Текст книги "Общество Страха (ЛП)"

Автор книги: Джонатан Говард

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 19 страниц)

Затем его эксперименты перешли к подвешиванию плетеного мешка с камнями на веревке разной длины. Иногда веревка лопалась или расходилась в местах соединения, и Кабал минуту или две громко ругался, а затем возвращался к проекту.

Однако каждый день он уделял себе минутку-другую в зале с куполом, просто чтобы сказать "Ах ты, маленький ублюдок" пустому трону, прежде чем продолжить работу с веревкой.

Наконец, спустя некоторое время после того, как были перепробованы все возможные варианты глупых крабов, кокосов, плодов хлебного дерева и папайи, но незадолго до того, как кулинарная скука отправила его за свиньями, веревка была готова к его разумному, если не абсолютному, удовлетворению.

Кабал позволил себе ночной отдых, прежде чем приступить к спуску. Он бросил в глубину связку факелов – грубых деревянных заготовок с головками из кокосовой стружки, смоченных крабьим жиром, которые, как он знал, будут гореть в течение отвратительно вонючих получаса, если их зажечь. Эркузиды на палочке, безусловно, были более надежными и менее пахучими, но также более разговорчивыми и склонными к тестированию; вместо этого Кабал обошелся бы своими горелками из крабового жира. В сверток была завернута какая-то еда, хотя он сомневался, что маленькая четырехгранная клетка, которую он соорудил из факелов, выдержит удар. Он знал, что местность, на которую он спускался, была достаточно ровной, поскольку во время обследования на прошлой неделе бросил вниз несколько горящих факелов, так что поводов для беспокойства стало на одну вещь меньше. Раздраженно бормоча себе под нос, он опустил закрепленную веревку в темноту, а затем, приглушив бормотание, начал спускаться вниз.

Прекрасно зная старую максиму альпинистов о том, что если кто-то собирается упасть с веревки, то обычно лучше делать это у самого дна, он выжал максимум возможного, не прибегая к спуску, который мог бы слишком сильно напрячь сплетенные лианы. Он быстро соскользнул вниз, в густую, осязаемую темноту, которая сомкнулась вокруг него, как масло. Над ним мерцающий свет от постоянно горящего – и очень постоянно закрепленного, как он обнаружил, – факела ослабевал, а затем, казалось, и вовсе погас. Вскоре единственным способом оценить свой прогресс, который у него был, было количество раз, когда он опускал руки по веревке, и это было в лучшем случае грубым приближением. Затем, когда оставалось пройти около сорока футов, веревка оборвалась.

Он погрузился в молчание, но про себя подумал: "Типично".

Он проснулся, понятия не имея, как долго пробыл без сознания. Это правда, что в то время это было в самом низу его списка приоритетов, значительно отставая от оправданного чувства восторга оттого, что он не умер, и столь же оправданного чувства облегчения от того, что его скелет, казалось, все еще находится в нужном количестве частей. Это чудесное спасение стало менее чудесным, когда выяснилось, что он лежал в глубоком слое какого-то волокнистого материала, похожего на волос, который, должно быть, смягчил его удар. Хотя он был благодарен за ее удачное размещение, он был менее доволен тем, чем это могло обернуться. Первым на ум пришел образ массивной формы мукора, нитевидной плесени, часто встречающейся на гниющих растениях, но это впечатление быстро прошло, когда он понял, что нити высохли и стоят не вертикально, а скручены в клубок. И еще был запах: сухой и затхлый, со слабым, но отчетливым ароматом старых склепов.

У него начало формироваться подозрение, и он медленно скатился со странного холмика, не обращая внимания на неприятные синяки, полученные при падении. Он шарил по каменистому полу, находя только гравий и песок в течение нескольких долгих минут, пока его рука не наткнулась на кусок дерева, и он понял, что это был один из его факелов. Головка из жесткой кокосовой койры была жирной от крабового жира, и он понял, что это, должно быть, один из новых факелов из его запаса провизии. То, что он был там сам по себе, не вселяло надежд на состояние кэша, но он побеспокоится об этом через мгновение.

Он достал свой серебряный спичечный коробок и чиркнул зажигалкой, давая пламени осесть и разрасти в неподвижном воздухе, прежде чем поднести его к факелу. Жир растаял и забурлил, прежде чем пламя охватило и распространилось по головке мата, и, наконец, он смог осмотреться.

Первое, что он увидел, был сверток с провизией. Он был поврежден далеко не так сильно, как он предполагал вначале. На самом деле, единственное, что изменилось в его состоянии с того момента, как он уронил его в пропасть, было то, что один факел отсоединился, и это был тот самый факел, с помощью которого он сейчас его рассматривал. Казалось, снова Прозорливость.

Следующее, что он увидел, было то, на что он упал. Его второе предположение относительно строения было, к его большому сожалению, правильным. Это были волосы – огромное, непомерное количество волос, собранных в неопрятную кучу. Более того, это были человеческие волосы. Его длина, окраска и, кое-где, следы окрашивания и мелирования не указывали на другое возможное происхождение. Тот факт, что к нему все еще было прикреплено довольно много кусочков высушенной кожи головы, подтвердил правильность идентификации. Его присутствие вызвало два основных вопроса. Откуда взялся такой огромный многоцветный комок шерсти и почему он сейчас здесь? Если только какой-нибудь демон-трихолог не бродил по этому темному проходу, Кабал был вынужден признаться себе, что понятия не имеет.

Затем, когда он высоко поднял факел, чтобы осмотреться, третье, что он увидел, было огромное кольцо из примерно сотни упырей, которые окружили его, присев на корточки и молча наблюдая. И снова, подумал Иоганн Кабал, "Типично".

Он подумал, не разумнее ли потянуться за своим мечом, и обнаружил, что его не хватает. Кроме того, они могли убить его в любую секунду с момента его недостойного появления в этой темноте, но не сделали этого. Казалось, он был и оставался объектом восхищения среди упырей. Казалось, они просто следовали за ним повсюду, чтобы посмотреть, в какую забавную авантюру он может быть втянут в следующий раз. Кабал признал, что когда чья-то карьера состоит из посещения кладбищ и поедания человеческих трупов разной свежести, человек должен находить себе развлечение там, где только может.

– Итак, – сказал он четко и непоколебимо, – чем я могу вам помочь, леди и джентльмены?

Все они выглядели очень похожими, без явных признаков сексуального диморфизма, но он знал, что каждый из них когда-то был таким же человеком, как и он. Такие тонкости, как проявление элементарной вежливости, могут изменить жизнь к лучшему.

Упыри не ответили ему, но мяукали и болтали между собой, как это было в их порочном обыкновении. Однако они также не подошли ближе и не отступили от неверного света его факела. Кабал гадал, как долго они смогут продолжать в том же духе. Это было похоже на угрозу со стороны волков, переодетых овцами, которые так глубоко погрузились в свой метод игры, что теперь им было неясно, что такое ‘быть опасными’. Для пробы он сделал шаг вперед. Упыри перед ним отпрянули на шаг назад, в то время как те, кто был рядом и позади него, соответственно отпрянули в стороны и вперед, чтобы сохранить оцепление. "Чудесно", подумал он. "У меня есть свой собственный ореол упырей. О, счастливый день."

Он как раз обдумывал, возможно, неразумно, возможные результаты прыжка вперед с высоко поднятыми руками и криком ‘Бу!’, когда в кругу справа от него возникло волнение. Он обернулся, когда в шеренге образовалась брешь, пропуская еще одного упыря. Физически он мало чем отличался от своих собратьев, но в сознании Кабала мелькнула искра узнавания, психическая и несомненная, что это был тот же самый экземпляр, с которым он разговаривал в Аркхеме и в безымянном городе на берегу озера Ят.

– Мы снова встретимся, – сказал Кабал, – я почти уверен. Какими загадочными истинами ты наскучил мне на этот раз?

Упырь устроился на грязном камне, скрестив ноги с привычной легкостью, несмотря на то, что колени у него были загнуты назад, как у собаки. – Предпоследний, Иоганн Кабал. – Он замолчал, наблюдая за Кабалом, склонив голову набок.

– Ну? – спросил Кабал. – Я был бы вам очень признателен, если бы вы могли воспрянуть духом и пролить свет на мое невежество. На самом деле, если вы хотите, чтобы я был вам очень, очень благодарен, я был бы признателен, если бы меня вывели отсюда в реальный мир. Эта тьма явно на вашей территории, так что это не должно быть очень сложно для ...

Но упырь медленно качал головой. Трудно было сказать, ухмыляется ли он: линия его морды и мерцающий свет делали все неопределенным. ‘Не мне говорить Иоганну Кабалу правду. Иоганн Кабал очень скоро сам все увидит".

– Что? Что ты имеешь в виду? Я собираюсь сделать вывод? Поиграй в "Двадцать вопросов"? Это смешно.

И это было нелепо. Чем больше он думал об этом, тем нелепее это казалось. И вот он здесь, в глубинах бездны, в недрах неизведанного острова, в чужом море, на другом плане существования, окруженный монстрами, играющий в угадайки. Это было нелепо, и вскоре он не мог видеть ничего другого, кроме того, насколько это было нелепо, и именно тогда он начал смеяться. Смех начался с хихиканья, затем хохота во весь рот, и он становился все громче и истеричнее, пока упыри наблюдали за происходящим в тишине и, возможно, с грустью.

Внутри Кабала он почувствовал панику, когда туго натянутые поводья, которые столько раз удерживали его от безумия, внезапно ослабли и стали бесполезными. Он почувствовал, как его ментальная дисциплина превращается в воду, несущую его к краю очередной пропасти. Эта бездна спускалась в гораздо более темные места, чем он когда-либо испытывал прежде, и это было то, из чего никогда не возвращались даже самые опытные спелеологи.

А потом он услышал свой собственный смех, пронзительный и невеселый, за которым слышались судорожные вздохи. Он услышал эти полузадушенные звуки и узнал их, и страх расцвел внутри него подобно пламени. Похоже, общество страха был прав с самого начала. Здесь действительно был Фобический Анимус, или, по крайней мере, его собственный. Там, где Ньярлотхотеп потерпел неудачу, преуспели упыри.

Он выронил фонарик и упал на колени, а затем на все четвереньки. Его руки были вытянуты перед собой, и ... если бы он надел перчатки, чтобы не видеть этого! – он увидел, что пальцы, возможно, были немного длинноваты, ногти слишком ярко выражены, кожа слишком серого оттенка. Он уставился на них, издавая тихие лающие звуки отчаяния себе под нос, и поэтому не заметил, когда предводитель упырей подкрался поближе и сел рядом с ним.

– Не бойся, Иоганн Кабал, – сказало оно, хотя и не на человеческом языке. – Мы позаботимся о тебе. Теперь вы – семья.

Сохранившиеся фрагменты рукописи Сирила В. Клоума для «Путеводитель молодого человека по Ктулху и его друзьям: Азбука № 5»

"А" – для Азатота, потерявшего разум в космосе,

Буква "Б" означает Багг-Шаша, бога без лица.

C – это для Ктулху, Отца Криков,

D – для Глубоких, которые наблюдают, пока он мечтает.

E – это для Древних Существ, которые жили давным-давно,

F означает Огненных вампиров, им не нравится снег.

G – это для Упырей, которые выглядят почти одинаково,

H – это для Хастура, но не произноси его имени.

Я за Итакуа, ты промерзнешь до костей,

J означает Джук-Шабб, о котором мало что известно.

K означает Кадат, затерянный в холодных пустошах,

L – для Ллойгора с декадентскими вкусами.

M – это для Mi-Go, умный, хотя и грибной,

N – для Ньярлотхотепа, не склонного к ошибкам.

O означает «Оорн», моллюск из Ада,

P означает Плутон, который также называется Юггот.

Q означает К'ит-аз, странное божество,

R означает Рогога, который похож на дерево.

Это для Шуб-Ниггурат, ее жертвы встревожены,

Это для Тсатоггуа, чьи потребности порочны.

U – для Ултара, предупреждаю, убийцы кошек,

V означает Вхурл, где родился Ктулху.

W означает «Дом ведьм», на Олд-Аркхэм-уэй,

X означает X'члл'ат-аа, что сложно сказать.

Y – это для Йог-Сотота, который всегда и где,

Z – для Зот-Оммога, третьего наследника Великого Ктулху.

Прочтите это от начала до конца, и тогда вы, возможно, увидите, что

(На этом этапе MS резко останавливается. Автор по-прежнему практически отсутствует, если не считать его пальцев, ногтей на ногах и глаз.)

Глава 17
В КОТОРОЙ КАБАЛ-КЛАН ИСПЫТЫВАЕТ ОМОФАГИЮ, РАЗДРАЖАЕТ ВАТИКАН И МНОГОЕ ПЕРЕНОСИТ

Физическая трансформация была быстрой, ментальная – медленной. Иоганн Кабал не раз желал, чтобы все было наоборот. Он сидел в темноте, жуя окорок владельца газеты, которого похоронили всего день или два назад. Мясо было насыщено алчностью и лживостью, пересоленным из-за крокодиловых слез его наследников. Поначалу Кабал отказывался есть человеческое мясо, несмотря на растущий аппетит к нему. Тогда к нему подошел предводитель упырей и указал на очевидную истину, что большинство людей немногим больше бессловесных животных и что, в любом случае, это можно рассматривать как форму переработки отходов и, следовательно, это ужасно разумно, а также вкусно. Кабал все еще сопротивлялся, но потом они принесли ему лучший косяк архиепископа, и после этого у него вообще не было проблем.

Если диетические изменения в конечном итоге были приемлемы, то физические – в меньшей степени, и неизбежная умственная деградация беспокоила его больше всего. Упыри не были глупы – они были примерно такими же умными, как средний человек, – но их интеллект редко колебался намного выше или ниже этого, и мысль о том, чтобы быть сведенными к просто среднему человеческому интеллекту, ужасала Кабала. Действительно, если быть честным с самим собой, это приводило его в ужас.

Менее пугающей, чем каннибализм (хотя, по его разумному объяснению, он больше не был по-настоящему человеком и, следовательно, не каннибалом), но почти такой же тревожной, как неминуемый крах его умственных способностей, была нагота. Упыри мало пользовались одеждой, и Кабал был уверен, что этот способ поведения он не примет. Время шло – а в вечной тьме под мирами он понятия не имел, сколько это значило времени, – его одежды становились тесными, и он чувствовал себя невыносимо спеленутым и заключенным в них. Он выбросил их в изолированный туннель и оставил там, аккуратно сложенными, как последний памятник Иоганну Кабалу.

Вряд ли это должно было удивить его, эта перемена. Это даже не было чем-то неизвестным в истории его профессии. Основные заповеди некромантии включали в себя шатание по кладбищам, возню с трупами и неизбежные контакты – дружеские или иные – с упырями. Учитывая, что события, запускающие омерзительную трансформацию, скорее психические, чем материальные, и включают интерес к человеческим трупам, сопереживание, если не обязательно симпатию к упырям, и поедание человеческих останков, Кабал мог только заключить, что ему следовало более тщательно мыть руки между вскрытиями и обедом. Где-то по пути он, должно быть, случайно съел кусочек мяса, купленного не у мясника. Оно годилось для еды в его лаборатории. И все же могло быть и хуже. Он всего лишь сменил вид вместо того, чтобы, скажем, подхватить гепатит.

Итак, он сидел с остальными в темной пещере, жуя бедро медиамагната и гадая, что с ним будет. Он потерпел неудачу. Это всегда было возможно, но он представлял, что его смерть резко оборвет этот путь. Ему никогда не приходило в голову, что он может быть отстранен от этого, беспомощно наблюдая, как потенциальный успех меркнет перед неминуемой неудачей. Он посмотрел на остальных, разбросанных вокруг, усердно распределявших между собой свертки с украденным мясом. Ему даже не нужен был видимый свет, чтобы увидеть их. Все было окутано странным и прекрасным сиянием, которое выявляло детали в самых обыденных вещах, о существовании которых он и не мечтал. Это был дар его новой физиологии, и, по правде говоря, он не так уж сильно возражал против этого.

– Но, – пискнул чей-то голос, – ты несчастлива.

Кабал обернулся и увидел лидера, сидящего на корточках неподалеку и наблюдающего за ним со спокойным интересом.

– Нет, – ответил он. – Я несчастлив. Я не завершил свою работу и скоро даже не смогу вспомнить, почему это было важно для меня".

– Ты запомнишь, – засмеялся главарь, звуком, похожим на захлебывающийся терьер. – Ты запомнишь.

– Но я не захочу.

– Ты так жалеешь себя. Вся твоя сила, знания и книги, и ты жалеешь себя. Мы так много слышали о Иоганне Кабале. Умный человек. Умный человек. Но пожалей себя.

Непривычный к наказаниям, особенно от существа, которое использовало склепы и гробницы в качестве буфетов, Кабал отрезал: ‘Процесс необратим. Это всем известно.

– О да, ’ сказал главарь, понимающе кивая. – Все.

– Да. Все. Ну, за исключением Калпинса, но его теория контрморфной остаточной трансфигурации относилась только к оборотням, где процесс по существу обратим в любом случае, а не к такого рода трансформации, когда после достижения новой морфической формы она сохраняется.

– Достигнуто, – сказал главарь, кивая. Существо смотрело вглубь пещеры, очевидно, ему уже наскучил разговор. – Оставлено.

– Именно так, – сказал Кабал. Было приятно воспользоваться его интеллектом.

Это было все равно что смотреть на старый особняк, в котором он вырос до того, как его навсегда выселили и он провел остаток своей жизни в маленькой однокомнатной квартирке.

– Как только будет достигнуто полное морфотипическое состояние... – Он сделал паузу. – Пункт назначения окончательный, но путешествие ...

Он вскочил на ноги и слегка покачнулся. Его колени были на полпути от сгибания назад к сгибанию вперед и в настоящее время согнуты в обе стороны, что было хорошо для йоги и плохо почти для всего остального.

– Но путешествие может быть прервано! Быстро! Скажи мне! Сколько еще времени пройдет, прежде чем я окончательно стану упырем? Дни? Недели? Месяцы?"

Главарь искоса взглянул на него.

– Тебе не нравится быть упырем?

– Нет. Не хочу. Не хочу оскорблять, но у меня есть планы, и вечное поедание людей в их число не входит.

Вожак внимательно посмотрел на него. Затем он оскалился бешеной собачьей ухмылкой, которая так хорошо получается у упырей, обнажив все свои клыки.

– Это прекрасно, и мы не оскорблены. Вы – Иоганн Кабал. – Он указал на остальных. – У нас достаточно людей. Упырей много, но только один Иоганн Кабал. У тебя есть по меньшей мере шесть недель, Иоганн Кабал. Самое большее – восемь.

Первоначальный энтузиазм Кабала немного поутих перед лицом того, что ему нужно было сделать, и времени, за которое он должен был это сделать. ‘ Синтезировать эликсир-стабилизатор будет непросто. Мне понадобится лаборатория, химические реактивы, книги.

Главарь сделал пренебрежительный жест лапой.

– Мы крадем тела. Мой народ, мы украли трех мертвых пап. Ватикан был очень зол. Стеклянные предметы, химикаты, книги – с ними не будет проблем. Гораздо проще, чем с мертвыми папами.

– С какой стати ты украл трех мертвых пап? – спросил Кабал.

– Во-первых, чтобы сделать Ватикан очень сердитым. Это было забавно. Вторая причина – вкусно.

Учитывая плохую репутацию упырей, Кабал нашел их удивительно приветливыми существами: когда лидер собрал их вместе, чтобы сказать им, что Кабал собирается попытаться остановить свою собственную трансформацию, они не были оскорблены, и когда он призвал их помочь любым возможным способом, они были счастливы сделать это. Если бы его жизнь сложилась немного иначе, заключил Кабал, быть упырем на самом деле было не так уж плохо. Хотя они были интеллектуально отсталыми, по крайней мере, по его стандартам, их эстетические чувства оставались незамутненными. Он обнаружил одного упыря, рисующего этюд лондонской станции метро, на котором упыри наблюдали за невнимательными пассажирами на платформе из тени туннеля. Исполнение было изысканным, даже если предмет не был таким. Как раса, они поддерживали друг друга и были оптимистичны в своих взглядах. Раньше Кабал всегда считал их соперниками в сборе урожая на кладбище, в лучшем случае неприятностями, в худшем – опасностями. Теперь, однако, он видел их такими, какие они есть, стойкими оппортунистами, и уважал их за это. Если его усилия в течение следующих нескольких недель окажутся успешными, он будет гораздо более терпимо относиться к их действиям и никогда больше ни в кого не выстрелит. Если только действительно раздражен.

Во-первых, необходимо было иметь копию диссертации, опубликованной ко всеобщему ужасу Эрастом Калпинсом, известным ликантропологом, сыном русского эмигранта и кентской галантерейщицы, а ныне постоянным пациентом Брайчестерского приюта. Это упыри украли, в порыве озорства, из собственного ватиканского Index Librorum Prohibitorum. Очевидно, кража заставила Ватикан ‘рассердиться’. Кабалу было все равно, придаст ли это ему ярости, лишь бы у него была копия.

Щелкая так быстро, как только позволяли его становящиеся все более длинными и удручающе резиновыми пальцы, Кабал проигнорировал другие артефакты своеобразного гения Калпинса, состоящие из грубых изображений женщин, купающихся среди излишне византийской сантехники, и сосредоточился на фрагментарных упоминаниях процесса метаморфоза. Терминология Калпинса была неточной и столь же изменчивой, как и его предмет, но за пятнадцать драгоценных дней Кабалу удалось вытрясти зерно идеи. На шестнадцатый день Кабал составил список покупок, и упыри были отправлены за запрошенными в нем предметами. Они ушли радостные, очевидно, наслаждаясь каким-то мелким воровством в своей жизни, чтобы отвлечься от рутинного обыденного разграбления могил.

Произошла серия краж не только по всей Земле, но и по всей ее истории, а также по историям других Земель и антиземель, и Земель, которых никогда не должно было быть, и Земель, которых никогда не будет, поскольку упыри счастливо путешествовали по странным измерениям, чтобы поиграть в Кабал-охоту за мусором. В конце концов они вернулись со многими вещами, которые он просил, некоторыми вещами, похожими на те, что он просил, и довольно многими вещами, на которые они просто обратили внимание мимоходом.

– Еще один мертвый папа", – сказал Кабал одному из таких вернувшихся. Он снова заглянул в мешок и вздохнул. – Хотя на этом есть признаки того, что он не был мертв до того, как его сложили и положили сюда. Я полагаю, Ватикан был весьма недоволен этим, не так ли? На что упырь радостно кивнул.

Пока Кабал работал над созданием лаборатории внизу, в омерзительных пещерах, он иногда оборачивался и находил там лидера упырей, притаившегося в тени и молча наблюдающего за его продвижением. Кабал заметил, что вожак также странным образом менялся, его речь становилась проще и больше походила на речь других членов стаи. Это, как он понял, объяснялось тем, что он сам когда-то был человеком большого интеллекта, но неуклонная эрозия его человечности достигла даже этого последнего бастиона так же неумолимо, как набегающий прилив. Упыря, казалось, это не слишком беспокоило, поэтому Кабал никогда не поднимал эту тему.

– Дело продвигается, – сказал ему Кабал. – Скоро я смогу приступить к экспериментам.

Он оторвался от распаковки конденсаторной трубки из коробки, украденной из химической лаборатории государственной школы для маленьких мальчиков в Хэмпшире, и повернулся к руководителю.

– Я ценю всю вашу помощь в этом предприятии, сэр, но я должен знать: почему именно вы это делаете?"

Упырь поднял свой длинный указательный палец, палец, украшенный слишком большим количеством суставов, чтобы выглядеть прилично, и сосчитал:

– Одна вещь. Иоганн Кабал – некромант. Некроманты получают уважение от народа могил. От упырей. Иоганну Кабалу нужна помощь, Иоганн Кабал получит ее. Две вещи. Если Иоганн Кабал несчастлив как могильщик, он не должен быть могильщиком. Три вещи. Воровать весело.

Кабал удовлетворенно кивнул. В прошлом он, конечно, слышал менее стоящие причины для совершения самых ужасных преступлений. Готовность помочь и смысл существования небольшой расовой клептомании были лучше, чем у большинства других.

Установка была сконструирована быстро, хотя на приобретение некоторых наиболее нетрадиционных реагентов, предназначенных для ее реторт, ушло больше времени. Один из них, в частности, требовал особого ухода, и Кабал привел группу упырей, чтобы помочь ему приобрести его. Он вернулся мрачный и тихий, неся скелетообразный кончик мизинца левой руки.

– Эта могила остается неприкосновенной", – сказал он лидеру. – Разнеси слух среди могильщиков: если кто–нибудь проникнет туда – будь то человек или упырь, – они пожалеют об этом.

Он поднял маленькую косточку и меланхолично оглядел ее.

– Разумеется, кроме меня.

Главарю не нужно было спрашивать почему, поскольку ему уже сообщили, что на надгробии над гробом, который они так почтительно ограбили, были написаны слова:

Готфрид Кабал. У него остались жена Лизе и сын Иоганн, которые по Милости Божьей присоединились к его старшему сыну Хорсту.ТРЕБОВАНИЕ В ТЕМПЕ.

Вместо этого он наблюдал, как Кабал кропотливо очищает кость, а затем тщательно растирает в порошок ровно столько, сколько ему было нужно, прежде чем поместить остаток в свежую пробирку, запечатать ее и убрать в свой саквояж Gladstone.

Мотивация Кабала была высока: с каждым днем ему становилось все труднее что-либо запоминать или производить мысленные вычисления. Он приближался к среднему человеческому интеллекту и находил этот опыт удушающим и вызывающим клаустрофобию. С одной стороны, его ужасало, что люди довольствуются жизнью с таким маленьким интеллектом, хотя, с другой стороны, это во многом объясняло так много вещей об обществе, которые в остальном не поддавались пониманию. По крайней мере, упыри казались столь же мотивированными, как и он: ему стоило только предположить, что предмет может пригодиться банде, чтобы она убежала и вернулась с ним в лапах где угодно, от нескольких часов до пары дней спустя. По крайней мере, это было на одну причину для беспокойства меньше, но узкое окно возможностей, которое предоставлял эликсир, и невозможность обеспечить дальнейшие поставки некоторых необходимых реагентов означали, что у него было мало возможностей для поддержки экспериментов. Несколько тестов, которые ему удалось провести, были весьма обнадеживающими – казалось, одержимость Калпинса оборотнями, водопроводом и обнаженными дамами действительно принесла плоды, – но мог быть только один кислотный тест, и как бы сильно он ни хотел отложить его до тех пор, пока не убедится, что поступает правильно, его время неумолимо приближалось.

Наконец у Иоганна Кабала закончились оправдания для самого себя. Времени оставалось мало, принципы его работы уже начинали ускользать от него, и он знал, что должен действовать сейчас, иначе навсегда окажется в ловушке в стигийских подземельях и их ближайших соседях, во сне и вне его. Он провел последние реакции, отфильтровал ненужный осадок, добавлял по капле другой реагент до тех пор, пока содержимое его пробирки из цвета сепии не стало бесцветным и прозрачным. Он добавил измельченную кость, добавив в эликсир частичку своей прежней человечности, и энергично встряхивал его в течение десяти минут, пока кость полностью не растворилась. Затем он нейтрализовал оставшийся раствор и перегнал его. У него осталось около жидкой унции прозрачной, слегка маслянистой жидкости, которую он собрал в маленькую пробирку. Он дал бутылке остыть, а затем закупорил ее. Она была такой маленькой, чуть больше ампулы, но все держалось на ней. Он собрал все свои способности, поднялся со своего лабораторного стула, любезно украденного упырями из бразильского университета, и вышел в главную пещеру.

Он встал перед ними, изо всех сил стараясь стоять прямо, как стоит человек, вместо легкого приседания, которое поощрялось формой упыря, и поднял эликсир.

– Друзья, – пропищал он, и это было правдой, что он редко чувствовал себя таким дружелюбным по отношению к кому-либо или чему-либо.

– Друзья, я предстал перед вами сегодня, чтобы поблагодарить вас за вашу помощь в моей работе.

Упыри уже подбегали на четвереньках, чтобы быть поближе и ловить каждое его слово.

– Эта трансформация явно подходит многим из вас, и, я думаю, это более почетная и честная карьера, чем, скажем, в судебной системе. Однако такая карьера подходит не всем.

Кабал мог видеть, как лидер упырей, стоящий неподалеку, слегка кивает в молчаливом одобрении этих чувств.

– Я нахожу свое пребывание у вас в высшей степени познавательным и значительно расширил свой кругозор, и по мере того, как я знакомлюсь с жителями могил, я также начинаю понимать вас, уважать и ценить. Когда я вернусь в верхний мир, я никогда не забуду тебя. Действительно, я верю, что мы можем объединить наши силы многими взаимовыгодными способами.

Кабал научился видеть выражение и эмоции на серых, похожих на резину лицах в намордниках, и теперь он мог разглядеть там печаль. Он знал, что им было грустно видеть, как он уходит, и, вероятно, грустно, что все оправданные кражи должны были прекратиться. Вопреки себе, он чувствовал к ним симпатию.

– Сейчас? – спросил кто-то справа от него.

– Ну, дай мне сначала добраться до дома, а потом... – начал Кабал, но упырь обращался не к нему.

– Сейчас, – тихо, но твердо сказал главарь.

Внезапно Кабала прижали к земле, сковав его руки и ноги. ‘ Что? – закричал он. – Что ты делаешь? – спросил я. Он забился в их хватке, но их было слишком много, и они были слишком сильны. Затем он почувствовал, как его лапу мягко, но неумолимо разжимают. Он мог только ругаться и проклинать их, пока у него забирали эликсир. ‘Нет! Отстаньте от меня, вы, вердаммты, животные! Вам от этого нет никакого проку! Для тебя уже слишком поздно!"

Он сражался до тех пор, пока не выбился из сил и не заплакал от гнева и страха перед своим определенным будущим. Упыри продолжали удерживать его неподвижно, пока их предводитель стоял перед ним. Он поднял маленькую стеклянную трубку, на которую возлагались все надежды Кабала, и сказал: ‘Мне жаль, Иоганн Кабал. Мне жаль, как и тебе будет жаль. Но не сейчас.

– Для тебя это бесполезно, – прохрипел Кабал гортанью, отвыкшей от человеческой речи. – Ты не можешь этим пользоваться. Ты полностью трансформировался.

– Да. Полная трансформация. Еще раз извини. Я солгал.

Кабал внезапно поднял на него глаза.

– Что ты сделал?

– Изменение тела, да, шесть ... восемь недель. Изменение разума, гораздо дольше.

Все еще задумчиво глядя на эликсир в своей правой лапе, он постучал по себе левой, словно обращаясь к самому себе.