Текст книги "Общество Страха (ЛП)"

Автор книги: Джонатан Говард

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 19 страниц)

Весь регион казался необъяснимо зараженным. Случались плохие вещи. Жестокость, пьянство и мелкие преступления запятнали репутацию городов, но ходили слухи о вещах и похуже. В Аркхэме творилось колдовство, в Данвиче – кровосмешение, в Иннсмуте – убийства и каннибализм ходили слухи. Города, казалось, погрязли в вырождении и грехе, против которого у бюргеров не было выхода. Но затем из соседнего Салема пришли охотники на ведьм и очистили их огнем и веревками. Хотя в Салеме они убили только несчастных невинных людей, никто никогда не предъявлял подобных претензий к Аркхэму или его ближайшим соседям. Здесь самозваные инквизиторы увидели вещи, которые убедили их в правоте их дела, даже несмотря на то, что это поколебало их веру в благожелательного Бога.

Итак, Аркхэм, Иннсмут и другие были спасены от атавистической заразы, повсюду царили свет и радость, и зло больше никогда не посещало эти места. Конечно, именно такое впечатление стремились создать города, хотя бы для того, чтобы снова избавить себя от лишних хлопот, и – как и в случае с лучшими самоисполняющимися пророчествами – именно так все и выглядело. Некоторые отнеслись к этому подвигу с большей уверенностью, чем другие: Аркхэм стал домом для популярного Мискатоникского университета, который, в свою очередь, привлек в город ученые и артистические сообщества; Кингспорт стал стройным и аскетичным, как будто время потеряло к нему интерес, тем самым не допустив к своим дверям двойные болезни упадка и прогресса. Иннсмут, однако, хранил свои секреты и хитрил в этом, в то время как Данвич просто гнил среди своих полей, как неубранная тыква.

Но наш интерес вызывает Аркхэм с его причудливыми домами в стиле старого света и знаменитым университетом, который, пусть и не совсем "Лига Плюща", все же наводит на мысль о существах, которые карабкаются вверх и пресмыкаются.

Подавляющее большинство жителей Аркхэма довольны своим городом во многих отношениях. Он интересен с архитектурной точки зрения, в нем есть хороший университет, он приятно расположен, и если с его названием связано какое-то небольшое историческое порицание, то со временем оно смягчилось, придав городу не что иное, как восхитительную дурную славу. В этом последнем вопросе подавляющее большинство аркхамцев заблуждаются.

Аркхэм находится в области реальности, где уток и основа стали опасно тонкими. Здесь люди могут думать о том, чего им не следует, видеть то, чего им не следует, и быть замеченными вещами, которых не должно быть. В городе есть те, кто знает об этих фактах и кто охотно исследует их либо в целях получения знаний, защиты, либо, что чаще всего, ради личной власти. Это опасный путь, и немногие выживают на нем невредимыми, как духовно, так и физически, а те, кто доходит до конца, обнаруживают, что награда редко стоит затраченных усилий. Пока они страдают, умирают и еще немного страдают, за тонкой завесой виднеются темные фигуры, которые что-то бормочут и трубят, и один голос смеется и никогда не умолкает.

Однако всегда находятся новые люди, которые приходят, чтобы попытаться отодвинуть завесу в сторону. Что подходит темным фигурам, ибо они знают секрет, который был древним задолго до того, как даже амебы плавали в первобытных океанах Земли. Древняя истина, которая поет по всей этой вселенной и другим, которые толпятся вокруг нее, секрет, который можно выразить словами: ‘Каждую минуту рождается сосунки".

Одним из таких неудачников был Элдон Харвелл, молодой человек, недавно отчисленный из Мискатоникского университета – до того, как его могли отчислить. Путь Элдона к моральному разложению начался, когда он посетил выставку в галерее Пикмана на углу Пикман-стрит и Уэст-стрит. Это было малолюдное мероприятие, и Харвелл был сыт по горло закусками и дешевым белым вином, когда владелец магазина обратил на него внимание и пригласил посмотреть ‘частную’ коллекцию после завершения публичного показа. Пьяный и заскучавший, Харвелл с готовностью согласился, надеясь, что коллекция будет достаточно развратной, чтобы удовлетворить пресыщенные чувства такого жителя Элдерсбурга, штат Мэриленд, как он сам.

Харвелл, как бывший студент, был уверен в своей искушенности в жизни, но то, что он увидел за потертым бархатным занавесом, распахнуло несколько дверей в его душе, которые лучше бы оставались запертыми. Он был, например, знаком с теорией, если не с практикой зоофилии, но красивая – а с чисто эстетической точки зрения, в соотношении и технике, в применении и стиле это было прекрасно – картина с изображением женщин, резвящихся с собаками, выбила его из колеи больше, чем он ожидал. Сначала в осознании того, что гончие были не совсем гончими, а позже, когда он вспомнил, в осознании того, что женщины были не совсем женщинами.

В ту ночь он плохо спал, и когда раздражение наконец подняло его с постели, он выглянул из своей мансарды на перекресток Лич-стрит и Пибоди-авеню. Там лежало кладбище Аркхэм, затененное и посеребренное светом огромной луны, которая, казалось, злобно взирала на безмолвную, пустую сцену.

Но нет! Что это было? В углу кладбища, сквозь увитую плющом ограду, он уловил какое-то движение между надгробиями. Оно остановилось, словно заметив его, затем вышло в холодный лунный свет, и он увидел, что это собака, всего лишь собака.

А потом оно посмотрело на него снизу вверх, поднялось на задние лапы и зашагало, как человек.

На следующее утро он проснулся на полу с шишкой на затылке в том месте, где она ударилась об пол, когда он падал, теряя сознание. Это было небольшим благословением, поскольку позволило ему привести беспорядочные события ночи в форму, которая причиняла ему меньше беспокойства. Он поднялся и споткнулся в темноте, ударившись головой при падении. Это вызвало ужасный кошмар, вызванный картинами, которые он видел. На кладбище не было собаки. Никакой собаки там не было.

Он лгал самому себе и в глубине души знал это. Чего он не знал, так это того, что уже никогда не сможет стать прежним человеком. Двери были открыты, и они позволяли двигаться в обоих направлениях. У него начали появляться идеи, интересные идеи, точно так же, как были интересны идеи маркиза де Сада или Сэмюэля Тейлора Кольриджа. Извращенные, выходящие за рамки обычных вещей идеи, которые порхали в его голове, как особенно мускулистые бабочки, ища выражения. Это было величайшим мучением для Харвелла, потому что, хотя он был настолько развращен и искушен в жизни, насколько человек его возраста и средств мог разумно ожидать, хотя теперь он был озарен правдой обо всем и находился всего в нескольких шагах от понимания, он был совершенно бездарен.

В музыкальном плане его попытки "Палочками для еды’ звучали как у вспыльчивого Стравинского, его искусство уступало попыткам ламантина рисовать пальцами, и чего не хватало его прозе в стиле, так это наречий. Общий эффект заключался в том, что Элдон Харвелл был забитым краном; чайником, наполненным смыслом, с пробкой в носике.

Такая ситуация загоняет великих людей в объятия безумия, опиатов и официанток. Будучи человеком ничтожным, Харвелл поддался всем трем, прежде чем впал в состояние меланхолии, из которого немногочисленные оставшиеся друзья не смогли его вывести.

В этой мрачной мансарде он сидел, обхватив голову руками, не в силах сформулировать картины, которые проносились перед его мысленным взором. Под рукой были ручка, чернила и полпачки дешевой бумаги, поскольку Харвелл, по крайней мере, умел писать и поэтому отчаянно цеплялся за письмо как за отдушину. Он надеялся и молился, что однажды кипящий свет, который он мог ощутить, но не мог описать, обретет согласованность, и он станет его проводником. Из него изольется великая поэма, которая оставит его пустым и умиротворенным. Он также знал, что следующим его действием будет сжечь рукопись, прежде чем она сможет заразить кого-нибудь еще или, что еще хуже, заразить его самого. Пока что это его разочаровывало. Каждая попытка вытрясти из него космическую истину приводила к искаженной путанице или, в одном случае, к лимерику о злобных, но глупых крабах.

Шторы оставались задернутыми в любое время суток. Он боялся увидеть что-то еще на кладбище, поэтому, когда однажды поздно ночью в его дверь постучали, это ужасно удивило его, и он воскликнул, внезапно испугавшись: ‘Кто там? Кто стучится в дверь моей комнаты в столь поздний час?

Из-за портала донесся приглушенный звук разговора шепотом. Наконец, замогильный голос произнес: ‘Я...’ Последовала еще одна пауза, сопровождаемая яростным бормотанием. "То есть, мы... "

Затем Харвелл услышал, как новый голос пробормотал что-то раздраженное и, возможно, дискредитирующее по-немецки, прежде чем сказать:

– О, просто откройте дверь, герр Харвелл. Нам нужно обсудить с вами дело.

Успокоенный деловым тоном, Харвелл отпер дверь и медленно приоткрыл ее, пропуская четырех мужчин, личности которых наверняка должны быть очевидны всем, кроме самого невнимательного читателя. Иоганн Кабал был первым, нетерпеливая энергия сквозила в каждом его движении. Он критически, но молча оглядел комнату, пока Шадрах, Корде и Бозе входили следом за ним и неловко стояли со шляпами в руках, пока Кабал широкими шагами расхаживал по залу. Подойдя к окну, он слегка отдернул занавеску и примерно с полминуты смотрел на перекресток, прежде чем позволил занавеске упасть обратно на место. Он постоял в молчаливом раздумье мгновение, прежде чем сказать:

– У нас не так много времени, джентльмены. Мы не единственная сторона, проявляющая интерес к герру Харвеллу. Мы прибыли едва ли вовремя.

– Э–э-э... интерес? – заикаясь, пробормотал Харвелл. – Кому я интересен? Кто вы?

– Пояснения были бы излишни, – сказал Кабал. Он повелительно щелкнул пальцами, обращаясь к Шадраху. – Ключ, сэр! Теперь побыстрее.

– Ключ... – Шадраху потребовалось мгновение, чтобы понять, что имел в виду Кабал. – Серебряный ключ?

– Конечно, Серебряный ключ, – сказал Кабал, его терпение сгорало так же быстро, как пороховой след. – Он у тебя, не так ли? Если мы проделали весь этот путь и оно лежит на туалетном столике дома...

– Да, конечно, у меня есть Серебряный ключ, но без врат он бесполезен. Разве это не так?

Харвелл обвел взглядом собравшихся, теперь, по крайней мере частично, уверенный, что ему привиделась эта неразборчивая банда мужчин, захламляющая его комнату. Он и не подозревал, что можно страдать от воспоминаний об абсенте, но это казалось наиболее вероятным объяснением.

– Да, это правда, и здесь есть врата. Ключ, пожалуйста?

– Врата, – сказал Харвелл. – В моей комнате?

– Да, конечно, – сказал Боуз добродушно, как Пиквик. – В вашем чердаке находятся врата в другой мир! Разве это не чудесно? Страна грез, не меньше.

Шадрах шикнул на него, но без видимого эффекта.

На лице Харвелла отразилось зарождающееся понимание.

– Страна грез... страна... Конечно! Это так много объясняет! Мои сны, мои видения! Теперь я понимаю!

Он лихорадочно огляделся по сторонам, крутанувшись на месте.

– Где это? Где эти врата? Это должно быть где–то рядом – я это чувствую.

Кабал тем временем принял Ключ от сопротивляющегося Шадраха и был в процессе извлечения его из длинного замшевого конверта, в котором он хранился. Он долго держал его в руке, чувствуя, как увеличивается и убывает его тяжесть, наблюдая, как приливы и отливы уменьшаются, подобно тому, как тают и вновь формируются кристаллы. Оно, конечно, было серебряным, но только по цвету. Из чего оно было сделано – это совершенно другой вопрос.

Он сунул конверт в карман пальто, одновременно крепко сжимая ключ.

– Да, герр Харвелл. Врата Серебряного Ключа действительно очень близко.

Харвелл повернулся к нему, следующий вопрос уже вертелся у него на губах, но у него так и не было возможности озвучить его. Ибо Кабал поднял Серебряный Ключ на высоту головы и, не колеблясь, вонзил его Элдону Харвеллу между глаз.

Не было слышно ни хруста костей, ни брызг крови или мозговой жидкости, когда Ключ проходил сквозь кожу, подкожный жир, плоть, череп и мозг. Не было слышно вообще ни звука, если не считать коллективного шокированного вздоха зрителей. Неверно было бы утверждать, что прохождение Ключа между лобными долями Харвелла не оставило никаких следов: плоть и кость крошились и таяли, превращаясь в тонкий белый дым, а то, что осталось, было не более и не менее как четко очерченная замочная скважина. В то время никому из них это не показалось странным, но только впоследствии, при размышлении; в тот момент казалось, что замочная скважина всегда была там, очевидная для них, как только они увидели Харвелла, но каким-то образом они забыли о ней. Это было любопытное, наполовину сформировавшееся воспоминание, их первое знакомство с природой Страны Грез во время бодрствования, когда ее влияние вырвалось через открывающиеся врата в мир смертных, как ароматный жасмином воздух из сада.

Только Кабал и Харвелл не издавали ни звука, пока Кабал не повернул Серебряный Ключ в замке, и Харвелл тихо вздохнул, словно осознав или, возможно, узнав. Конечно, его глаза расширились, как будто он увидел то, что было скрыто от него всю его жизнь.

– Это ... прекрасно, – прошептал он, и одинокая слеза скатилась по его щеке, когда смутные миазмы смутных возможностей, преследовавшие его с той ночи в галерее Пикмана, наконец-то стали более четкими. – Все это так...

Затем его лицо напряглось, кожа натянулась до костей.

– Есть что-то еще, что-то еще...

Кабал закончил поворачивать ключ и осторожно вынул его из головы Харуэлла. Сохранилась замочная скважина, и от нее струйки жидкого света поднимались вертикально по центру брови и спускались вниз вдоль кончика носа.

– Врата... – сказал Корд. – Врата Серебряного ключа. Серебристая полоска света проходила над головой Харвелла и спускалась по его груди, свечение становилось все яростнее по мере продвижения. – Естественно, я предположил...

– Стены не видят снов, – перебил Кабал, и Корд замолчал.

Очередь почти разделила Харвелла пополам, и с каждым пройденным дюймом выражение недоверия на его лице медленно сменялось ужасом.

– Нет ... нет! Я вижу это! Я вижу это! Я не могу... не должен... Боже, помоги мне!

– Что ты видишь? – спросил Кабал, стоя рядом с Харвеллом. Он заметил, что глаза раненого, казалось, расширились еще больше. Ворота открывались.

– Я вижу... все это!

Взгляд Харвелла был сосредоточен на чем-то далеко за пределами Кабала, за пределами маленькой грязной комнаты, за пределами этого мира и сфер пространства, в которых он находится.

– О, милосердие! Неужели нет пощады?

И с этими словами кончики линии света соединились, Врата Серебряного Ключа широко распахнулись, и это был конец Элдона Харвелла. Он стал чем-то, но чем это было, живым или мертвым, не поддавалось определению. Он рассыпался на крошки, которые сублимировались в газ, который размазался в жидкость, которая снова сублимировалась во что-то другое, пока не остались только ворота, горящие в воздухе ярким послеполуденным светом и превращающиеся в грязную мансарду в полночь.

– Ты... – Бозе на этот раз не нашелся, что сказать. – Ты убил его.

Кабал пожал плечами, как будто Боуз обвинил его в том, что он воспользовался не той ложкой за ужином.

– Он был уже мертв. Он позволил определенным концептуальным теоморфам поселиться в его сознании. В любом случае, он покончил бы с собой или был убит в течение нескольких месяцев. По крайней мере, таким образом он служил определенной цели.

Он заметил несколько листков бумаги, лежащих на письменном столе Харвелла, и некоторое время изучал их.

– Он был поэтом. Значит, ничего страшного.

– Вы холодный человек, мистер Кэбэл, – сказал Корд не совсем неодобрительно.

Кабал не ответил. Он смотрел на портал, обходя его, чтобы оценить его ширину. ‘ Это будет небыстрый переход. По моим оценкам, каждому из нас потребуется примерно минута, чтобы завершить переход отсюда туда. Мы должны начать немедленно.

– Мы сейчас уходим? Шадрах был потрясен и немного рассержен. – Когда мы отправились на эту вашу небольшую разведку, вы дали нам понять, что мы всего лишь подтвердим местоположение врат.

Кабал самодовольно махнул рукой в сторону высокого светящегося эллипса, висящего в центре зала.

– Как и у нас.

– Но как же наше оборудование? Наши приготовления? Вы просите нас погрузиться в неизвестность!

– Вся эта экспедиция – погружение в неизвестное, Шадрах. Твое снаряжение бесполезно. Твои приготовления спорны. Страны Грез обеспечат. Единственное, чего они не могут нам дать, – это времени.

Он подошел к окну и жестом пригласил остальных присоединиться к нему. Он отодвинул занавеску достаточно далеко, чтобы они могли выглянуть на улицу. С кладбища выбегали собаки, которые не были собаками, бежали прямо к зданию, в котором они стояли. На ходу они издавали звук, странное хриплое мяуканье, не похожее ни на что, что кто-либо из мужчин слышал раньше. Не требовалось большого воображения, чтобы различить изменения в интонации, которые звучали тревожно, как язык.

– Почему на улицах нет людей? – спросил Боуз. – Еще не так поздно. Что...

Кабал поднял свою сумку "Гладстон", открыл ее и достал револьвер.

– Потому что мы находимся на границе сна и кошмара, а в кошмарах никогда нет никого, кто мог бы помочь. У кого-нибудь еще есть оружие?

Шадрах, Корд и Бозе покачали головами.

Кабал недовольно зарычал.

– Джентльмены! Мы находимся в Соединенных Штатах Америки. Вооружаться практически обязательно. Тогда быстро. Через ворота. Я задержу наших посетителей.

Он был на полпути к двери, ведущей на верхнюю площадку, когда Корде крикнул ему вслед:

– Что это за существа?

– Упыри, – сказал Кабал и исчез.

Кабал посмотрел вниз на лестничный пролет и взвесил варианты защиты. Это был не первый раз, когда он сражался в очень похожих обстоятельствах, и знание того, что он выжил в тот раз, придавало его действиям уверенности. Он открыл барабан револьвера и проверил заряд, прежде чем снова закрыть его с отчетливым щелчком. Звук царапанья в дверь нарастал по мере того, как упыри боролись с далекими воспоминаниями о том времени, когда они были людьми и знали, как работают дверные ручки. Дверь была заперта – Кабал позаботился о том, чтобы запереть ее после того, как они вошли, – но он знал, что нетерпение упырей достаточно скоро пересилило бы их осторожность, и тогда дешевая дверь с дешевым замком не стала бы для них препятствием.

И этого не произошло. Скрежет по дереву становился все быстрее и яростнее, а затем, внезапно, дверь распахнулась с грохотом отбойника по выложенному плиткой коридору. Кабал надеялся ради них, что господа Шадрах, Корде и Бозе пробираются через врата, потому что они ему самому понадобятся достаточно скоро, и если кто-нибудь из них не пройдет к тому времени, он лично позаботится о том, чтобы они стали первыми жертвами экспедиции. Врата Серебряного Ключа больше не были просто непосредственной целью их планов, теперь это был их единственный путь к безопасности. Кабал взвел курок револьвера и прицелился вниз по лестнице.

Черная волна быстро движущихся теней затопила нижние пролеты, закручиваясь против часовой стрелки вверх по колодцу. Кабал не стал стрелять – у него было всего шесть выстрелов, и он сомневался, что ему дадут возможность перезарядиться. Когда они достигли лестничной площадки под ним, он прицелился в первого упыря, поднимавшегося по лестнице прямо под ним, и выстрелил ему в затылок. Патрон калибра 577 оказался столь же эффективен против мерзкой серовато-коричневой резиновой шкуры упыря, как и против Глубоководных или, более того, людей. Выстрел был ошеломляюще громким в замкнутом пространстве, и столб дыма, который вырвался вниз, усилил замешательство существ, когда их товарищ упал и откатился назад среди них, оставив большую часть своей смутно напоминающей собачью морды на ступеньке.

Позади себя он услышал, как Боуз сказал:

– Мистер Шадрах закончил, мистер Кабал! Быстрее, мистер Корде! Твоя очередь!

Кабал произвел быстрый мысленный подсчет и решил, что ему придется сдерживать упырей немного дольше, чем он надеялся. Внизу послышалось чавканье. Упыри, как известно, на редкость несентиментальная раса, и как только кто-то из них умирает, его друзья и коллеги немедленно называют это обедом. Казалось бы, даже их огромное желание добраться до ворот до того, как они закроются, уступило место быстрому перекусу.

Кабал снова взялся за молоток, громкий щелчок защелкнувшегося замка чудесным образом восстановил концентрацию в сознании упырей. Послышалась какая-то невнятная речь, отвратительное мычание и бормотание, которые потрясли лингвистические чувства Кабала. Еще больше его ужаснуло то, что ему пришлось говорить на одном языке.

– Вы там, внизу, – пробормотал он, сознавая, что у него плохой акцент. Внезапно воцарилась тишина. – Я не стану спорить с вашими людьми. Возвращайся, и тебе больше не нужно будет умирать.

– У вас есть ворота, – рявкнул голос, предположительно, вожака стаи.

– Что вам нужно от врат? Ваши люди могут легко путешествовать в Страну Грез. На данный момент врата принадлежат нам. Оставьте нас в покое.

Наступила пауза. Затем упырь сказал:

– Я знаю тебя.

Глаза Кабала сузились. Он почувствовал, как неприятное напряжение, словно электрический угорь, расползается по его шее и плечам. Ему потребовалось мгновение, чтобы понять, что это был страх. Он немедленно подавил его: это был тот самый иррациональный ужас, который вызвал столько раздражения в обществое страха. И все же иррациональность происходящего беспокоила его больше, чем то, как колотилось его сердце, или пот, внезапно выступивший бисеринками на холодном лбу. Он и раньше сталкивался с упырями, и они никогда не доставляли ему большего, чем мимолетное неудобство. Чего он боялся?

Сделав над собой усилие, он заставил свой разум сосредоточиться на сложившейся ситуации. Этот упырь был хитер, но недостаточно. Это возбудило бы его любопытство, если бы застать его врасплох, а затем броситься на лестницу. Он сжал руку с пистолетом и приготовился стрелять.

– Я вас не знаю.

– Ты бы не знаешь, но ты знал меня когда-то, – сказал упырь, и сказал он это по-английски. – О, когда-то ты знал меня, Иоганн Кабал.

Снова воцарилась тишина. Момент тянулся.

– Когда-то ты знал меня, Иоганн Кабал, –  повторил голос.

Ответа по-прежнему не было. На лестнице раздался отвратительный икающий рык. Упырь смеялся.

На чердаке, где когда-то жил Элдон Харвелл и где полицейское расследование позже не обнаружило никаких улик относительно его исчезновения, кроме пятна крови на лестнице, которое, как показал анализ, принадлежало не человеку, Дверь Серебряного ключа замерцала и погасла. От Харуэлла и его четырех таинственных посетителей не осталось и следа.

Сохранившиеся фрагменты рукописи Сирила В. Клоума для «Путеводитель молодого человека по Ктулху и его друзьям: Великий Ктулху № 1»

Теперь, возлюбленные, давайте рассмотрим Великого Ктулху. Он величайший из Великих Древних и является богом. Да, это так. Настоящий бог. Не один из тех жалких богов, которые зависят от глупых людей, «верящих» в них («Вера» – это слово, которое означает «необходимость притворяться», о возлюбленный). Не один из тех глупых, слабых, бессильных богов, которых выдумывают жеманные люди, пытаясь согреться в бесконечной ледяной пустоте истинной реальности, в щемящей тщетности наших мимолетных, бессильных жизней. Мы знаем песню об этом, не так ли?

(Текст неразборчив из-за пригорания)

Нет, Великому Ктулху не нужно, чтобы мы поклонялись ему – он реален независимо от того, поклоняемся мы ему или нет. Но лучше бы это было так, потому что однажды он проснется в своем уютном маленьком затонувшем городе Р'лайх (который находится на 47 ° 9 ю.ш., 126 ° 43 з.д. в южной части Тихого океана, обратите внимание), мило зевнет и потянется, я бы подумал– ‘Дааааввввввв!’ – а затем убьет всех. Но если вы были хорошими мальчиками и девочками и поклонялись ему должным образом, он, возможно, не убьет вас первым. Разве это не великолепно?