Текст книги "Странная погода"

Автор книги: Джозеф Хиллстром Кинг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 30 страниц)

Еще раз бабахнул гром, вполне громко, чтоб воздух задрожал. Задумайся я надолго, так, наверное, сообразила бы какой-нибудь хитрый способ выманить его из квартиры на первом этаже и сумела бы проскользнуть к нему и еще разок взглянуть, что у него в ванной делается. Ведь, если разобраться, прожди я еще ночь, а ему известно, что я уже рядом, он ведь, может, и сам ко мне наведался бы.

Решила так: хитрые уловки переоцениваются, а лучше, как, по слухам, говаривал лорд Нельсон, «нагрянуть прямо на них». Припав на одно колено, вытащила из рюкзака бутылки с водой и выставила их в ряд на бровке. Потом стала собирать пригоршни кристаллических шипов. Укладывала их в рюкзак, пока тот на две трети не заполнился и не сделался тяжел, как мешок стеклянных шариков. Закрыла рюкзак на молнию, слегка приподняла, попробовав на вес, и подошла к крыльцу Андропова.

Бухнула ногой в дверь раз, другой, третий, вполне крепко, чтоб та в проеме задрожала. И заревела:

– Иммиграционная служба. Иван, открывай! Дональд Трамп велел нам схватить тебя за задницу и отволочь обратно в Сибирь! Либо ты нас впускаешь, либо мы сносим дверь с петель!

Сама шагнула в сторону и вжалась в стену.

Дверь распахнулась, Андропов высунул свою жирную обвислую рожу. И понес:

– Да я щас свой член к тебе в дыру эмигрирую, сучара ты лесбиянская… – только продолжить не смог.

Я обеими руками обрадовала его мешком по макушке, он рухнул на одно колено, чего мне только и нужно было. Свое колено я направила точно по центру его лица и привела в соприкосновение с тотчас хрустнувшим крючковатым носом. Застонав, малый плюхнулся на все четыре. В одной руке у него был зажат здоровенный ржавый гаечный ключ, и я вовсе не собиралась позволить ему им воспользоваться. Каблуком ковбойского сапога придавила ему костяшки пальцев, услышала, как расходятся кости. Андропов заорал – и выпустил ключ.

Подхватив ключ и переступив через Андропова, я прошла в прихожую, темную и пустую, кисло пропахшую плесенью и нечистым телом. Обои с зелеными цветочками отставали от стены, выставляя наружу покрытую пятнами сырости штукатурку.

Поворот налево привел меня в грязную жилую комнату. Диван и приставные столики были из тех, какие люди выставляют на тротуар рядом с картонкой, где написано: «Бесплатно». Стоял кальян-самоделка из двухлитровой бутылки из-под «кока-колы», внутри которой в воде бултыхалось дюймов пять коричневой жижи, похожей на дрисню.

Планшет его был подключен к станции зарядки, рядом стоял большой динамик, работавший через «блютус». Раздражающий синт-поп зацикленно проигрывался на фоне неумолчной ритмичной долбежки. Я вырвала шнур из его звуковой деки и тем прикончила это исчадие санкт-петербургской электроники. Однако все равно что-то по-прежнему ревело на всю квартиру. Где-то в ее глубине Хью Грант[116]116
  Хью Джон Мунго Грант – английский актер. Снимается в романтических комедиях и мелодрамах.


[Закрыть] орал под аккомпанемент напыщенных скрипок. За этим слышался поток сердитых сдавленных криков.

Я протопала по темному коридорчику между жилой комнатой и спальней. Под ногами у меня катался по полу громадный темно-розовый вибратор в форме конского фаллоса. Я шатнулась и уперлась рукою в дверь справа от себя, она распахнулась, открыв неопрятную ванную комнатушку, заглянуть в которую мне уже довелось.

Тут он устроил для себя лабораторию. Я не химик, но, верняк, представлялось, будто у него вся раковина полна кристаллическими, стекловидными желтовато-белыми осколками. Несколько больших коричневых емкостей, наполненных тормозной жидкостью (тормозной жидкостью?), стояли в ванне. Резиновые трубки вились между склянками с жидкостью янтарного цвета. Вся комнатушка насквозь провоняла резким запахом лака для ногтей.

Сдавленные крики теперь слышались ближе. Я выбралась из ванной и пошла в спальню.

Мартина лежала на большой металлической кровати с медными шишечками на стойках, руки ее были заведены за спину и скованы голубоватыми стальными наручниками. Ее правое колено охватывал черный кожаный браслет, к которому был прикреплен один конец шнура-удлинителя. Другой его конец был тщательно обвязан вокруг сверкающей кроватной стойки. Девушка выглядывала из-под спутанных белокурых локонов, как внимательно смотрит за окружающим лисица из колючих зарослей. Рот ей Андропов залепил куском изоленты. На туалетном столике у кровати стоял раскрытый ноутбук, на экране которого в полную громкость транслировался, похоже, Ноттинг-Хиллский карнавал.

Она смотрела на меня и пинала свободной ногой стену, так же, как делала за день до этого: то был единственный способ дать кому-то знать, что ей нужна помощь. Она силилась встать на колени, извиваясь и так, и сяк, вздымая в воздух острые края тазовых костей. Так и казалось, что идет порно-представление: двадцатидвухлетняя стриптизерша с алебастровой кожей в дешевом нижнем белье и футболке с эмблемой очередной группы музыкальных шизоидов, до того заношенной и протертой, что она и на кухонные тряпки не годилась. Впрочем, удерживало меня отнюдь не удивление увидеть ее заточенной в андроповской спальне. Внимание приковывала стеклянная трубка на приставном столике – опять-таки с желтоватыми осколками кристалла в ней… кристалла, все меньше и меньше походившего на смертоносный дождь и все больше и больше на сами знаете что.

Я все еще вглядывалась во все это в ожидании, когда у меня мышление догонит зрение, когда ворвался этот псих русский. Он проскочил мимо меня (было темно, а полы были устланы пропахшим нестираным бельем), потом развернулся и встал между мною и Мартиной. Низ его лица был залит липкой кровью, сломанная левая рука билась о грудь. Слезы стекали по щетинистым щекам.

– Держись подальше от нее, лесбляха! Она с тобой не ходить!

То, как он назвал меня лесбиянкой, будто то было самое грязное известное ему словцо, задело меня за живое. Я со всего маху шлепнула его ладонью. Слов у меня не было, одно только всеохватывающее желание разбить его жирную, дурацкую, скорбную морду. Едва я ему вмазала, как он ударился в рыдания, от которых сотрясалось все его тело.

Я обошла его и сорвала со рта Мартины изоленту. Если мне записывать все матерные слова, которые полились из нее, эта страница у вас в руках огнем загорелась бы.

Когда же наконец в ее словах стал смысл появляться, вот что она сказала:

– Я пыталась уйти, а трехнутый засранец запер меня тут, уж два дня прошло! Трехнутый, мать его, кусок дерьма! – И, потянувшись к нему, насколько смогла, она плюнула ему в голову. – Два дня он раз за разом все Ноттинг-Хиллский карнавал крутил и крутил, меня только пописать отпускал! Он курит чересчур много собственной говенной дури!

Андропов повернулся к ней, держась руками за голову и горестно рыдая.

– Ты сказала, что убегаешь с этой лесбляхой! Ты сказала, что меня под арест подведешь и будешь с девками жить, у каких пусси ешь не хочу, бросишь меня ради баб на краю света!

– Я это сказала и это имела в виду! Ты на мильон лет в тюрьму засядешь!

Он посмотрел на меня умоляющими, несчастными, сумасшедшими глазами:

– Каждый день, все время она выставляется только что не голой перед тобой, лесбляха. Всю дорогу сообщает мне, что собралась переспать с вами двумя! Говорит, что одни бабы ее до конца доводят, а надо мной она смеется…

– Да, над тобой смеюсь, я смеюсь с твоей письки, всегда обмякшей…

И тут они заорали друг на друга по-русски, и она опять плевалась в него, а у меня того и гляди голова раскололась бы, если бы они и дальше в том же духе продолжили. Он размахнулся, собираясь ударить ее, но я ткнула его в пузо гаечным ключом, не сильно, но вполне хватило, чтоб из него дух вон, и он пополам сложился. Малый закачался, упал на колени, потом на бок, свернулся в клубочек и разревелся вовсю. Такой жалостливой картинки вы никогда не видели.

Перешагнув через Андропова, я остановила показ Ноттинг-Хиллского карнавала. Возле ноута заметила хромированный ключик и сообразила попробовать его на наручниках. Села на край кровати рядом с Мартиной – и ее браслеты соскочили с пол-оборота! Девушка стала тереть покрытые синяками запястья.

– Грязный чмошник с обмякшей сосиской, – ворчала она, но голос ее уже звучал тише, и трястись она перестала.

Я подняла со столика стеклянную трубку с кристаллами:

– Что это?

– Дурь, какую он заставил меня делать, чтобы запереть меня, – сказала Мартина. – Я и раньше пробовала его бросить, а он меня бил, душил. Он принимает то, что сам продает, на психа-убийцу похож. Лупит меня, потому что трахать больше не может! – Последние слова она в сторону Андропова бросила.

– Что за наркотик?

– Кристаллический мет[117]117
  Метамфетамин.


[Закрыть]. – Закусив нижнюю губу, она принялась сражаться с браслетом на своем колене.

– Ладно, – вздохнула я. – Скажи мне еще кое-что. Он не откуда-то вблизи Грузии?

У нее аж лоб сморщился.

– Что? Нет. Санкт-Петербург.

– И, полагаю, ему неизвестно, как изготавливать кристаллы, которые с неба падают?

– Ты это о чем? Нет. Нет. – Она засмеялась – смех вышел резким, лающим. – Он никому не нужный фармацевт, никакой не гений.

– Я люблю тебя, – сказал ей Андропов, свернувшийся на полу в клубок. – Если уйдешь, я застрелюсь.

К тому времени она уже совсем высвободилась из пут. Спрыгнула с кровати и принялась пинать его ногами.

– Валяй! Только на то и надеюсь! Сама тебе пули куплю!

Андропов не пытался увернуться, лишь сворачивался на полу потуже. Нога ее раз за разом попадала ему в зад.

Я услышала все, что могла вынести. Бросила гаечный ключ на кровать и оставила эту парочку наслаждаться компанией друг друга.

Я стояла на крыльце, опираясь на поручень, вдыхая чистейший воздух с привкусом гор и лета. Несколько членов секты кометы, заслышав шум суеты и перепалки, вышли из дверей, среди них и Старшой Бент в окружении приемных дочек. Девушки, красивые брюнетки, едва за двадцать, носили на головах церемониальные колпаки в тон одежде. Для красоток Старшого Бента все только самое лучшее: золотистые колпаки на колеса «Лансер-59» смотрелись как НЛО из черно-белого кино.

Мартина появилась в джинсах до того тесных, что я диву далась, как она сумела натянуть их без смазки. Девушка встала рядом со мной, откинула с лица свои обалденные волосы.

– Можешь услугу мне оказать? – спросила она.

– По-моему, только что оказала.

– Не зови пока полицейского, – сказала она, скользнув по мне беспокойным взглядом. – У меня с законом собственные проблемы.

– Ну да. Заметано, – кивнула я, но поняла, что не в силах смотреть на нее, а голос мой в горле застревает от отвращения.

Мне было жалко ее, я рада была, что она в безопасности, только это не означало, что она должна была мне нравиться. Она себе тешилась, дразня Андропова тем, как собирается запрыгнуть в постель к мужеподобным извращенкам наверху, использовала нас как дубинку, чтобы умаслить его мужское достоинство. И проделывала это весь день, пока шел твердый дождь. Вот почему Андропов и летел домой в такой спешке… не чтоб от грозы отделаться, а чтоб ненаглядную свою отделать. На свой лад она ничуть не лучше того зеленого Гамби, который ненавидел Йоланду за то, что та лесбиянка. Для Мартины мы никогда людьми не были. Были просто грязным пятном на местной окружающей среде, в какое она могла ткнуть мордой своего ненаглядного, когда ей требовалось нервы пощекотать.

Может, она уловила какую-то неприязнь в моем голосе. Смягчившись, шагнула ко мне на своих изящных ножках:

– Мне так жалко Йо-лин-ду. Она совсем особенная была. Я в окно видела, как она умерла. – Ее васильковые глаза подернулись дымкой вины, стыда, и она добавила: – Я сожалею о том, что наговорила Руди. Про то, как вы обе из меня лесбляху делаете. Я дерьмо, понимаешь? – Она пожала плечами, потом улыбнулась, на ее длинных ресницах слезинки сверкнули. – А ты, сука, настоящая сорви-голова, понимаешь? Ты нынче спасла мою никудышную задницу. Ты похожа, как если б мисс Марпл с Рэмбо Бальбоа ребенка сладили.

Она повернулась, сунула руки в карманы невесть откуда взявшегося тесного кожаного пальто и сошла по ступенькам, хрустя каблуками по кристаллическим иголкам.

– Ты куда направляешься?

Воздух стоял тяжелый, до того тяжелый, что на полный вдох требовался акт воли. За десять минут, что я провела в доме, призрачное видение отдаленного грозового облака потемнело и сгустилось, превратившись в надвигающуюся массу, очень смахивающую на опухоль на лице.

Мартина обернулась и ответила, поведя плечами:

– Может, до университета пройдусь. У меня тама друзья. – Она засмеялась с горечью. – Не. Это вранье. Там есть люди, кому я дурь могу продать.

– Значит, они о тебе с теплотой думать будут. Шагай. Только не медли. Погода скоро испортится.

Она глянула вверх из-под своих тщательно выщипанных бровок, потом кивнула и отвернулась. Я села на верхнюю ступеньку и смотрела ей вслед, как она сначала вышагивала… а потом вполовину на трусцу не перешла.

Только Мартина скрылась за углом, как у меня за спиной со стуком распахнулась дверь и из нее выполз Андропов. Кровь вперемешку с соплями засохла у него на верхней губе, глаза налились кровью, будто он сна не знал двадцать четыре часа, проведя их в компании с одной водкой.

– Мартина! – завопил он. – Мартина, вернись! Вернись, я виноват!

– Забудь, братец, – сказала я. – Самолетик уже улетел.

Он проковылял до края крыльца, потом плюхнулся рядом со мной, обхватил голову руками и беспомощно заплакал.

– Я теперя без никого остался! Всяк меня в зад дрючит! Все мрут, а у меня нету ни друга, ни бабы. – Рот у него до того широко раскрылся, что я зубы его изнутри видела, и рыдал он громко и рокочуще. – И податься-то мне некуда, где б я не один был!

– У нас есть местечко, – мягко произнес Старшой Бент. – Есть и работа для вас, и тайны, какие познать надо… постель, чтобы спать, и мечты, чтобы мечтать во снах. Вашему голосу среди наших место, Рудольф Андропов. Воспоем занавес над миром сим.

Пока я предавалась своим мыслям, а Андропов своим горестям, Бент подошел к ступенькам крыльца. Стоял себе, сложив руки на животе, и улыбался безмятежно. В причудливом свете приближающейся грозы планеты на его черепе, казалось, светились нездоровым сиянием.

За ним, в балахонах, стояли его дочки и небольшая депутация из приверженцев. Девушки принялись тихонько мурлыкать мелодию, для меня она была узнаваемая, но приложить мне ее было не к чему, что-то тошнотворно сладкое, почти печальное.

Андропов пялился на них широко раскрытыми глазами и выражением ошалелости на лице.

Я даже пожалела, что при мне не было гаечного ключа. Встала и сдала назад на несколько шагов, отгородившись перилами от этих сумасбродов.

– Вся эта ваша гармония очень пригодится для пения кандальной шайкой на этапе, – сказала я. – Если полиция штата к вам еще не наведалась, считайте, что вам повезло. Тех троих, что набросились на меня на трассе, она уже сцапала, вы следующие.

– Полиция наведалась и удалилась, – сообщил Старшой Бент со слабой, как бы извиняющейся улыбкой. – Рэнди, Пэт и Шон действовали без нашего ведома. Они первыми увидели записку Андропова, подсунутую под дверь, и решили поспешить за вами вслед, не удосужившись обсудить свои намерения со мной. Думаю, они были уверены, что защищают меня… как будто у меня есть причина опасаться закона! Да, я знал, что грозы грядут, однако пророчество неподсудно. Когда я сам прочел записку, а мои дочери рассказали мне, что вознамерился сотворить Шон со своими дружками, я тут же связался с местными властями, чтобы предупредить их о том, что на подходе. Мне так ужасно жаль, что полиция оказалась не в состоянии предотвратить их нападение на вас, но, разумеется, вчера у правоохранителей и без того забот был полон рот. Вы не очень пострадали, верно?

Мы с Андроповым заговорили почти разом.

– Какая записка? – вскинулся русский.

– Подождите, – сказала я, – Андропов оставил записку? Шон заявил, что они получили от него сообщение, но я думала, имелось в виду голосовое или еще как-то. Откуда вам известно, что записка была от Андропова? Он ее подписал?

Старшой Бент криво усмехнулся уголком рта:

– У него очень интересное написание фонетического звучания вашего имени. «‘Онисак». Ошибиться тут довольно трудно.

– Я записку оставил? – заговорил Андропов, явно и искренне ошарашенный. – Должно быть, сильно наклюкался! Не помню я никакой такой записки.

– Положим, – изрек Старшой Бент. – Оставим все это. Записку. Мартину. Печаль вашу. Всю жизнь, какую вы вели до сих пор. Новая жизнь начинается прямо сейчас, сегодня, если вы захотите. Вы ищете общения, места, где вам не надо быть одиноким. А мы ищем вас, Руди! Если вы готовы к работе, имеющей какой-то смысл, и находиться среди людей, которые полюбят вас и попросят вас лишь только любить их, тогда вот мы перед вами. Мы готовы сказать вам «добро пожаловать».

И в тон ему девчушки за его спиной заголосили нечто похожее на модный шлягер «Добро пожаловать» и принялись расспрашивать Андропова, уж не их ли он искал. Я б сблевнула, если бы не была так сбита с толку и ошарашена.

А вот Андропов глаз с них не сводил, что твой вдохновенный, у него слезы на щеках высохли. Старшой Бен протянул руку, и Андропов пожал ее. Лысый долговязый послушник безумия поднял русского на ноги и помог сойти со ступеней. Тут же объявился один из сектантов кометы, повесил на шею русскому астролябию и поцеловал его в щеку. Андропов удивленно посмотрел вниз, восхищенно ощупывая диск пальцами.

– Карта пути к звездам, – пояснил Старшой Бент. – Храните ее у себя. Скоро мы туда отправимся. Нам бы не хотелось, чтоб вы потерялись.

Сектанты прошли в палисадник, столпились вокруг Андропова и запели своими приятными, кроткими, бесчувственными голосами. Один за другим проскальзывали они в соседний дом, музыка их стихла, а на ее месте возник другой звук… громкий стальной щелчок, словно кто-то курок револьвера взводил. Только то был не пистолет. Клацанье повторилось еще и еще раз. То была ручная пишущая машинка.

Я обернулась и глянула на распахнутую дверь гаража Урсулы. Со своего места видела одну только темень внутри.

Я перешла улицу, изнывая от жары, хождения пешком и сражения со злом. Если не считать, что изнывала я не от того. Большего всего угнетали раздумья обо всех тех часах, что провела я в этом гараже, видя все и не замечая ничего.

Темплтон стоял за отцовым верстаком, упираясь ногами в белый пластиковый мешок с каменной солью, чтобы дотянуться до клавиш допотопной машинки.

– Приветик, Темплтон, – произнесла я.

– Здравствуй, Ханисакл, – выговорил он, не поднимая глаз.

– Где твоя мама, малыш?

– В доме. Лежит. Или, может, за компьютером. Она много времени проводит за компьютером, следя за погодой.

Я устроилась позади него, потрепала его по волосам.

– Слышь, Темп? Помнишь, ты говорил мне, что каждую ночь отправляешься в полет поискать в облаках своего папочку? Ты это во снах проделываешь?

– Нет. Я с мамочкой отправляюсь. Делаю вид, будто я летучая мышь.

– Угу, – кивнула я. Взгляд мой перешел на диплом доктора наук в рамочке, висевший над верстаком. Я никогда не интересовалась, доктором каких наук был отец Темплтона, но удивления не вызвало то, что сферой его научных интересов была прикладная химическая инженерия. Интересно, подумала я, уволившая его компания все еще имеет представительства в США или она уже всецело перебазирована в Грузию. Йоланда как-то сказала мне, что компания перебралась на юг – естественная путаница. Если вам говорят, что кто-то перебрался в Джорджию, вы и не подумаете, что имеется в виду Россия.

– Темплтон, можно мне взглянуть кое на что? – попросила я. – Спрыгни на минутку.

Он послушно сошел с белого пластикового мешка каменной соли. Я сунула нос в мешок и увидела, что он наполнен сверкающей серебристой пылью. По виду можно было вообразить, что это соль, но, стоило мне в нее палец сунуть, как его кольнуло, будто палец в кучу битого стекла попал. Я отерла руку о джинсы и встала.

Темплтон отошел на несколько шагов, уступая свое место за пишущей машинкой. Я тронула серебристую ручку каретки, переводя ее на новую строку, и стала печатать. Стальные молоточки пуляли: бац, бац, бац… все, кроме «х» и «ь», которые не выстреливали. Я написала «онисак» – и бросила. Подумала про то письмо, на бумаге: Аллах без «х». В слове день (и других) «ь» опущен.

– Че пишем, Хемингуэй? – спросил кто-то у меня за спиной; голос мужской.

Я круто развернулась, сердце замолотило, как клавиши Темплтоновой машинки.

Марк ДеСпот подобрался к двери гаража и стоял, глядя на меня, невысокий, плотный, мускулистый сукин сын в белой соломенной ковбойской шляпе, синей джинсовой рубашке, застегнутой только у ворота и распахнутой настолько, что видно было витиеватую «Х» на груди.

– Марк! – закричала я. – Ты как тут оказался? – Не то чтобы я неравнодушна была. Я в жизни никогда так не радовалась дружелюбному лицу.

Он вошел в сумрак гаража. Снаружи все больше становилось похоже, что наступали сумерки.

– Как, по-твоему, я тут оказался? Тебя разыскиваю.

– Тут? Откуда ты знаешь, что меня можно тут найти?

– Сама мне сказала, Шерлок. Вспоминаешь? Ты сказала, что, если тебя нет в большом белом доме, то искать надо в ранчо цвета сливочного масла на другой стороне улицы. У тебя есть что-нибудь выпить? Полдня прошагал, чтобы тебе эту штуку вернуть, и в процессе нагулял себе значительную жажду. – Он достал из заднего кармана гладкий прямоугольник черного стекла.

– Мой телефон! Откуда у тебя мой телефон?

Большим пальцем он сдвинул шляпу на лоб.

– Ну, догнал я ту даму, которая взяла его у тебя, и попросил хорошенько. Фокус в том, что надо волшебное слово в ход пустить – пожалуйста. Получается супер, особенно если в это время держать тех, кого просишь, за лодыжки вверх ногами.

– Давай его сюда.

– Лови.

И он по-хитрому, из-под руки, мягко пробросил, телефон ткнулся мне в грудь, упал в руки (я его и подержать на миг успела) – и выпал из них сквозь ватные мои пальцы, с треском ударившись о цемент. В довершение всего я ногой его пнула и услышала, как он ушуршал под верстак.

– Ах, тебе в крикет поиграть вздумалось! – закричала я. – Давай сюда свой телефон.

– Он сдох шесть часов назад. А где пожар?

Я плюхнулась на пол и ползком протиснулась в темень под верстаком, где густо пахло мышами, пылью и ржавчиной.

– Мне надо поговорить с народом. Может, с ФБР, – сказала я. – Видишь эту машинку? На ней мягкого знака нет.

– И ты хочешь, чтоб ФБР расследование провело? Не думаю, чтобы преступления против алфавита подпадали под их юрисдикцию.

Я влезла лицом в паутину и срывала ее со своего носа. Опустила ладонь, попала прямо на жало ржавой отвертки и прошипела:

– Ни черта не вижу.

– Давай, помогу тебе смотреть, – произнес Темплтон, распластался по полу и заполз ко мне под верстак.

– Вот, – раздался голос Урсулы. – У меня фонарик есть. Может быть, с ним легче будет.

– Спасибо, Урсула, – машинально поблагодарила я, забыв на полсекунды, о ком я собиралась сообщить ФБР.

Тут же внутри у меня все сковало какой-то холодной болью, и я замерла. Она услышала, о чем мы говорили, и незаметно прошла в гараж, как раз когда я под верстак полезла. Скособочившись, я обернулась и глянула на нее и на Марка.

– Благодарю вас, мэм, – произнес Марк ДеСпот, забирая у нее фонарик. Направил его под верстак и включил. Я рот раскрыла, чтоб заорать, но никак не могла воздуху набраться. Легкие не наполнялись. Марк не увидел, что держала Урсула в другой руке. Он нагнулся и, заглянув под верстак, заговорил со мной: – Только, девушка, послушай, если тебе приспичило позвонить кому-то, то тот телефон тебе тоже не подойдет. Он тоже разряжен. Это типа закон природы. Чем больше у тебя в чем-то нужда, тем больше шанс, что эта хрень просто свалится на тебя дохлой.

– Разве это не истина? – выговорила Урсула и ударила его в спину мачете.

Звук был такой, словно кто-то по ковру выбивалкой шлепнул. Ноги у Марка вильнули, коленки о пол стукнулись. Урсула изо всех сил двумя руками рванула, вытаскивая лезвие обратно. Марк выронил фонарик, тот откатился немного вправо, упершись лучом в пространство за гаражной дверью и оставив нас с Темпом в темноте. Когда лезвие вошло Марку меж лопаток, тот запрокинулся и, слабо вскрикнув, свалился с ног.

Я забилась как можно дальше под верстак.

– Темплтон, – позвала Урсула, наклонившись вперед. Лицо ее было невозмутимо и спокойно, будто это не она только что едва не разрезала человека пополам. – Вылезай, Темплтон. Иди к мамочке. – Она протянула ему левую руку, держа в правой мачете.

Темплтон не шевельнулся, скованный ужасом. Я обхватила его рукой за шею и поднесла жало ржавой отвертки прямо под глаз.

– Уходи, Урсула.

До той минуты голос ее и выражение лица были совершенно спокойны. Теперь же лицо ее налилось красным, что твой помидор, желвак на шее вздулся.

– Не смей КАСАТЬСЯ ЕГО! – заорала она. – ОН РЕБЕНОК!

– Их полно на улицах, – сказала я. – Всех иголки насквозь прошили. Еще один мертвый ребенок всем без разницы будет. Кроме вас.

Темплтон трясся мелкой дрожью в моих руках. Кожа у меня на голове огнем пылала, у самой ноги дрожали, скрюченные под верстаком. В моем голосе до того много злобы звучало, что я сама себе едва не поверила.

– Ты не посмеешь, – прошипела Урсула.

– Неужели? Не сомневаюсь, вы его любите больше всего на свете. Понимаю, что это за чувство. Сама чувствовала в точности то же самое – к Йоланде.

Урсула на шаг отступила. Дыхание ее эхом отдавалось в бетонно-алюминиевой полости гаража. От прогремевшего снаружи грома задрожал пол.

Я стала выкарабкиваться вперед, таща Темплтона с собой.

– Он в этом безвинен, Ханисакл, – увещевала она, стараясь вернуть себе спокойствие, но не в силах совладать с дрожью в голосе. – Прошу тебя. Он все, что у меня есть. Отца его у меня уже украли. Ты не сможешь и его забрать.

– Вы мне о своих утратах не говорите, – парировала я. – В Колорадо полно людей, потерявших своих близких, и все только потому, что вы не смогли подобающим образом тризну справить. Не могли, что ли, дерево посадить в память о нем, как нормальный человек?

– Это государство, эта страна лишили жизни моего мужа. Дорогого моего мужа. Кучка грузинских олигархов украла труд всей жизни Чарли: все его идеи, все его исследования, – а это государство заявило, что ему и гривенника не полагается. У него украли будущее, и он не смог этого вынести. Так вот теперь я отнимаю у них будущее. Президент дал согласие на тактический ядерный удар. За три часа все население Грузии стало радиоактивным пеплом. А что до Колорадо… и всей остальной этой отвратительной, молящейся деньгам страны… они не признали прав моего мужа. Они не оценили силу его идей. Что ж. Теперь они учатся ценить их силу, не так ли?

Я стукнулась головой о край верстака, вылезая из-под него, у меня едва в кучку глаза не сошлись. Темп мог бы вырваться, но, по-моему, был до того в тот момент перепуган, что и не подумал деру дать. Я держала острие отвертки в четверти дюйма прямо у него под правым глазом.

– Не пойму, зачем вы на меня людей Старшого Бента натравили, – выговорила я.

– Темплтон рассказал мне, что вы знаете о наших с ним ежедневных ночных полетах. Он сказал, что вы собираетесь обратиться в Федеральное управление авиации по поводу наших вылетов на маленьком кукурузнике-опылителе. Я даже не уверена, что поверила ему, но, с другой стороны, не из-за этого ли всегда попадаются? Человек грабит банк, а потом его заметают из-за одного только разбитого заднего габаритного фонаря. Я считала, что не могу позволить себе полагаться на случайности. Надеюсь, Ханисакл, ты понимаешь, что лично против тебя я ничего не имею.

Я держала мальчика между Урсулой и собой, поворачиваясь спиной к двери. Я видела, как Марк слабо шевельнул рукой, скрючив пальцы, услышала, как он едва слышно стонал. Подумала, что, если помощь придет достаточно скоро, он мог бы выжить. Я стала пятиться в сторону улицы.

– Нет! – закричала Урсула. – Нельзя! Ему нельзя на улицу!

– Не смешите меня. Это ж еще одна ложь. Он не принимает никаких лекарств, вызывающих у него аллергию на солнечный свет. Это все сказка, какую вы талдычили, чтобы он наверняка под дождь не попал, если вас рядом не будет, чтоб проследить за ним. Давай, Темп, двигай.

– НЕТ! Сейчас ливанет! – завопила Урсула.

– Двигай, – подтолкнула я. – Двигай, Темплтон. Бежим со всех ног.

Мы повернулись, и я толкнула его впереди себя на подъездную дорожку, и в этот миг весь мир сделался негативным изображением самого себя в разряде молнии, за которым последовал сокрушительный удар грома. Мы побежали. Я вцепилась левой рукой ему в плечо, держа отвертку в другой. Когда мы перебежали дорогу, я почувствовала, как что-то ужалило меня в руку. Глянув, увидела сверкавшую бриллиантом иголку, торчавшую у меня в бицепсе.

Я слышала нарастающий, грохочущий рев, не столько ливня, а скорее лавины, все больше набирающей силу по мере приближения. Видела, как пропал дальний конец улицы в надвигавшейся стене белизны, сверкающего, бриллиантового занавеса из падающих кристаллов. Боулдерские Утюги[118]118
  Утюгами в Боулдере называют четыре-пять ярких, красновато-коричневых скал, по форме напоминающих подошвы утюгов, в основании горной гряды на западной стороне города. Самая значимая достопримечательность Боулдера, они стали «моделями» для многих фирменных знаков, произведений художников и местных умельцев.


[Закрыть], заплясав, скрылись, вновь появились, как узорная картинка в калейдоскопе.

До дома Старшого Бента нам было не добежать. Иголка впилась мне в руку и прошила ее насквозь, как пуля. Я вскрикнула и уронила отвертку.

Темплтона я по-прежнему держала за шею и протолкала его еще на четыре шага, к задку легковушки миссис Рустед. Положив руку ему на голову, поднажала, заставляя его опуститься на колени. Сама присела рядом. Иголка попала мне в поясницу: четыре дюйма льдистого кристалла. Еще одна впилась мне в левое плечо. Я нырнула под бампер и, извиваясь, заползла под машину, таща за собой Темплтона за плащ. Сквозь оглушающий, всесокрушающий рев я слышала, как Урсула во весь голос звала сына по имени.

Не думаю, что Темплтон понимал, что я потеряла отвертку, пока мы не оказались под машиной. Я растянулась на животе, так туго втиснувшись между рамой и дорогой, что едва шелохнуться могла. Малый принялся выворачиваться. Я всей пятерней ухватила его за плащ, и тот сразу сполз с него.

Я рыпнулась поймать, снова ухватить его и ударилась головой о раму. Второй раз за последнюю минуту я ухитрилась звездануться черепушкой, и на этот раз удар прошелся аккурат по всем швам. Галактика черных солнц взорвалась и пропала у меня на глазах, вместе со звездной картой и видимым вдали седьмым измерением Старшого Бента. Когда зрение прояснилось, Темплтон успел выбраться из-под «Тойоты Приус» миссис Рустед.

– Мам! – закричал мальчишка. Мне было едва слышно его за ревом убийственного дождя. Дорога тряслась, словно я оказалась на рельсах, по которым прямо на меня мчался товарный поезд.

Я развернулась, следя, как Темп летел обратно к дому. Иголка впилась ему в тыльную часть бедра, в одну пятку, в верх спины, и он бросился лицом вперед у самого края подъездной дорожки. Там он и оставался, когда до него добралась мать.