звучным звоном. Он обмяк, конечности разлетелись на все четыре стороны, голова завалилась набок. Такое ощущение, будто я по стволу дерева вдарила. Я вдребезги разбила ему очки, нос и несколько зубов. Он рухнул, словно бы стоял на виселице и палач открыл люк.

Я ухватила его за ногу и оттащила в прихожую. Через дверь в конце коридора затащила его в гараж на две машины. Туда вела лесенка из трех ступеней, и этот тип своей башкой пересчитал каждую из них. Я даже не поморщилась. Большой черный «Краун Вик» д-ра Рустеда стоял ближе всего. Я открыла багажник, подхватила Гамби и перекинула его туда. И захлопнула багажник.

Минут десять поисков со свечой, и я отыскала ручную аккумуляторную дрель д-ра Рустеда. Надавила на пуск и проделала в багажнике дюжину отверстий, чтоб дышать можно было. Если завтра не будет чересчур жарко, то с ним все обойдется, по крайней мере до полудня.

После того как трахнешь незваного гостя по башке сковородкой, сон уже совсем не тот, к восходу солнца я уже была готова в путь. Вышла из гаража, с одного плеча у меня свисал рюкзак с бутылками свежей воды и кое-чем перекусить в дороге. Нет никакого театрального удовлетворения сообщать вам, что я слышала, как бился и завывал Гамби, пытаясь выбраться, но, когда я уходила, из багажника ни звука не доносилось. Вполне мог и умереть. Не стану клясться, что не умер.

Вечерний дождь отмыл небо до яркой голубизны, и день заблистал. Заблистали и свежевыпавшие иголки на дороге.

Дочь Гамби стояла в конце подъездной дорожки, глядя на меня широко раскрытыми, испуганными глазами. На ней был тот же самый черный тренировочный костюм с пурпурной окантовкой и тот же самый серебряный браслет, который украшал ее запястье и день назад. Я разговаривать с ней не собиралась: представлялось важным воздержаться от сообщения для ее же безопасности ничуть не меньше, чем для моей, – только она сама нервно шагнула ко мне и окликнула:

– Вы моего отца не видели?

Я остановилась посреди улицы, под ногами у меня похрустывали иголки.

– Видела, – сказала я ей. – Только он меня не видел. Не повезло ему.

Она отступила на шаг, прижав к груди одну ладонь с согнутыми пальцами. Я сделала еще с десяток шагов по дороге, потом не удержалась – вернулась. Девочка застыла. Я видела, что ей убежать хотелось, но от страха она будто к месту приросла. На худенькой ее шейке билась жилка.

Я ухватилась за кружок на ее запястье и сорвала его: серебряный браслет с тисненым украшением на нем в виде месяцев. Нацепила его себе на руку.

– Он не твой, – сказала. – Не понимаю, как ты могла его носить.

– Он… он сказал… – Она задохнулась. – Голос у нее был слабенький, дыхание частым и поверхностным. – Он сказал, что за все годы заплатил ей тысячу долларов за си-сидение с детьми, и ее родители об-обязаны их ве-вернуть. Он говорил, что они нам должны.

– Твоему отцу должок причитался. И я с ним рассчиталась, – сказала я и оставила ее, где она стояла.

Парк я на этот раз обошла. Не хотела видеть кучу дохлых пингвинов, да и вонь их нюхать не желала.

17-я улица протянулась по южной границе Городского парка, и на ней разместился взвод национальных гвардейцев, производивших расчистку. Пара ребят задействовали «Хамви» для растаскивания разбитых машин с дороги. Несколько других усердно орудовали метлами на асфальтовом покрытии, сметая в сторону переливающийся ковер недавно выпавших иголок. Только все они работали спустя рукава и не в лад, как работают люди, которые понимают, что им велено заниматься бессмысленным делом. Типа пытаться откачать воду из «Титаника» чайной чашкой. Денвер пошел ко дну – и гвардейцы понимали это.

Впрочем, дорожной бригаде еще повезло. Другим гвардейцам было велено паковать трупы в мешки и укладывать их вдоль бровки, точно так же, как в парках и местах отдыха когда-то оставляли в мешках всякий сор, чтобы их забирали мусорщики.

Сразу за «Филмором» на 17-й есть прелестный вход в парк: стена из полированного розового камня образует приветливую арку в виде полумесяца, за которой открывается зеленый простор ровный и гладкий, как поверхность бильярдного стола. Пара парковых скамеек, выполненных из стальной проволоки, искусно размещены по обе стороны входа. Пожилая пара пыталась забраться под одну из этих скамеек, чтобы укрыться от вчерашнего вечернего дождика, только это им не помогло. Иголки проскакивали сквозь проволоку.

Ворон отыскал их и сидел под скамейкой, деликатно поклевывая лицо пожилой леди. Гвардеец в камуфляже подошел, наклонился, гаркнул на птицу, а потом еще и в ладоши хлопнул. Ворон в испуге подпрыгнул, выскочил из-под скамейки, держа что-то в клюве. С моего расстояния это выглядело как трясущееся яйцо всмятку, но, приблизившись, я разглядела: то было глазное яблоко. Птица с жирной жемчужной добычей прошествовала до тротуара, оставляя за собой кровавые следы. Гвардеец сделал три быстрых шага к бровке, и его вырвало прямо передо мной, за резким кашлем последовал мокрый шлепок, от этого месива несло желчью и яйцами.

Я убавила шаг, чтоб не забрызгаться. Гвардеец, чернокожий парень среднего роста, с маленькими усиками, опять натужился, кашлянул и сплюнул, утерев тягучую дурно пахнущую слюну. Я протянула ему бутылку воды. Он взял ее, сделал большой глоток и сплюнул. Еще попил – долгими неспешными глотками.

– Спасибо, – сказал. – Не видели, куда птица поскакала?

– А что?

– Да то, что я, кажется, пристрелю эту тварь, раз он оказался свиньей, а не вороном. У него глаза завидущие больше желудка.

– Вы хотели сказать, у нее глаза больше, чем его желудок.

– Ха, – вырвалось у гвардейца, и его слегка передернуло. – Хочется пристрелить кого-нибудь. Вы и представить себе не можете, как сильно хочется всадить пулю туда, где от нее была бы польза. Жаль, что я не с настоящими солдатами. Шансы половина-наполовину, что к завтрашнему рассвету наши пройдут сапогом по земле Грузии[112]112
  Неловкая игра слов: по-английски Грузия и Джорджия (штат США) произносятся одинаково. Вряд ли (но, возможно, и) по этой причине грузинские власти настаивают, чтобы их страна называлась Сакартвело.


[Закрыть]. Вот-вот каша из дерьма заварится.

– Джорджия? – переспросила я. – Неужто думают, что Чарли Дэниельс[113]113
  Чарльз Эдвард Дэниельс – американский кантри-музыкант, певец, наиболее известный по хиту «Спустился Дьявол в Джорджию».


[Закрыть] имеет к этому хоть какое-то отношение?

Гвардеец грустно улыбнулся и пояснил:

– Я тоже нечто похожее подумал, когда услышал. Речь не о Джорджии. Грузия – это такая лужица дерьма между Ираком и Россией, где все Аль-фигень-и-стан и Эль-клизмостан.

– Рядом с Россией, ты сказал?

Гвардеец кивнул.

– По-моему, Грузия была когда-то частью ее. Химики, кто это дерьмо навыдумывали: облака, несущие дождь из иголок, – работали на компанию где-то там… бывшая СШАшная компания, если в такое можно поверить. Начальники Штабов[114]114
  Оперативное управление всеми Вооруженными силами США осуществляет Объединенный комитет начальников штабов видов и родов войск.


[Закрыть] хотят ударить дюжиной батальонов. Крупнейшая наземная операция со времен высадки союзников в Нормандии в 1944-м.

– Ты же сказал, что шансов всего лишь половина-наполовину.

– Президент связывался по телефону с Россией, чтобы прощупать, дадут ли там добро на удар парой тактических боеголовок по Кавказу. Его пузатенькие пальчики аж чешутся от желания нажать на кнопку.

После всего, что я увидела в последние сорок восемь часов, идея шмякнуть по нашим врагам несколькими сотнями мегатонн худа, казалось, должна бы вызвать во мне прилив удовлетворения… но меня она только разволновала. Явилось нервное, беспокойное ощущение, что где-то мне необходимо было быть, мне нужно было что-то делать: примерно так себя чувствует человек, когда далеко от дома вдруг начинает беспокойно вспоминать, не оставил ли он зажженной конфорку на газовой плите. Только я, хоть убейте, не могла взять в толк, что мне нужно сделать, чтобы унять беспокойство.

– Хотите гада прижучить, незачем за полмира лететь. Могу представить вам одного прямо тут, в Денвере.

– Не мое дело, – гвардеец изможденно глянул на меня, – с вашими мародерами возиться. Может, управление полиции Денвера примет от вас жалобу.

– А как насчет убийцы? – спросила я. – На одного из них у вас время отыщется?

Часть изнеможения сошла с его лица, он даже подтянулся малость.

– Что еще за убийца?

– Я вчера пешком прошла от Боулдера, чтобы наведаться к отцу моей подружки, доктору Джеймсу Рустеду. Нашла его мертвым в прихожей. Упал на лестнице и шею себе сломал.

Гвардеец мой малость обмяк, плечи поникли.

– И вы знаете, что это убийство, – откуда?

– Доктор Рустед под дождь попал, как и множество других, но сумел в дом заскочить прежде, чем пострадать серьезнее, чем от мелких ранений. Он сам себя перевязал и прилег отдохнуть в спальне. Уверена, разбудил его шум: кто-то шарил в комнате его дочери наверху. Он до того удивился, что даже очки не удосужился надеть, так прямо и отправился взглянуть, кто там ходит. Наверное, подумал, что дочь его вернулась домой. Однако когда он поднялся туда, то увидел грабителя. Завязалась схватка. Только Бог и противник доктора Рустеда могли бы поведать, что дальше случилось, только я уверена, что в пылу борьбы доктор Рустед полетел с лестницы и получил смертельное ранение.

Гвардеец почесал затылок.

– Вам же не нужно, чтобы на месте преступления оказалась Национальная гвардия. Вам нужен кто-то, кто понимает толк в искусстве расследования.

– Там нечего расследовать. Человек, убивший доктора, заперт в багажнике «Краун Вика» Рустеда. Прошлой ночью он наведался в дом, чтоб и меня заодно убить, только я его поджидала и ударила сковородкой. Он не задохнется: я в багажнике дырки просверлила, – зато может жутко перегреться, так что советую направиться прямо туда.

Когда я сказала это, глаза у гвардейца едва из орбит не выскочили.

– Вас-то он с чего пытался убить?

– Понял, что я знаю, кто убил доктора Рустеда. Гад в багажнике зуб точил на всю семью Рустедов. Йоланда Рустед, дочь доктора и моя подружка, когда-то нянчилась с его дочерью. Когда гад узнал, что Йоланда лесбиянка, то в ужас пришел и потребовал, чтобы доктор вернул ему до цента все выплаченное за год. Доктор справедливо отказался. Так после того, как выпал дождь, этот самый сосед, заметив, что в гараже нет машины, решил, что дом пуст и что самое время стянуть что-нибудь и тем долг покрыть. Верняк, он думал, что пошарить в шкатулке с драгоценностями Йоалнды будет для него делом оправданным, но вот доктор считал иначе. Когда они боролись, грабитель потерял часы. Позже, когда я спросила этого соседа, слышал ли он какой-либо шум в доме доктора, то заметила, как он смотрит на свое голое запястье, будто время узнать хочет.

– Вы решили, что он убил отца вашей подружки, только потому, что он на запястье зырил?

– Ну, еще и то, что дочка его носила один из браслетов Йоланды. Я его сразу узнала. – Подняв руку, я показала ему серебряный обруч. – Нынче утром я его у нее потребовала обратно. А кроме того, если и было какое сомнение в том, что этот сосед учинил, все стало ясно, когда он забрался в дом в два часа утра, чтобы придушить меня подушкой.

Он оглядел меня чуть внимательнее, потом, повернув голову, позвал пару своих гвардейцев, махавших метлами на улице:

– Ребят, желаете перерывчик от расчистки?

– И что делать? – спросил один из них, перестав махать и опершись на ручку метлы.

– Схватить злостного убийцу и оттащить его задницу в кутузку.

Двое гвардейцев с метлами переглянулись. Тот, что опирался на метлу, произнес:

– Черт, а почему бы и нет? Хоть занятие будет, пока мы конца света дожидаемся.

Мой гвардеец распорядился:

– Вперед. Поехали. Прыгайте в «Хамви».

– Нет, сэр, не могу. Боюсь, вам придется проехаться до дома доктора Рустеда без меня.

– Что значит – не можете? Мы свезем этого малого в Управление полиции Денвера, а им понадобится, чтоб вы заявление сделали.

– И я непременно сделаю, только придется им со мной связываться у меня дома на Джэкдоу-стрит. Я оставила дочь доктора Рустеда в Боулдере. Мне надо вернуться к ней.

– А-а, – произнес он и отвернулся от меня. – Ну да. Хорошо. Полагаю, ей нужно узнать про ее старикана.

Я не стала рассказывать ему, что девушка, к которой я хочу вернуться, не ждет вестей о своем отце, потому как сама так же мертва, как и он. Рада была предоставить им думать все что угодно, лишь бы мне можно было продолжить свой путь. Как ни вымоталась я, как ни издергалась, но даже в мыслях не могла вернуться в дом Рустедов и, возможно, провести еще один день в Денвере.

Я рассказала гвардейцу, где полиция найдет доктора и его убийцу и где меня можно отыскать в Боулдере, если полиции понадобится мое заявление.

– Если понадобится заявление. Если это до суда дойдет. – Гвардеец мой тревожно глянул в небо. – Если дожди будут идти, то, думаю, суд присяжных через несколько месяцев останется, видно, лишь приятным воспоминанием. Мы вернемся к военно-полевому суду – довольно скоро. Будем вешать людей на месте. Экономить время и нервы.

– Око за око? – спросила я.

– Вы ж сами понимаете, – сказал он мне и, повернувшись, высмотрел ворона. – Надеюсь, ты понимаешь это, грязная тварь.

Ворон, находившийся за полдома от нас, каркнул, затем поднял свою добычу, расправил крылья и, тяжело махая ими, полетел прочь… унося добытое, пока ноги можно было унести.

Я уже почти вышла на автостраду, когда наткнулась на Чудо-Юдо Диллетта, проломившегося через забор из тощих липовых столбиков и засевшего в грязи у самого моста через бурый, шумный поток реки Саут-Платт. Вечерним дождем ветровое стекло трактора разбило на дюжину паутин. Распахнутая водительская дверца болталась в темноте.

Я взобралась на подножку, чтоб заглянуть в кабину. Внутри было пусто, но все усеяно окровавленными сотенными купюрами. Наручники свисали со стальной планки под панелью. На водительском сиденье кто-то оставил нечто похожее на грязную сырую сосиску. Нагнувшись поближе и прищурившись, я старалась понять, что это такое, пока не уразумела, что это большой палец. Уразумев, отскочила до того стремительно, что едва в грязь не свалилась. У меня желудок к горлу подкатил. Кто-то отхватил Тиздейлу большой палец, чтобы он мог стянуть с себя наручники, а потом его таинственный сообщник попытался остановить лившуюся кровь деньгами. На полу валялись обрывки окровавленного белого шелка, что-то поблескивало в ногах пассажирского сиденья. Я потянулась и подняла. Фальшивая золотая тиара.

В точности не знаю, встретились ли Тиздейл и Королева Апокалипсиса. Не могу поклясться, что она отрезала ему часть руки, чтобы освободить, или она бинтовала его лентами, оторванными от свадебного платья, прикладывая денежные бумажки из своего мешка. Не могу вам сказать, что оба они отправились в Канаду вместе. Может, и отправились, в общем-то. Может, она научила его, как проходить между каплями дождя.

Вы как думаете?

Я оставила Чудо-Юдо за спиной и пошла дальше. Вор тракторов из меня никакой, да и не было во мне уверенности, чтобы попытаться править машиной размером с древнего тираннозавра. А вот проехаться мне совсем не помешало бы. Я семь часов пробиралась на своих двоих по сухой горячей траве вдоль обочины автострады Боулдер – Денвер. Шагала, пока ноги не стали болеть, пока не выдохлась, и потом прошла еще немного.

Полицейские и зэки из «Супермакса» в тот день больше не попадались на восьми полосах шоссе 36. Может, после вчерашнего побега было решено, что слишком уж рискованно использовать их как дорожную бригаду. Или (и это мне представляется наиболее вероятным), может, смысла не увидели. После вчерашнего вечернего дождика дорога была сплошь усыпана отливавшими медью осколками острейших кристаллов. Вся вчерашняя расчистка пошла насмарку.

Я не одна была на дороге. Видела многих, кто лазал по брошенным машинам, выискивая, что бы стянуть. Однако на этот раз никто меня не потревожил. Прогулка была тихой, никаких машин мимо, никаких самолетиков, висящих в небе, не с кем поговорить, почти никаких звуков, кроме жужжания мух. До сего дня, наверное, больше мух жируют на обломках вдоль тех восемнадцати миль трассы, чем народу во всем Колорадо.

Подходя к съезду на Боулдер, я услышала гул, от которого сердце затрепетало. Люди иногда сравнивают гром с пальбой орудия. На этот раз меньше походило на пушечный выстрел и больше на то, что слышишь, когда сама из пушки палишь. Небо было сплошным простором подернутой легкой дымкой голубизны. Поначалу казалось, что в нем – ни облачка. Потом я высмотрела нечто, смахивавшее на призрак облака: высившийся голубой свод до того огромный, что на его фоне даже авианосец выглядел бы легонькой байдаркой. Только его там как бы и вовсе не было. Напоминало несмелый набросок облака, так слегка карандашом обозначено над вершинами гор. Послеполуденная жара усиливалась, и я подумала, что к концу дня опять бомбардировать примется, да еще пуще прежнего. И вовсе не тот единственный рокочущий удар грома навел меня на мысль о приближении очередной грозы. Сказалось еще и почти полное отсутствие накануне вечера свежего воздуха: у меня было такое ощущение, будто, как глубоко я ни вдыхала, все равно сердцу и легким не хватало кислорода.

Бригада из «Стэрлз» с «Макдоналдсом» ушла, и футбольное поле было брошено. Несколько землеройных машин стояли там и сям, а само поле было укрыто слоем желтоватой дернины, скрывшим недавних мертвецов. Рядами выстроились пронумерованные белые столбики – единственное, что было использовано в качестве могильных обозначений. Уверена, что только в Боулдере хватило бы погибших, чтобы заполнить поле в три слоя, однако, похоже, кладбищенский проект свернули. Весь городок притих и замер, на тротуарах, считай, никого и не было. Крепло жуткое ощущение, что все вокруг собиралось с духом для следующего, более страшного удара.

Эта атмосфера подавленной тишины переходила от квартала к кварталу, зато на Джэкдоу-стрит тишины и в помине не было. У Андропова радио и телевизор орали в полный голос, в точности как и когда я уходила. Их было слышно с дальнего конца улицы. Это даже само по себе будило интерес. Электричества не было во всем городе, зато у него был собственный источник тока: фигня какая-нибудь механическая, а может, просто куча аккумуляторов.

И это не единственное, что звучало на нашей улице. Дом Старшого Бента содрогался от беззаботных песнопений. Пели там то, что поначалу звучало как религиозные гимны, но, если прислушаться, выходила «Слава любви» Питера Сетеры[115]115
  Американский певец и музыкант, автор-исполнитель. Песня «Слава любви» стала хитом номер один в США в 1986 г., была номинирована на «Оскар» и «Гремми», получила «Золотой глобус».


[Закрыть]. До чего ж странно было слышать исполненные радости голоса, отшагав долгий день по жаре, ничего не слыша, кроме дурацких флажолетов мух.

Приблизившись к своему дому, увидела Темплтона, выглядывавшего из открытых дверей своего гаража. Вышел, дойдя до самого края тени, но, как всегда, задержался там, зная, как пагубен для него солнечный свет. На плечах у него была накидка, и, увидев, что я уже близко, он широко развел руки в стороны и показал мне свои клыки. Я изобразила пальцами крест, и мальчишка послушно отступил в сумрак.

Я стояла на улице, глядя на дом Урсулы, и думала, как здорово было бы зайти в него, усесться на диване, давая отдых ногам. Может, она бы предложила мне солнечного чая. Позже, когда вечером запрохладило, я бы растянулась рядом с Йоландой, сняла бы со своей руки серебряный браслет и надела б его на ее запястье.

Потом я разглядывала заколоченные окна квартиры Андропова, дрожавшие от шума за ними. Представила себе, как этот жирный угрюмый русский наведывается к соседям, чтобы сообщить Старшому Бенту, что старушка ‘Онисак собирается нагадить ему, настучав в ФБР. Мне припомнилось, как бывший химик примчался сломя голову как раз перед тем, как вдарил первый дождь, как ухватил он Мартину за руку и потащил ее силком в дом, невзирая на ее протесты. Потом всплыло в памяти увиденное в его ванной, когда я подглядывала в окно с другой стороны дома: пластиковые трубки, стеклянные мензурки, кувшин с галлоном какого-то прозрачного химического раствора. Еще задумалась, из какой он части России и не эмигрировал ли откуда-нибудь рядом с Грузией.