Текст книги "Странная погода"

Автор книги: Джозеф Хиллстром Кинг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 30 страниц)

Айша не поняла, как Дороти услышала сказанное Акоста, но девочка тут же запрыгала на месте.

– Дашь услышать? Можно мне послушать?

– Мисс Акоста? Дочка моя спрашивает, не могли бы вы подержать телефон так, чтоб она могла послушать китов?

– Дайте ей трубку!

Лантернгласс опустила свой телефон и прижала его к уху Дороти. И стояла, вглядываясь в дочь. Восемь лет. Глаза очень большие, лицо спокойное, внимательное. Слушает, как ей поет мир.

13 июля, 8 час. 42 мин.

Келлауэй проснулся еще до девяти, отлепился от дивана и пошлепал в туалетную комнату помочиться. Когда минут через десять вернулся обратно с тостом и кофе, собственная его широкая, щетинистая, безучастная физиономия красовалась на телеэкране над титром: «ПАЛЬБА СЕБЕ НА БЕДУ?» Он заснул при работающем телевизоре с выключенным звуком и неплохо выспался под молчаливое мигание жутковатого света. Ему стало легче: у него снова было оружие – Джимов британец «Вебли-Скотт», – и он погрузился в сон рядом с лежавшим на полу револьвером.

Вот и сидел он на краешке дивана, машинально держа в одной руке револьвер, а в другой – пульт. Прибавил звук.

«…по следам той истории, что Рэндал Келлауэй был выдворен из армии после обвинений в неоднократном применении излишнего насилия во время своей службы в военной полиции, – проговорил ведущий утренних новостей. Говорил он в стиле, введенном в моду Волком Блитцером[68]68
  Вульф Исаак «Волк» Блитцер – американский ведущий теленовостей, один из старейших сотрудников CNN.


[Закрыть]: отрывочными предложениями, выделяя голосом любое слово, звучавшее с разумным драматизмом. – И вот «Сент-Поссенти дайджест» выходит с шокирующим сообщением, что Келлауэю было запрещено иметь легкое стрелковое оружие из-за его угроз жене и маленькому сыну. Судебный пристав администрации шерифа Лорин Акоста подтвердила «Дайджесту», что Келлауэю ни в коем случае не было бы разрешено в виде исключения, как охраннику торгцентра, являться с оружием на работу и что наличие у него пистолета явилось бы прямым нарушением судебного запрета, принятого против него.

Ни слова не сказано, почему миссис Келлауэй обратилась в суд за запретом или характере угроз, обращенных мужем против нее. Мистеру Келлауэю и полиции Сент-Поссенти еще предстоит ответить на наши просьбы высказаться по этому поводу, но мы ждем, что сегодня начальник полиции Риклз сделает заявление, когда прибудет в торговый центр «Чудо-Водопады» в одиннадцать часов на церемонию зажжения свечей в память о павших во время недавнего нападения. Рэндал Келлауэй должен зажечь первую свечу и, возможно, тоже выскажется… точно мы не знаем, но мы там будем, вести в прямом эфире…»

Это все она, само собой. Эта черная, Лантернгласс, что заявилась вчера вечером к телестудии, чтобы подстроить ему ловушку. Не смогла оставить его в покое. Ей наплевать, увидит ли он еще когда-нибудь своего сына. Он для нее – всего лишь персонаж мерзкой статейки, которую она может использовать, чтоб какие-то там газеты продавались.

Он даже самому себе не смел признаваться, что какой-то частью своего существа начинал верить, что сумеет использовать свою негаданную известность как рычаг, чтобы вернуть все обратно: Холли с Джорджем, конечно, но и еще кое-что. Его права – вот слова, пришедшие на ум, но они были и то, и не совсем то. Речь шла не о его праве иметь оружие. Это так, лишь часть. Ему виделось нечто непорядочное в той Америке, где какая-то лыбящаяся латинка может обязывать его держаться подальше от своего собственного сына, не беря в расчет, что он вкалывает по пятьдесят часов в неделю, не беря в расчет, чем он пожертвовал как солдат, представляя свое государство во враждебной, чужой стране. Мысль о чернокожей коротышке, с ухмылкой тычущей своим мобильником ему в лицо, задающей ему свои жульнические вопросы, бросала его в жар. Казалось нелепым, что он живет в обществе, где такие, как она, могут зарабатывать себе на хлеб, унижая его. Ей наплевать было, что Джордж услышит по телевизору, что его отец – больной человек, берущий на мушку членов собственной семьи. Ей плевать, что выскажут Джорджу ребята в школе, что его будут дразнить, над ним будут издеваться. Лантернгласс решила, что он преступник, едва он ей на глаза попался. Он был белым и мужчиной. Понятное дело, он был преступником.

Келлауэй выключил телевизор.

Снаружи по гравию захрустели шины.

Он поднялся, отодвинул штору и увидел Мэри, въезжавшую на дорожку на незнакомом ему «РАВ-4» бананового цвета. Кольца дыма сползали с верхушек пальм, обращаясь в золотистую пену в свете раннего утра.

Келлауэй оставил «вебли» на диване. Он открыл дверь, когда она остановилась и заглушила двигатель авто.

– Ты чо тут делаешь? – спросила она.

– То же самое тебя мог бы спросить.

Она стояла впереди «РАВ-4», тощая, жилистая, в паре обрезанных джинсов и мужской фланелевой рубахе. Одну руку держала козырьком над глазами, будто от солнца их загораживала, хотя оно и не особенно-то сияло.

– Пару вещей своих забрать, – сказала она. – Он тебе рассказал?

– Я знаю об этом, – ответил Келлауэй. – Тебе легко было жить на деньги его страховки, пока они не кончились, а потом сообразила, что надо бежать с корабля, так?

– По-твоему, – сказала она, – менять пеленки и каждую ночь член ему накачивать – это легко? Ты б сам попробовал, хоть ненадолго.

Келлауэй покрутил головой и сказал:

– Не знаю про смену пеленок, но не могла бы ты пройти и показать мне, где пузыри для мочи лежат? Тот, что на нем сейчас, ночью лопнул, там все мочой залило.

– О, Иисусе, – закатила она глаза. – Иисусе Христе. Сколько же ты вчера дал ему выпить?

– Чересчур, полагаю.

– Найми уж неполноценную. Я уберу.

– Спасибо, – кивнул он, уходя опять в дом. – Я тебя в спальне подожду.

9 час. 38 мин.

После того как дело было сделано и она оказалась на полу с дырой на месте правого глаза, Келлауэй вложил 44-й калибр Джима ей в руку. Он посидел немного на краю кровати, положив ладони на колени. Внутри него, казалось, все еще билось эхо выстрела, раскатисто повторяясь много дольше, чем должно бы. Было такое ощущение, словно его выключили изнутри. Пусто. Она плакала, глядя в ствол. Предлагала член ему отсосать, из ноздри у нее пузырь сопливый дулся. Немного слез и соплей – это хорошо. Похоже будет, что она рыдала, когда застрелилась.

Как копы воспримут это? Может, решат, после того, как обнаружат тело ее бывшего сожителя, что она решила соединиться с ним в иной жизни: убогая, тощая Джульетта поспешила за своим немощным диабетиком Ромео. С другой стороны, может, ее любовник не сможет заявить под присягой, что она провела с ним в постели всю ночь. Может, убийство Джима повесят на нее. Им не удастся найти предсмертную записку Джима. Келлауэй возьмет ее с собой и избавится от нее где-нибудь.

А может, полиция унюхает подтасовку, только что за дело кому, даже если и унюхает? Попробуй докажи что-нибудь. Пусть половят рыбку. Он соскочил с крючка в торгцентре, соскочит и с этого.

Захотелось свежего воздуха, и он вышел из дому продышаться. Только свежего воздуха не было. День смердел, будто пепельница. В доме ему едва ли не лучше было.

Мысли Келлауэя метались, словно искры от коллапсирующего огня. Он ждал, пока они улягутся, когда услышал (почти почувствовал) слабенькое треньканье в воздухе. Все вокруг него плавало в дымной копоти. Утро было полно странных колебаний и сотрясений. Склонив голову набок, он вслушался и разобрал далекий звон своего сотового.

Протопал к машине, схватил с пассажирского сиденья телефон. Семь пропущенных вызовов, большинство из них – от Джэя Риклза. Джэй и сейчас звонил.

Келлауэй ответил:

– Да-а?

– Где тебя черти все утро носят? – Судя по голосу, Риклз был зол.

– Прогуляться пошел. Голову захотелось прочистить.

– Прочистил?

– Будто бы.

– Хорошо, потому как тебе тут чертову кучу разгребать. Еще час, и все новостные каналы нашего штата поведают историю о том, как ты целился из пистолета в своего малого и грозил пристрелить его, если жена вздумает уйти от тебя. Понимаешь, как это выглядит?

– Откуда вы эту историю взяли?

– Откуда, по-твоему, я мог ее взять? Читал, мать их, протоколы твоих слушаний в суде, два часа назад. Добрался до них раньше всех, чтоб выяснить, с чем мне столкнуться предстоит. Тебе никогда не хотелось рассказать мне об этом заранее?

– С чего бы это я стал о таком рассказывать? О таком унизительном?

– С того, что это все равно наружу выползло. С того, что ты сидел рядом со мной на телевидении и вещал миру, какой ты великий герой, что свалил стрелявшую из пистолета, который не имел права иметь.

– Подумайте, как оно удачно вышло, что я запрету не последовал. Бекки Колберт только-только начала, когда я заявился.

Риклз издал долгий, неровный выдох.

– Я из Ирака с ПТСР[69]69
  Посттравматическое стрессовое расстройство.


[Закрыть] вернулся. Антидепрессантов я не принимал, потому как не хотел таблетками свои невзгоды лечить. Я никогда не наставлял заряженный пистолет на своего сына, но позволял себе кое-что, о чем сожалею. Такое, что, к моему сожалению, уже не вернуть. Не соверши я того, мой ребенок и сейчас бы жил со мной. – Многое из этого было правдой. Однажды он навел пистолет на Джорджа, чтобы дать понять Холли, только в тот раз он не был заряжен. И, насколько ему было известно, у него вполне мог быть ПТСР. Из Ирака больше возвращались с ним, чем без него. Он не обманывал, говоря, что никогда не принимал антидепрессанты. Ему их никто и не предписывал.

Долгое время Риклз не отвечал. Когда же заговорил, то в голосе его все еще хрипело возбуждение, но Келлауэй мог подождать, когда шеф полиции успокоится.

– И это то, что ты сообщишь сегодня прессе на зажжении свечей. В точности так и выскажешь.

– Вы ж понимаете, это та журналистка пытается дерьмо замесить, – сказал Келлауэй. – Чернокожая. Та, что пыталась ваше управление обгадить. Народ не верит, что черные тоже могут быть расистами, а они – могут. Я это понял по тому, как она смотрела на меня. Я белый с пистолетом, и для них все мы нацисты. Для черных. На вас она так же смотрела.

Риклз рассмеялся.

– Не в том ли и правда. Какая негритяткам разница, сколько игрушек я раздал сосункам, когда мамочки их на продовольственном пособии, а папочки в тюрьме. Черным не по себе ото всего, чего у них нет, и они в обиде на всех, у кого дела идут лучше. Никогда упорная работа не заводила их туда, где они оказались, всегда – расистская система.

– Вы уверены, что все еще хотите, чтоб я был на зажжении свечей? – спросил Келлауэй. – Может, лучше было бы нам двоим держаться на расстоянии.

– Наплюй, – бросил Риклз и опять рассмеялся. Келлауэй понял: все в порядке. – В любом случае уже слишком поздно. Мы всю неделю по всем кабельным новостям каждый вечер вместе сидели. Ты еще не знаешь, но я получил сообщение от главного в НСА[70]70
  Национальная стрелковая ассоциация США.


[Закрыть]: хотят, чтоб мы вместе с программной речью выступили в следующем году в Лас-Вегасе. Номера в гостинице, билеты оплачивают, десять тысяч долларов – гонорар за выступление. Я говорил с ними про судебный запрет – их он вовсе не тревожит. По их понятиям, он только подтверждает, что государство обрекает людей на риск, лишая их присущих им прав. – Он вздохнул, а потом сказал: – Прорвемся. В этом ты по-прежнему хороший парень. Только… больше никаких сюрпризов, Келлауэй. Договорились?

– Больше никаких, – отозвался Келлауэй. – Увидимся у вас дома через полчаса.

Он завершил разговор и вдохнул запах обуглившейся сосновой кроны, высившейся в дыму горящего мира. Через минуту он бросил телефон обратно на пассажирское сиденье. Подумал, что, прежде чем отправиться в путь, можно было прихватить «вебли» и сунуть его в багажник. Джиму он больше не нужен.

Не нужно ему больше и оружие в гараже. Келлауэй решил улучить минутку и поискать вокруг, не найдется ли чего для него подходящего. Джим просил его ни в чем себе не отказывать.

9 час. 44 мин.

– Вот тут, – сказал Окелло, указывая себе под ноги.

Они поднялись до половины пролета большой, изгибающейся лестницы в центре торгцентра «Чудо-Водопады», в глубоком колодце солнечного света под открытой для неба застекленной крышей.

– Я пригнулся и просто оставался тут, – рассказывал Окелло. – Сара вынуждала меня эсэмэсить каждые тридцать секунд, чтоб она знала, что я все еще живой.

– Я собиралась спросить тебя об этом, – сказала ему Лантернгласс. – Давай поднимемся, пройдем остальную часть пути. Хочется заглянуть в «Бриллианты посвящения».

Они поднялись до конца, все втроем: Окелло, Лантернгласс и Дороти. Журналистка позвонила Окелло после завтрака и попросила его дать ей прочесть и, возможно, использовать в газете его эсэмэски своей подружке. Она не уточняла, что хочет взглянуть на время отправления его сообщений и понять, можно ли по нему определить, когда происходил каждый выстрел. Окелло предложил ей сделать еще лучше:

– Торгцентр сегодня утром снова открывается. В одиннадцать должна состояться церемония зажжения свечей.

– Знаю, – ответила Лантернгласс. – Я собираюсь быть там, чтобы написать об этом.

– Так приходите к девяти тридцати, до того, как магазины откроются. Встретимся у входа в обувной «БИГ». Я покажу вам свои эсэмэски и проведу вас, чтобы все показать, что я делал и что слышал.

– Тебя это не затруднит?

– Шутите? Да мои малышки-сестренки с ума сойдут от того, что про меня в газете напечатают. Совсем незнакомые спрашивали меня, нельзя ли им со мной селфи сделать. У меня, видно, вкус к славе появляется. По-моему, меня это устраивает.

Она улыбнулась на это, но в то же время и почувствовала, как в груди шевельнулось что-то теплое. В тот момент уж очень Окелло походил на Колсона.

Вход в «Бриллианты посвящения» все еще был огорожен желтой лентой места преступления. По ту сторону ленты двери были сведены вместе и заперты. В остальных магазинах по всей галерее шла оживленная подготовка к 11-часовой церемонии и ожидаемому наплыву любопытствующих. Звучали крики, эхом отдававшиеся в большом открытом пространстве центрального зала. Ставни были подняты в «Лидз», шляпном магазине рядом с «Бриллиантами посвящения», сонного вида укурок с густыми светлыми кудрями до плеч, пользуясь пистолетом с клейкой лентой, лепил на бейсболки ярлычки, возвещавшие о 20-процентной скидке.

– Шапки! – закричала Дороти, стиснув руку матери. Сегодня Дороти надела вязанную крючком желтую шапочку в виде цыплячьей головки, завязанную под подбородком. – Шапки! Мама!

– Ммхм, – выдохнула Лантернгласс. Вытянув шею, она повысила голос, чтоб ее слышал укурок:

– Послушайте, не будете возражать, если моя дочь тут покрутится?

Вход в «Бриллианты посвящения» был закрыт стальными ставнями.

– Извините, – пожал плечами Окелло, – тут, по-честному, и смотреть-то не на что. Но хотите на мой телефон взглянуть? – И протянул ей его. – Я прокрутил обратно к своим эсэмэскам того дня. Э-э, не крутите дальше этого, о’кей?

– Картинки? – догадалась Лантернгласс.

– Вы ж понимаете, – улыбнулся Окелло.

– Она ведь школу окончила, верно?

Окелло бросил на журналистку сердитый взгляд, похоже, обиженный:

– Она на год старше меня!

– А ты-то окончил среднюю школу?

– Я ж говорил вам, что учусь в университете. Колледж – из-за него я и работаю тут. Книжки сами за себя не платят.

– В конечном счете они отплачивают сторицей, если их с умом использовать, – заметила Лантернгласс и взяла у парня телефон.

Срань господня, только что эта девица зашла в «Бриллианты посвящения» и стала стрелять.

10 час. 37 мин.

Конкретно. Три выстрела.

10 час. 37 мин.

ЧТО????? Ты где? Ты в порядке?

10 час. 37 мин.

На большой лестнице, на полпролета вниз. На ступенях распластался. Я реально вполне близко, чтоб видеть, что происходит.

10 час. 38 мин.

ЛЕЖИ. Ты можешь удрать? ОМБ [71]71
  О, мой Бог (эсэмэс-сокращение).


[Закрыть] ОМБОМБ я вся вш оке

10 час. 38 мин.

Если я сползу ниже по лестнице, меня станет видно любому с галереи надо мной.

10 час. 39 мин.

Я люблю тебя.

10 час. 39 мин.

Я тебя тоже люблю.

10 час. 39 мин.

Не двигайся. Оставайся на месте.

О Господи Иисусе. Прям щас и молитва на ум нейдет.

10 час. 39 мин.

Ты скзл что с пистолетом девица ты ее видел?

10 час. 40 мин.

Опять стрелы.

10 час. 40 мин.

«выстрел» а не «стрелы»

10 час. 40 мин.

Обоже о боже прошу тебя прошу прошу не хочу чтоб тебя по дстрелили

10 час. 40 мин.

Я тоже типа надеюсь что не подстрелят

10 час. 40 мин.

Ты идиот я люблю тебя

10 час. 40 мин.

Что-то повалилось, а потом еще один выстрел.

10 час. 41 мин.

т в порядке? Ничего не прислал

10 час. 42 мин.

Со мной все отлично

10 час. 42 мин.

пчму перестал смс присылать

10 час. 42 мин.

Не переставал, всего минута прошла.

10 час. 42 мин.

если я тебе не 0 не смей переставать смс слать

10 час. 42 мин.

Все уменя в порядке.

10 час. 43 мин.

По-прежнему в порядке.

10 час. 44 мин.

Черт. Еще выстрел.

10 час. 45 мин.

О Боже. О Боже.

10 час. 45 мин.

Не очень секу, что теперь происходит.

10 час. 46 мин.

И еще один выстрел.

10 час. 46 мин.

ОКможет тебе лучше уносить ноги

10 час. 46 мин.

Я в порядке. Не хочу фраппучино оставлять.

10 час. 47 мин.

ЧТО ТЫ СКЗЛ ЗАСРАНЕЦ?

10 час. 47 мин.

У меня тут два фраппучино. С ними мне не убежать. Расплескаю.

10 час. 48 мин.

Ненавижу тебя. До жути.

10 час. 49 мин.

Были там и еще записи, но больше Окелло о выстрелах не упоминал. В 10 час. 52 мин. прибыли полицейские, и ему наступили на руку – меньше чем через двадцать минут после того, как прогремел первый выстрел, но слишком поздно, чтобы изменить то, что произошло.

По версии полиции Сент-Поссенти, Бекки Колберт трижды пальнула в своего босса и один раз в миссис Хасвар и ее ребенка. Зашел Келлауэй, дважды выстрелил, пригвоздил первым Колберт и дал промах на втором. Затем последний выстрел, когда Колберт вновь поднялась, чтобы застрелить Боба Лутца. Всего семь выстрелов.

А вот по отметкам времени на телефоне выстрелы распределились по-другому, не соответствующе. Три, потом чуть позже два (и что-то упало. Что? Может, компьютер?), а потом один, а после еще один. У Лантернгласс были кое-какие соображения, что бы это могло значить, но с ними она и не подумала бы выходить к прессе. Не была уверена, что Тим Чен позволил бы ей хотя бы указать на несоответствия между эсэмэсками Окелло и официальным отчетом.

Она отдала Окелло его телефон и сунула в карман свой собственный.

– Понадобятся снимки любых из них – без проблем, – сказал Окелло.

– Возможно, – ответила Лантернгласс. – Дай мне переговорить с редактором и прокатать на нем пару вариантов.

Дороти поскакала к порогу «Лидз» и остановилась прямо внутри охранного заграждения. На ней красовалась енотовая шапочка с лапками и мордой енота. Не меховая шляпка с хвостом, а скорее похожая на фигурку енота для кукольного театра, только надетую не на руку, а на голову.

– Нет, – отрезала Лантернгласс, и улыбка Дороти мигом исчезла, сменившись уродливой сердитой гримасой.

– Двадцать процентов скидки, – протянула она.

– Нет. Положи обратно. – Айша набирала номер редакции.

– Мне надо пописать, – завела Дороти.

– Потерпи минуточку, – отозвалась Лантернгласс.

– У них в «Лидз», наверное, есть туалет для своих, – сказал Окелло. И дернул головой в сторону укурка с пышной шевелюрой. – Слышь, бро. Не против, если малютка в ваш туалет сбегает?

Укурок медленно смежил веки, раскрыл их и произнес:

– Без проблем, чел. Действуй.

Дороти, надменно танцуя, двинулась было обратно в «Лидз».

– Не, погодь, – произнес укурок сонливым голосом. Вид у него был, словно его только что разбудили. – Блин. Там ремонт. Мы три месяца упрашивали их смыв наладить. И лишь после массового отстрела у них наконец-то время нашлось.

Дороти обернулась на мать, широко раскрыв глаза: и что теперь?

– Подожди, – прошипела Лантернгласс: как раз Тим Чен ответил на вызов.

– Айша, – заговорил Тим безо всяких вступлений, – ты слышала?

– О чем?

– О распоряжении эвакуироваться. – Голос Тима звучал безмятежно, почти мягко. – Сорок минут назад звонили из пожарной службы парка и передали официально. Нам надлежит очистить редакцию к десяти часам завтрашнего утра.

– Дресня.

– У меня дресни никогда не бывает, – уверил ее Тим.

– Это и вправду так. Ты мужик с крепчайшим запором из всех, кого я знаю.

– Нужно, – сказал Тим, – чтобы ты сюда вернулась. Все съезжаются, я под страхом виселицы убедил Шэйна Вольфа упаковать наши компьютеры. Деревья горят уже ближе четверти мили от нас, а ветер набирает силу.

– Мы лишимся здания? – спросила она. И сама удивилась собственному спокойствию, хоть тревога ее и была гладкой, но она тяжким грузом придавила желудок, словно проглоченный камень-голыш.

– Скажем так: нам не могут пообещать спасти его.

– Как быть с церемонией зажжения свечей? – спросила Лантернгласс.

– Ее телевидение покажет. Сможем посмотреть ее, когда появится возможность.

– У нас получится завтрашний номер выпустить?

Когда Тим Чен отвечал, голос его был надсадным, почти грубым. Она никогда не слышала, чтоб он разговаривал в таком тоне:

– Задницу раздерем, а выпустим. Эта газета выходила каждый будний день с 1937 года, и я не собираюсь становиться первым редактором, который подведет всю команду.

– Буду обратно, как только выберусь отсюда, – пообещала ему Лантернгласс. Она отключилась и огляделась в поисках дочери.

Она ожидала найти Дороти опять в «Лидз» роющейся в шапках. Но дочь ее сидела с Окелло на стальной скамейке чуть дальше по проходу – оба расположились точно на том месте, где устроился Рэндал Келлауэй почти ровно неделю назад после стрельбы в «Бриллиантах посвящения».

Но вот в «Лидз» еще кое-кто появился: тщедушный пожилой азиат в замызганном комбинезоне ремонтника. В одной руке он держал гаечный ключ, с которого стекала вода, и махал им укурку, бормоча что-то низким, почти сердитым голосом.

– Все в порядке? – спросила его Лантернгласс.

Ремонтник умолк и обратил свой суровый взгляд на нее. Укурок при этом застенчиво пожал плечами.

– Я скажу вам то, что ему сказал. Тот, кто последний пользовался этим туалетом, – говорил ремонтник, размахивая гаечным ключом, – оставил в нем кое-что. Думаю, кому-то необходимо взглянуть на это.

Укурок успокаивающим жестом поднял руку:

– И как я уже и говорил, придурок. Что бы оно ни было, это не мое. Как на духу. Я в торгцентре никогда не гажу.

10 час. 28 мин.

Когда Келлауэй направил свой «Приус» во дворик, усыпанный давленными ракушками, Джэй Риклз уже сидел в кабине своего пикапа, держа дверь открытой и положив ноги на хромированную приборную панель. Келлауэй вылез из своей машины и забрался в грузовичок шефа полиции.

– Вчера вечером ты в этой одежде был? – спросил Риклз, захлопывая водительскую дверцу и заводя двигатель.

Сам Риклз был одет в свежевычищенную и выглаженную парадную форму: синий мундир с двумя рядами медных пуговиц, синие брюки с черными лампасами по бокам, «глок» на правом бедре в черной кожаной кобуре, которая лоснилась, будто маслом мазанная. Келлауэй был одет в мятый синий блейзер поверх рубашки-поло.

– Единственное, что у меня есть, в чем можно на телевидение прийти, – сказал Келлауэй.

Риклз рыкнул. Сегодня он не был лыбящимся, признательным шотландцем с глазами на мокром месте. Он смотрелся как человек, опаленный солнцем и раздраженный. Они рванули с места, будто и машина тоже была на что-то сердита.

– Предполагалось, что это будет приветствием героя, – заговорил Риклз. – Тебе известно, что мы с тобой вместе должны возложить венок из белых роз?

– Я думал, каждый из нас лишь по свече зажжет.

– Пиарщики сочли, что венок будет смотреться круче. И гендиректор фирмы «Сан белт маркетплэйс», малый, который управляет торгцентром «Чудо-Водопады»…

– Да-а. Я его знаю. Росс Дорр?

– Ага, он. Он должен был вручить тебе «ролекс». Не знаю, состоится ли это по-прежнему теперь. Люди норовисты, им западло, когда вешают медали на грудь тем, кто своих жен лупцует.

– Я, – обиделся Келлауэй, – Холли в жизни пальцем не тронул. Ни разу в жизни. – Это было правдой. Он был убежден: если дойдешь до того, чтоб кулаки пустить в ход против женщины, значит, ты уже бесстыдно потерял контроль над ситуацией.

Риклз осел слегка. Потом сказал:

– Извини. Беру свои слова обратно. Это было неуместно. – Помолчал и опять заговорил: – Я в свою жену из пистолета не целился, зато ремнем старшую дочку отстегал, когда ей семь лет было. Она цветным мелком своим именем все стены исписала, ну я на это и озлился. Перетянул ее ремнем, а пряжка ее по руке ударила и три сустава сломала. Два десятка лет прошло, а у меня все еще свежо в памяти. Я тогда пьян был. Ты пил?

– Что? Когда грозил ей? Нет. Трезвый, как вы сейчас.

– Лучше б ты пил. – Риклз постукивал большим пальцем по рулю. Полицейская рация под приборной доской затрещала, и мужчины заговорили, вальяжно обмениваясь кодами и лаконичными фразами. – Все бы отдал, чтоб вернуть то, что сотворил с рукой моей малышки. Просто ужас какой-то. Я был пьян и самого себя жалел. По кредиту задолжал. Машину продал и выкупил. Тяжкие времена. Ты в церковь ходишь?

– Нет.

– Тебе стоит подумать об этом. Во мне есть то, что всегда будет терзать мне сердце. Только я искупил через милость Божью и в конце концов нашел силы простить себя и идти дальше. И теперь у меня все эти изумительные внуки и…

– Шеф? – донесся голос из коммутатора. – Шеф, вы слышите?

Начальник полиции подхватил микрофон:

– Риклз слушает, что у тебя, Мартин?

– Это про то, что в торгцентре предстоит. Вы Келлауэя уже забрали? – спросил Мартин.

Риклз прижал микрофон к груди и бросил косой взгляд на Келлоуэя:

– Сейчас скажет, что «ролекс» ты не получишь. Ты как: здесь или нет тебя?

– Полагаю, вам лучше сказать, что вы меня еще не видели, – ответил Келлауэй. – Если он сообщит, что я не получу «ролекс», обещаю не посрамить вас рыданиями на заднем плане.

Риклз засмеялся, сеточка морщинок пролегла по уголкам его глаз, и на миг он стал самим собою прежним.

– Ты мне нравишься, Рэнд. Все время нравишься с того самого раза, как я впервые тебя увидел. Надеюсь, тебе это известно. – Он тряхнул головой, с трудом подавляя в себе веселье, потом сжал микрофон. – Нет, этот сукин сын еще не явился. А что стряслось?

Они мчали по шоссе сквозь пелену голубоватого дыма, до торгцентра оставалось, может, с десяток минут езды.

– Фью-у, – присвистнул Мартин. – Хорошо. Слушайте, у нас тут в самом деле закавыка, мать ее. Ремонтник чинил туалет в «Лидз», магазине, соседнем с «Бриллиантами посвящения», и вы не поверите, что он в бачке нашел. Пульку свинцовую. Похоже, что ту самую, которую мы никак не могли обнаружить, ту, что прошла через миссис Хасвар и ее младенца… прием.

– Как, черти ее съешь, она в туалет-то попала? Прием.

– Не иначе, кто-то должен был ее туда принести, так? Шеф, тут еще хуже. Эта журналистка, Лантернгласс, она прямо тут была и все про это слышала. Хотите, поспорим, что все это уже к обеду по ящику покажут? Прием.

Пока Мартин балаболил, Келлауэй перегнулся через сиденье и расстегнул кобуру начальника полиции. Риклз глянул вниз, когда охранник уже выхватил «глок» и ткнул стволом ему в ребра.

– Вели ему отправляться к моему дому, где ты его поджидать будешь, а потом – отбой.

Риклз держал в руке микрофон и с удивлением смотрел вниз на пистолет ясными голубыми глазами.

– И следи за дорогой, – добавил Келлауэй, и Риклз поднял голову и тут же вдарил по тормозам, уходя от задка «Каприса», медленно тащившегося сквозь дым.

Риклз судорожно сжал микрофон.

– Господи. О’кей. Вот еще, мать ее, не было печали. Нам лучше… лучше нам сойтись у дома Келлауэя. Ко мне он не пришел, так что, наверное, все еще дома. Первые же полицейские, которые туда прибудут, должны задержать его. Я сейчас врубаю огни с сиреной и тоже туда. Конец связи. – Он отпустил микрофон и повесил его на коммуникатор.

– Останови у той заправки, – сказал Келлауэй. – «Шелл», справа. Я тебя выпущу и ссажу там… потому как ты мне тоже нравишься, Джэй. От тебя я только доброе и видел.

Риклз тронул сигнал поворотника и стал сбавлять скорость. Лицо у него бесстрастно застыло.

– Ясмин Хасвар? И мальчик, Ибрагим? Это ты? – спросил Риклз.

– Это было самое последнее на свете, чего я хотел бы, чтоб случилось, – отозвался Келлауэй. – Говорят, что оружие людей не убивает, что люди убивают людей. А у меня такое чувство, что оружию нужны были и она, и он. Правда-правда. Ясмин Хасвар выскочила из ниоткуда, будто знала, что там ее пуля ожидает, и оружие выстрелило. Иногда оружие все же убивает людей.

Машина встала на стоянке с восемью рядами колонок и небольшим магазином сопутствующих товаров по центру. В это утреннее время большинство колонок были свободны. Пелена голубого дыма постоянно накатывала на стоянку, перекатывалась через крышу крохотной торговой точки. Поворотник пикапа все еще отщелкивал – щелк-щелк-щелк.

– Что за куча дерьма, – сокрушался Риклз. – Засранец ты нерадивый! Оружие просто так не выстреливает.

– Неужели? – усомнился Келлауэй и застрелил его.

10 час. 41 мин.

Отстегнув ремень на сиденье Риклза, Келлауэй толкнул того в сторону, и маленький толстячок растянулся на переднем сиденье. Потом охранник вылез из кабины, обошел пикап и с водительской стороны уселся за руль. Окошко со стороны водителя было забрызгано кровью и плотью, будто кто-то швырнул в стекло горсть розовой слизи.

Он оттолкнул Риклза, освобождая себе побольше места, и старичок-полицейский, соскользнув, упал на пол, одни лишь ноги его остались на сиденье.

Из магазинчика вышел мужчина, франт пятидесяти с чем-то лет с длинными седеющими волосами, в футболке с какой-то рок-группой под незастегнутой фланелевой рубахой. Келлауэй поднял руку в обычном приветствии, и мужчина, кивнув в ответ, сунул в рот сигарету. Может быть, он услышал выстрел и вышел поглядеть. Может быть, ему просто захотелось покурить. Никто больше не удостоил пикап повторного взгляда. Жизнь не похожа на телевидение. Люди не обращают внимания на то, что слышат, не раздумывают над тем, что видят. Занятые пешеходы могут часами проходить мимо какого-нибудь умершего бездомного, считая, что тот спит.

Келлауэй отправился назад, к дому Джэя и подальше от жизни, какой он жил последние пятнадцать лет. Он уже был преступником, а скоро станет еще и убийцей полицейского. Он считал, что его шансы улизнуть ничтожны, хотя было кое-что, что работало ему на пользу. Оно лежало в «Приусе». В том числе и штуковина с рожком на тридцать патронов.

Он свернул во дворик гасиенды Риклзов и остановил машину. Когда он вылезал из кабины, открылась входная дверь, на крыльцо вышел белобрысый пацан (его звали Меррит) и встал, тупо уставившись на него. Келлауэй кивнул, мол, как делишки, и быстро прошел к своему «Приусу» с «глоком» начальника полиции Риклза в руке. Бросил пистолет на пассажирское сиденье и быстро убрался со двора. Когда глянул в зеркало заднего вида, мальчишка повернул голову, уставясь на дедушкин пикап. Может, гадал, отчего это окошко со стороны водителя изнутри все грязью заляпано.