Текст книги "Общество Страха (ЛП)"

Автор книги: Джонатан Говард

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 19 страниц)

Кабал остановился, посмотрев сначала на короткий пандус, который вел в другой узкий резной коридор, очень похожий на пищеводную трубу от входа, а затем заглянул в бездну. Промозглый юмор разносился тихим ветром, который стонал на грани слышимости. Боуз осторожно присоединился к нему.

– Как ты думаешь, что там внизу? – спросил он, в его голосе смешались любопытство и тревога.

– Я предполагаю две вещи. Одна – предположение, другая – большая вероятность. Во-первых, я думаю, что все, что осталось от волшебника Хеп-Сета, находится там, внизу, если ему повезет. Боги сыграли с ним в детскую игру, и они обычно выбрасывают то, что им надоедает.

– Неужели? Голос Боуза был писклявым. Он бочком подобрался поближе к краю и заглянул в затененную глубину. – А тот, другой?

Мощный толчок, который он получил в спину от Иоганна Кабала, отбросил его далеко от пропасти, а затем он закричал достаточно пронзительно, чтобы лишить его возможности услышать слова Кабала:

– Ты, с минуты на минуту.

Кабал несколько секунд слушал вопли диминуэндо, но слышал подобное раньше и не был впечатлен этим новым исполнением. Здесь он делал просчитанное предположение, и если он ошибался, у него было не больше проблем, чем если бы он был прав. Придерживая ворчащую голову Эркузидеса на своей палке, он прошел по последнему коридору и оказался в комнате Фобического Анимуса.

Сохранившиеся фрагменты рукописи Сирила В. Клоума для Путеводителя молодого человека по Ктулху и его друзьям: № 4 Йог-Сотот, Притаившийся у порога

Йог-Сотот никогда не опаздывает на встречи, возлюбленный, и по самой замечательной из причин. Йог-Сотот соприкасается (coh-TER-min-US) со всем временем и всем пространством, что означает, что умный старый Внешний Бог существует везде и ВСЕГДА! Он такой ужасно, ужасно яркий, что даже он не понимает, о чем думает половину времени, но, к счастью, другую половину времени он постоянно осознает, так что может сам себя списать. Я не думаю, что это считается мошенничеством.

Йог-Сотот – у которого много других имен, таких как Притаившийся у Порога, Ключ и Врата, Открывающий Путь, Все-в-Одном и Единый-во-Всех и лог-Сотот – выглядит как большая толпа серебристых пузырей, но, в отличие от большой толпы серебристых пузырей, потрясающе наводит на размышления. Это просто еще один способ сказать: «Я действительно не уверен, что доверяю этим серебристым пузырькам».

Глава 14
В КОТОРОЙ МЫ РАЗМЫШЛЯЕМ О ЖИЗНИ И СМЕРТИ ИоганнА КАБАЛА

Спускаясь, Иоганн Кабал увидел впереди мерцающее свечение и понял, что приближается к последней камере. Как только свечение стало достаточно сильным, он снял Эркузид с конца палочки и убрал его. У Кабала было сильное предчувствие, что грядущее будет достаточно сложным и чреватым, чтобы не беспокоиться о мертвой голове на палке. Он обнажил свой меч в надежде, что можно просто прыгнуть на воплощение Страха и убить его каким-нибудь лихорадочным ударом ножом. Он знал, что это был очень маленький шанс, но, по крайней мере, это укрепило его решимость. Он подумывал о том, чтобы развернуться и выйти обратно на дневной свет. Серебряный Ключ был бесполезен без врат, поэтому он не мог сбежать этим путем. Возможно, при наличии времени удалось бы соорудить что-то вроде плота, хотя шансы пересечь Серенарианское море, не зная, где он находится, и со всеми ужасами, как метеорологическими, так и биологическими, с которыми он мог столкнуться в пути, были исчезающе малы. Или, предположил он, он мог бы просто сидеть сложа руки, как Робинзон Крузо. Нет, заключил он, он сойдет с ума от интеллектуального расстройства раньше, чем пройдет много лет, и в конечном итоге станет больше похож на Бена Ганна. Независимо от ее характера, вероятной краткости или исхода, он должен в конечном счете выдержать эту встречу, так что с таким же успехом он мог бы покончить с этим прямо сейчас.

Нисходящий коридор достиг своего конца, и Кабал шагнул в помещение за ним. Оно не производило особого впечатления, но – учитывая его обитателя – в этом не было необходимости. Помещение было круглым и около пятидесяти футов в диаметре. Стены поднимались примерно на десять или двенадцать футов, затем образовывали сверху полусферический купол. В подсвечниках, расположенных примерно в десяти футах друг от друга по стенам, горели факелы со странным красным огнем, который в глубине казался черным, но отбрасывал мягкий желтый свет. Напротив входа на низком возвышении стоял простой трон из серого и красного камня, а на троне восседал Фобический Анимус во всем своем сверхъестественном великолепии.

– Здравствуйте, герр Бозе, – сказал Кабал.

– Привет, старина, – сказал Боуз, как всегда весело, но с явным оттенком самодовольства. – Я так понимаю, ты уловил мою маленькую шутку. Или ты просто убил меня, потому что тебе, наконец, надоел мой вид?

Выражение его лица сменилось на обычное для Боуза овечье безрассудство.

– О, я говорю! Яру! – Он снова расслабился. – Если это так, то у вас гораздо больше терпения, чем предполагает ваша репутация.

– Дело в первом, и это было главной причиной, по которой второе не возникало до столь позднего момента, – ответил Кабал. – Это была мелочь, как обычно и бывает. Слишком недавно мне пришло в голову, что ты знал, что я проклял даже домашних животных из числа детенышей пауков-муравьев в Темном Лесу, и все же ты был в глубоком обмороке, когда я это сделал. В Дилат-Лине вы знали о судьбе Шадраха, хотя в тот момент находились в зародыше лицом в другую сторону. Ловкий трюк для мужчины. Затем, даже когда ты совершала эту оплошность, твои глаза были сухими, и мне пришло в голову, просто мимоходом, хотя эта мысль крепла во мне, что ты рыдала вовсе не от страха. Ты смеялся.

– Ну, да, – Бозе пожал плечами. – это было забавно.

– Форма, которую ты принял, не приносит тебе пользы. Она нетерпелива и своенравна. Я боялся, что привлек внимание Ньярлотхотепа тем необдуманным заклинанием в Темном Лесу, но мои опасения были ошибочными. Ньярлотхотеп обратил на меня внимание задолго до этого. Когда я понял это, это немного успокоило меня.

– Неужели? – Боуз был откровенно удивлен. – В самом деле?

– Так оно и было, потому что, по крайней мере, это означало, что я не навлек на свою голову такого несчастья. Это была случайность, разница между ударом молнии на улице и на вершине горы во время грозы, когда ты прыгаешь с серебряной палочкой.

– Хорошенькая аллюзия, – сказал Боуз. – Мне нравится эта.

– Смещение во времени и пространстве, которое в первую очередь подвергло нас такой опасности, было одновременно расчетливым и нетерпеливым. Сначала я думал, что мы являемся объектами пристального внимания того или иного волшебника – в Сказочных странах полным-полно волшебных палочек, – и я придерживался этого тезиса, несмотря на намеки на обратное.

– О, я знаю, к чему это ведет ...

Однако Дилат-Лин был вопиющим. Ни один волшебник не обладает такой силой, чтобы уничтожить лунные города Лунных тварей, заставить Луну гореть. Это было ...

– Весело?

– Жестокий.

Боуз сморщил нос.

– От этого было не так уж и весело.

Должен признать, я разочарован. Я думал, что за всем этим может скрываться какой-то грандиозный замысел, но, похоже, я ошибся. Боги свидетели, ты всего лишь сопляк.

Самодовольство Боза не улетучилось, но он надолго замолчал. Затем он сказал:

– Меня зовут Ползучий Хаос, Бог с Тысячей лиц, но это всего лишь простое число для простых умов, которым нравятся простые вещи. Я нечасто пользуюсь услугами мистера Гарднера Боуза, а когда это делаю, мои чувства просачиваются сквозь его, как и через все мои маски.

– Я почти уверен, что вы относитесь ко мне покровительственно.

– О, мистер Кабал, никогда еще не рождался и никогда не родится человек, с которым мне не приходилось бы разговаривать свысока. Вы все младенцы в планетарных яслях, и ваши жизни слишком коротки, чтобы вы когда-нибудь успели вырасти. Я хочу сказать, что не имеет значения, что вы думаете обо мне, потому что вы сами не так уж много значите. У тебя есть небольшая польза, и ты уже выполняешь ее. Я не буду объяснять это по причинам, которые должны быть ужасно очевидны даже для такого чахлого интеллекта, как твой.

Кабал ничего не ответил. Он не был оскорблен, поскольку острота оскорбления проистекает из негодования, которое оскорбляемый испытывает по отношению к относительно слабой позиции превосходства оскорбителя, которая питает чувство ‘Как они смеют?". Однако, когда бог невообразимой силы и разума, превосходящий даже теоретические пределы человеческого разума, называет человека немного туповатым, приходится признать, что, условно говоря, в его словах есть смысл.

Вместо этого он сказал:

– У меня есть некоторое представление о том, что вы имеете в виду. Сам сатана считает меня проводником зла и хаоса в мире.

– Сатана? – переспросил Боуз. – О, да, сатана... Позволь мне спросить тебя кое о чем по этому поводу. Как ты думаешь, как мы с Сатаной можем существовать в одной вселенной, хм? Я хочу сказать, я не считаю себя кем-то настолько пресным, чтобы быть агентом зла и хаоса. Однако у меня есть работа, которую нужно делать, и то, что вы назвали бы злом и хаосом, – обычные побочные результаты. Хотя на самом деле стараться изо всех сил, чтобы создать их ... Немного незрело, ты не находишь? Если только ...

– Что ты предлагаешь? – спросил Кабал, но он уже знал это, и Бозе тоже.

– Вот небольшой мысленный эксперимент. Что, если при встрече с Сатаной ты на самом деле встретил меня в одной из моих многочисленных форм?

– Это было бы неуместно, – ответил Кабал. ‘Неважно, в какой ты форме, ты законченный ублюдок. Мне все равно, будь ты сатаной в свободное время.

Но Бозе не слушал.

– А что, если Бога не было, разве что как вымышленного противовеса моему сатане, а? Только подумайте обо всех этих людях, кланяющихся божеству, которое я придумал во время обеда, в надежде, что их пресмыкательство приведет их в какой-нибудь нечетко очерченный Рай, тогда как на самом деле все заканчивают в Аду.

– Ты забываешь, что я был в Аду. Не всех мертвых можно найти там.

– Ну, может быть, существует не один Ад, или, возможно, те, кто попал бы в Рай, если бы это не было выдумкой, я просто позволяю себе отключиться перед смертью. Это было бы весьма милосердно с моей стороны, не так ли? Они умирают смертью атеистов, но, наверное, это лучше, чем попасть в ад. Я не знаю. Всякий раз, когда я умираю, я через некоторое время прихожу в себя. Однажды, когда я был Тецкатлипокой, местные жители убили меня. Не уверен почему – я предполагаю, что у меня недостаточно развито чувство юмора. Как бы то ни было, мой труп провонял по всему дому, а все остальные задохнулись от вони и умерли, что было довольно остроумно с моей стороны, не находите?

– Вам нужно мое подтверждение? Тогда, нет, это было не очень остроумно. Иронично, я согласен, но остроумно – нет.

– Как вам будет угодно, – ничуть не смутившись, ответил Боуз. – Ацтеки считали это очень забавным. Очевидно, те, кто не умер. В любом случае... На чем я остановился?

– Ты поздравлял себя с язвительным остроумием.

– Так оно и было. Просто подумай об этом – каждая религия в мире, крупная или второстепенная, поклоняется вещам, которых не существует. И неверующие так самодовольны по этому поводу и говорят, что религии – это продукт человеческого страха, невежества и неадекватности, не подозревая, что на самом деле они являются продуктом каких-то мелких мистических фокусов, совершаемых искренне вами, так что и верующие, и неверующие неправы. Ну же, перестань, ты, наверное, находишь это немного забавным?

– А как же те, кто поклоняется тебе?

– Поклоняться мне? Как мне? О, их всего лишь горстка, и они, как правило, в конечном итоге умирают, или сходят с ума, или что-то в этом роде, и в любом случае мне все равно. Мне не нужны последователи. Если они хотят пресмыкаться передо мной, это может принести им какую-то пользу, а может и нет, но мои потребности превосходят благоговейный трепет и обожание кучки грязных обезьян".

– И все же ты здесь, тратишь драгоценные недели и месяцы своего бессмертия на какую-то полоумную шутку надо мной. Возможно, ты мог бы объяснить это в терминах, понятных грязной обезьяне, о великий и могущественный Бозе.

Бозе рассмеялся и развернулся на своем троне так, что его ноги перекинулись через подлокотник. Он самодовольно улыбнулся.

– Ты потрясающий, Иоганн Кабал. Ты знаешь это? Почти любой другой к этому моменту уже хныкал бы в углу, держа свое здравомыслие в руках, не в последнюю очередь потому, что мне бы с ними стало скучно, и я приложил бы все усилия, чтобы вышибить им мозги из ушей. Вы, однако ... Я обращаюсь к вам, потому что я Посланник Богов, и это делает меня великим коммуникатором. Я единственный, кто вообще проявляет какой-либо интерес к человечеству. Остальные иногда появляются и какое-то время валяют дурака, но если они даже могут воспринимать людей, то обычно считают их немного жутковатыми и уничтожают.

Кабал попытался представить ужасного Ктулху, поднимающегося из города трупов Р'лайех, видящего людей и визжащего, как хозяйка, которая обнаруживает мышей в кладовке, прежде чем забить их до смерти метлой. С другой стороны, возможно, Ктулху действительно завизжал, но в форме и контексте, невообразимых человеческому разуму или невосприимчивых к человеческим чувствам. Вряд ли имело значение, было ли это правдой; Ктулху все еще мог уничтожить всю жизнь на Земле, независимо от того, визжал он, как огромная межпространственная школьница, или нет.

– Но знай, Иоганн Кабал, у тебя есть маленькая роль в великом плане, и что бы ты ни решил сделать, так предначертано судьбой. Пади на свой меч или доживи до девяноста лет, что бы ты ни делал, ты делаешь для нас. И это все, что тебе нужно знать. Честно говоря, это все, что ты способен понять.

Последовало короткое неловкое молчание.

– А фобический анимус?

– Это? О, такого нет, по крайней мере, в удобной упаковке, в которую верил общество страха. Нет, иррациональный страх всегда находится там, где все думали, что он есть, – затаивается в человеческом сердце. Однако, как только я узнал об их маленьком смелом проекте, это было так удобно для моих планов, что я просто не смог устоять. Я забрал Серебряный ключ у его последнего владельца – им, кстати, был Гепсет, и вы были правы, он сейчас на дне расщелины, – а затем передал его в руки общество Страха.

– И прислали их мне, ’ закончил Кабал. – Я не стану утруждать себя расспросами о причине – вы только впадете в мистику.

– Причины, множество причин. Но одну ты, возможно, поймешь.

Бозе пристально посмотрел на него, и Кабалу показалось, что он уловил запах серы.

– Этот ваш "мысленный эксперимент”, – медленно произнес он. – Просто насколько гипотетически...

– Я же говорил тебе, что мы тогда еще не закончили, Иоганн Кабал, – сказал Бозе, но его голос был чужим.

Кабал очень осторожно сглотнул.

– Итак, – сказал он бесцветным голосом, – что теперь?

‘ Что теперь? Голос Боуза все еще звучал из ямы, пламенный и опасный. – Внезапно он улыбнулся и сел. – Как бы тебе понравилось "Желание твоего сердца"?

Когда Иоганн Кабал поднялся с травы, он задался вопросом, сколько раз за свою жизнь ему, вероятно, придется перемещаться по различным равнинам существования. Отряхиваясь, он огляделся, раздраженный, но не удивленный тем, что Фобический Анимус, или Ньярлотхотеп, или Гарднер Боуз, эсквайр, или как еще он мог себя называть на этой неделе, не позволил ему оставить свою сумку. Потерю Эркузидов он мог мужественно перенести, но потеря его записной книжки, пузырьков с реактивами, трости в виде головы смерти и, что хуже всего, Серебряного ключа были неприятностями большими и малыми. Он размышлял, насколько вероятно их возвращение, когда большая ворона села на ближайший валун, посмотрела на него с корыстным ликованием и громко каркнула: "Кронк!"

Кабал чуть не застонал от злобы и разочарования. Он узнал ворону. Он узнал камень, на котором она сидела. Он точно знал, где находится, и знал, что его сумка и ее содержимое были утеряны без каких-либо разумных шансов на восстановление. Это было очень раздражающе, но с этим ничего нельзя было поделать, поэтому он отложил их в сторону в огромной комнате для мысленного беспорядка, которую держал для воспоминаний о жалких неудачах, и приготовился встретить новый день. Он был никем иным, как прагматиком.

Он позволил вороне сесть себе на плечо, пока шел. В последний раз, когда он шел этим путем, это было для встречи с господами Шадрахом, Корде и Ньярлотхотепом в пабе в деревне. Казалось, это было так давно. Теперь все они были мертвы или живы каким-то метафизическим образом, который, как он сомневался, был доступен таким бедным созданиям, как он сам. Кого боги хотели уничтожить, говорят нам древние, они сначала сводили с ума. Кабал часто задавался вопросом, зачем им беспокоиться об уничтожении кого-либо, чье здравомыслие они уже подорвали. Это казалось мелочным, но, с другой стороны, для вас это были боги.

Дом был таким же, как всегда: мрачным, уединенным, с запущенным садом перед домом. Он поднялся по тропинке, не обращая внимания на крошечные глазки, наблюдавшие за ним из кустов и из–под плюща, отпер дверь – вряд ли в этом была необходимость, но старые привычки умирают с трудом – и вошел.

И там, в своем холле с черно-белым кафельным полом, он остановился и в крайнем изумлении уставился на то, что лежало перед ним. Потому что там, прямо у коврика, лежал конверт.

В этом не было ни на грош смысла. Он забрал свою почту, то немногое, что от нее осталось, до конца из почтового отделения в деревне, как потому, что ему не хотелось, чтобы к его дому приходило больше людей, чем необходимо, так и потому, что почтовому отделению не нравилось, когда его почтальонов съедали непокорные феи и другой мелкий народец в палисаднике Кабала. Некоторое время он обучал садовников распознавать список людей, которых они должны пропускать, включая почтальона, но обучение требовало постоянного обновления, поскольку маленькие сторонники хаоса с паутинными крыльями, как правило, забывали об этом при первом приступе голода. Затем была предпринята умеренно изобретательная попытка убить его недовольным родственником кого-то, кого он откопал для материалов исследования: они переоделись почтальонами и фактически проникли в его дом, прежде чем сами стали материалом для исследования. Все это было слишком отвлекающим, поэтому он заключил соглашение до конца, и все были довольны этим настолько, насколько могли быть довольны.

Следовательно, конверт не был доставлен почтальоном или кем-либо еще, кого можно было бы с полным основанием считать съедобным для крошечных ртов, полных очень острых крошечных зубов. Он еще секунду подозрительно смотрел на хрустящий белый конверт, прежде чем снова открыть дверь и крикнуть в сад перед домом: "

– Кто был в доме?

– Никто, – раздался жалобный хор тонких голосов. – Мы всегда были так голодны, Иоганн Кабал.

Кабал пренебрежительно хмыкнул и вернулся в дом. Обитатели сада были никудышными лжецами, и в данном случае они, похоже, говорили правду. Он присел на корточки возле конверта и попытался разглядеть, нет ли в нем чего-нибудь явно сомнительного, например, бритв или слабого мерцания высушенного контактного яда, но ничего не смог разглядеть. Наконец, осторожно взяв его между большим и указательным пальцами, прикрывая кожу носовым платком, он отнес его в свою лабораторию на чердаке.

Письмо оставалось непроницаемым для пристального наблюдения в линзах и ультрафиолетовом свете. Наконец, надев свои самые тяжелые резиновые перчатки и армейский противогаз, Кабал вскрыл конверт своим любимым скальпелем Swann & Morton № 22, аккуратно разрезав бумагу с противоположного от клапана конца. Внутри он не увидел ничего более зловещего, чем сложенный лист пергамента, который он извлек пинцетом и осторожно развернул, опасаясь, что сработает какая-нибудь ловушка, настолько тонкая, что поставит в тупик традиционную физику и, более того, здравый смысл. Но с другой стороны, как прекрасно знал Кабал, никто никогда не умирал от чрезмерной осторожности. Ну, кроме того человека, который задохнулся ватой, но он был идиотом.

Однако в настоящее время лист пергамента выглядел очень похоже на лист пергамента. Нельзя сказать, что это было безобидно: существуют определенные рунические узоры, которые могут привлечь нежелательное сверхъестественное внимание к тому, кто имеет несчастье взглянуть на них, поэтому Кабал продолжал проявлять деликатную осторожность еще долгое время после того, как он опроверг возможность каждой известной формы магической ловушки и еще нескольких, открытых для предположений. Наконец, даже после того, как он признал, что письмо было всего лишь письмом – хотя на нем не было имени и адреса и оно каким–то образом было отправлено без ведома жителей его сада перед домом, – он все еще испытывал дурные предчувствия, когда полностью раскрыл его и изучил содержимое.

Сначала он подумал, что, должно быть, ошибся. Конечно, это было всего лишь сходство в стиле скорописи. Но когда он прочитал короткую записку, состоящую чуть более чем из сотни слов, которая начиналась без приветствия и заканчивалась без подписи, он распознал неточности во фразировке и пришел к неизбежному выводу, что она была написана им самим. Однако он не помнил, чтобы когда-либо делал это, и содержание было настолько поразительной оригинальностью, что он знал, что у него никогда этого не было. Он сорвал с себя противогаз и перчатки и прочитал это снова, потом еще раз. Это было остроумно, радикально, и в глубине души он знал, что это эффективно. Что сказал Ньярлотхотеп, бездельничая на своем троне в образе безобидного герра Бозе? Как бы вам понравилось желание вашего сердца? В записке содержался основной принцип совершенного воскрешения, секрет воскрешения мертвых такими, какими они были при жизни – физическими, ментальными, духовными.

Кабал снял с полки свой лабораторный журнал и открыл его на чистой странице. Все предыдущие эксперименты, все эти годы работы теперь были для него как мусор. Теперь он мог видеть начало истинного пути к своей цели. Он повесил пиджак и закатал рукава. Многое еще предстояло сделать, но теперь, когда он знал то, что знал, огонь снова разгорелся в нем. На этот раз у него все получится. Однажды, возможно, не так уж далеко, в зависимости от того, куда приведут его исследования, она воскреснет снова, и она будет видеть, и говорить, и думать, и Кабал впервые за столь долгое время почувствует счастье. Он замолчал, сердито вытер глаз тыльной стороной ладони. Его трясло. У него не было на это времени, сказал он себе. Нет времени. Предстояло сделать так много.

Это было правдой: предстояло сделать очень многое. Записка, которую Кабал старательно переписал в три разных блокнота, опасаясь, что она может исчезнуть так же таинственно, как и появилась, была только началом, источником вдохновения для изучения некоторых принципов, которыми можно было бы пренебрегать бесконечно, если бы в записке не указывались тонкости их применения, открывающие широкие новые перспективы плодотворных исследований. Но записка была короткой и ничем не помогла, кроме как наставила его на путь истинный. Необходимы были дополнительные исследования, больше экспериментов, что означало большую опасность. Однако теперь он знал, что опасности того стоили. Больше никаких краж малоизвестных книг с большим личным риском, когда он знал, что они приведут только в тупик. Больше никаких заигрываний с демонами ради обрывков сомнительной информации.

Однако Кабал задавался вопросом: если Бозе говорил правду в своем маленьком "мысленном эксперименте’, и он тоже был сатаной, и Сатана, следовательно, был не падшим ангелом, а просто еще одним лицом бога-обманщика, какими, должно быть, были Тецкатлипока, Локи и Ананси, то кем же были демоны Ада на самом деле? Это была неразрешимая проблема. Был только один верный способ узнать это, и это включало бы общение с Ньярлотхотепом, который, вероятно, не был бы ни в таком веселом расположении духа, ни в такой форме, если бы они когда-нибудь встретились снова. Лучшее предположение Кабала состояло в том, что демоны в этом случае были бы конструктами или существами, испорченными настолько основательно, что они больше не осознавали, что когда-либо были кем-либо, кроме демонов. Это было бы последним унижением, что вечные страдания проклятых в Аду были просто сценическим переодеванием. В конечном счете, однако, это было неуместно для его текущих исследований, и он лишь на мгновение задумался об этих несчастных людях, прежде чем двинуться дальше.

Первые эксперименты были обнадеживающими, и по мере того, как росла уверенность Кабала в этом новом направлении, росла и его нетерпимость к отвлекающим факторам. Он купил новый Webley .577 и замену своей трости-меча. Вскоре он уже использовал и то, и другое.

На картине богослова Иоганна Валентина Андреае XVII века был небрежно брошен на его стол клочок бумаги, содержащий сложную диаграмму, показывающую взаимосвязь между определенными эзотерическими настроениями. Кабал отправился в частный дом, где висела картина, и срезал ее с холста тростью-мечом. Когда владелец попытался остановить его, Кабал застрелил его из "Уэбли".

Затем, год спустя, был случай, когда Кабал был загнан в угол вооруженной полицией в химическом корпусе университета. Он сбежал, превратив колонну фракционной перегонки размером с трехэтажный дом в самодельное взрывное устройство и спрятавшись за тяжелой бетонной стеной, когда она взорвалась. Дюжина случайных прохожих были ранены, трое смертельно, а четыре университетских здания сгорели дотла, но Кабал сбежал с материалами, которые он искал, так что все это не имело значения.

Через три года после этого было необходимо изъять у какого–то родственника – представителя аристократии, что почти одно и то же, – драгоценный камень, извлеченный из метеорита четыреста лет назад. Он составлял центральную часть тиары, которая покидала хранилище только для очень важных случаев, и Кабал с нетерпением ждал, когда представится такой случай. Наконец, был объявлен благотворительный ужин по какому-то достойному поводу (Кабал думал, что это может быть связано с сиротами, но его это не слишком интересовало), на котором какая-нибудь вдовствующая особа откуда-нибудь будет носить тиару. На следующее утро газеты разинули рты от сообщения о массовом убийстве всех присутствующих на ужине с помощью ядовитого газа. Несколько дней спустя, в ходе расследования, диадему извлекли из-под бокового столика, куда она была небрежно брошена. Центрального драгоценного камня больше не было в оправе.

И так продолжалось, возмущение здесь, зверство там, подчеркивая поступательное движение Иоганна Кабала, некроманта. Его путь был свободен, и если кто-то отваживался ступить на него и становился препятствием, его устраняли так же быстро и экономично, как прихлопывают муху. Куда бы Кабал ни шел, он оставлял за собой надгробия и горе, но ему было все равно, и он не останавливался. Там, где когда-то он убивал, по крайней мере, с долей сожаления о помощи своему злейшему врагу, Смерти, теперь он убивал легко и без колебаний.

Впервые в своей жизни он ежегодно покупал новые коробки патронов на пятьдесят патронов. Он был вооружен своим третьим новым мечом-тростью, первый из которых был потерян во время побега, а лезвие второго сломалось под ребрами музейного охранника. Иногда, когда Иоганн Кабал смотрелся в зеркало, чтобы побриться, он видел прямо там своего главного врага, который смотрел на него в ответ. Он мысленно пожал плечами и продолжил бриться. Все это не имело значения, он знал. Никто из этих людей не имел значения. У него был план, и это было важнее всего на свете.

Его преступления также не ограничивались обыденным миром. Он вызвал демона Люцифуга Рофокале во второй раз в своей жизни, и когда демон был на полпути, сказал: ‘О, это снова ты. На этот раз у тебя с собой твой страшный жезл? Кабал выстрелил ему в голову пулей, сделанной из металла Ленг, освященного на пустынном пляже самим Дагоном, который не питал любви к демонам. Люцифуг выглядел удивленным, затем мертвым, и Кабал подвесил его за ноги к ближайшему дереву, чтобы его кровь стекла в ведро. Он оставил демона болтаться вниз головой, последние капли его черной крови испачкали землю. Вокруг собрались вороны-падальщики, но никто не захотел попробовать именно это блюдо.

Сатана не появился в ту ночь, и все из-за того, что Кабал убил одного из его людей. Кабал вряд ли ожидал от него этого, потому что мысленным взором он видел сатану, восседающего на своем огромном базальтовом троне у горящего озера лавы, и – при некотором освещении – он выглядел точь-в-точь как мистер Гарднер Бозе.

На стене лаборатории Кабала висела обшитая пробкой доска объявлений, к которой были приколоты пожелтевшие газетные вырезки об открытии музейных выставок и предстоящих благотворительных обедах, тщательно нарисованные алхимические таблицы и формулы необычных химических уравнений. Там, в центре всего этого, лежал лист пергамента, на котором его собственным почерком был написан короткий абзац. Он никогда не желтел и не выцветал.

Путь был ясен, но в то же время долог. Его эксперименты не всегда увенчивались успехом, но триумфы становились все более заметными и частыми по мере того, как он приближался к своей конечной цели. Он воскрешал животных, сначала рыб, лягушек, насекомых и рептилий, а затем млекопитающих. Он вернул к жизни кошку, которая, казалось, была так рада, что больше не мертва, что даже отбивала чечетку. Собака последовала за ним, но оказалась вспыльчивым и плохо дрессированным животным, которое заслужило свою преждевременную смерть, поэтому Кабал был вынужден повторить опыт с ней, на этот раз без надежды на помилование.

Теперь оставалось провести последнее испытание. Воссоздать определенный набор обстоятельств показалось выгодным, поэтому он поехал в город и познакомился с женщиной лет двадцати, чье время было выставлено на продажу, и когда они с комфортом разместились в скромном отеле определенного типа, он утопил ее в ванне. Затем он увез ее в большом сундуке, который ждал именно для этой цели, поездом и наемной повозкой, и так до своего дома и лаборатории.

Здесь он применил свои недавно разработанные процедуры, которые включали внеземной кристалл, кровь демона и множество новых исследований, о которых до сих пор никто не догадывался, в эзотерической области некромантии. Три часа пятьдесят минут спустя молодая женщина сидела на старом диване в гостиной Кабала, дрожа, накинув на плечи одеяло, и пила чашку ассамского чая, который приготовил ей Кабал. Он рассказал ей какую-то историю о том, как она упала в обморок и как в панике он увез ее отсюда. Она не могла вспомнить ничего неприятного в ванной и едва помнила, как встретила Кабала в первую очередь. Он настоял, чтобы она осталась на ночь, якобы потому, что был уже вечер и железнодорожная станция находилась далеко, но на самом деле для того, чтобы понаблюдать за ней. Она вела себя так же, как могла бы вести себя любая испуганная молодая женщина, и отреагировала в пределах нормы, когда он солгал ей о том, что он врач и провел несколько тестов на умственные и физические функции. Среди них он побрызгал несколькими, чтобы убедиться, что ее дух не был поврежден или вытеснен в процессе, капая святой водой и чесночной эссенцией ей на язык под предлогом того, что это был нервный тест, проверяющий, что ее чувства вкуса и обоняния все еще работают.