Текст книги "Общество Страха (ЛП)"

Автор книги: Джонатан Говард

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 19 страниц)

Она сообщила, что вода была на вкус как вода, что чесночная эссенция была на вкус как чеснок, и Кабал заметил, что ни в какой момент ее язык не загорелся и голова не взорвалась, что могло бы быть отрицательными показателями. Все это время она вела себя нормально, нормально спала на диване, и ни разу за ночь не было замечено, чтобы она летала по дому с горящими глазами или решала за завтраком, что на самом деле ей хочется съесть хорошую тарелку человеческих мозгов.

Он отвез ее кружным путем на вторую ближайшую железнодорожную станцию и вложил ей в руку щедрую сумму денег за ее расходы, неудобства и за то, что она была отличным испытуемым, хотя на самом деле не упомянул об этом последнем пункте. Он нарушал свой первоначальный план, отпуская потенциальную свидетельницу – разумнее всего было бы убить ее снова, распилить и избавиться от улик в топке дома, – но он смертельно устал. Ему никогда не нравилось убивать, за исключением нескольких заслуживающих этого случаев. Теперь его время в качестве некроманта подходило к концу, и он не жалел об этом.

Он действительно пожалел, иррационально и на мгновение, что не смог сохранить мисс Смит в какой-либо форме, полезной для воскрешения, теперь, когда тайна была в его руках. С другой стороны, та хорошая услуга, которую она оказала ему, была оказана после ее смерти и вскрытия, и он искренне сомневался, что сможет вернуть жизнь тем немногим частичкам ее тела, которые еще существовали, плавая в формальдегиде. Кроме того, она казалась счастливой в своей посмертной карьере ведьмы некрополя Хланит. Попытка втиснуть свой дух в несколько кусочков маринованных потрохов, скорее всего, вызовет у нее раздражение.

Ему потребовалось две недели, чтобы собраться с духом и сломать печати на стеклянном гробу. Там он пролежал все эти годы, спрятанный под полом его второй лаборатории в подвале, секрет внутри секрета. Он провел эти две недели, планируя и готовясь, снова и снова убеждая себя, что это было не промедление, не страх, а твердая, разумная предусмотрительность. Однако наступил момент, когда подобные рассуждения перестали убеждать даже его самого, и поэтому ранним ясным утром в пятницу, после неторопливо съеденного хорошего завтрака, он спустился по ступенькам в подвал. Он шел неохотно, как будто шел на собственную казнь, а не на воплощение всех своих амбиций. Он знал, что попытка может быть только одна, и что если он потерпит неудачу, то потерпит неудачу навсегда.

Его походка дрогнула, когда он подумал о том, чтобы отправиться в город и снова провести свой предыдущий эксперимент. В конце концов, можно быть уверенным в своих результатах, только если их можно последовательно повторять. Однако это была ложь самому себе, а он всегда умел определять, когда тот лжет. Он продолжил спуск.

Приняв решение, он не колебался. Печати были быстро сломаны, ибо как только была открыта первая, условия внутри стеклянного гроба, до краев наполненного жидкостью оккультного состава, изменились, и его содержимое больше не хранилось вне времени и от порчи. Гроб представлял собой большое сооружение, почти заполнявшее отверстие размером четыре на восемь футов, которое он занимал под полом лаборатории. Из-за толстого стекла и большого веса жидкости, которая в нем содержалась, у нас никогда не было намерения вынимать его. Действительно, даже для поднятия крышки требовалось использовать ту же лебедку, которую он использовал для подъема фальшивых плит пола, скрывавших гроб в яме.

Было трудно поднять ее из гроба, и он боялся, что его план может основаться на этой малейшей детали. Он уже потерял почти минуту, когда протянул руку и взял ее за запястье. Он так долго не прикасался к ней, и в эту минуту он был подавлен и едва мог дышать из-за медленного пульса вины и печали, которые ему удавалось сдерживать все эти годы. Однако время было потрачено впустую.

И вот он выполнил процедуры, вершину некромантической науки, окончательный католикон, лекарство от смерти.

На это ушло три часа пятьдесят минут, как и в случае с женщиной из большого города, и все прошло отлично, как и в случае с женщиной из большого города.

Ее трясло от такой реакции, поэтому он укрыл ее теплым одеялом и заварил чай, а она поблагодарила его за доброту и спросила, где все остальные и как далеко вниз по реке ее унесло, прежде чем добрый джентльмен спас ее.

Кабал был готов ко всему, готов к любой возможности, по крайней мере, так он думал. Он опустился рядом с ней на колени, взял ее за руку и произнес ее имя, а затем сказал:

– Это я. Иоганн. Твой Иоганн.

Затем ее глаза расширились от узнавания, и она протянула руку, чтобы коснуться его волос, которые когда-то были светлыми, но теперь поседели.

– Как долго я спала? – спросила она срывающимся голосом.

Она была сильнее его во многих отношениях. Все, что она знала, поблекло за те десятилетия, что она пролежала мертвой в своем сказочном гробу. Остался только Иоганн Кабал, но теперь он был стар и где-то на этом пути тоже умер. Мужчина, которого она видела, не был тем, кого она любила; она отправила этого человека в свои потерянные годы. Этот Иоганн Кабал был добрым, но время от времени что-то, что он говорил или делал, выдавало внутреннее отчаяние, которое она жалела, а иногда ставшее привычным бессердечие, которое она презирала. Она была добра к Иоганну Кабалу, и это причинило ему боль, и он почувствовал ее жалость к нему.

Поэтому ни для кого из них не было неожиданностью, по правде говоря, когда однажды он проводил ее до железнодорожной станции, вложил ей в руку сумку, в которой было все богатство в бумаге и золоте, которое он смог собрать, и отправил в город. Он оставил ее там до того, как она попыталась бы поцеловать его. Это был бы поцелуй, который дарят пожилому родственнику, которого ты умеренно любишь, и это разбило бы его сердце на месте. Он оставил ее на платформе, когда подошел поезд, и не оглянулся.

В своем доме, в лаборатории на чердаке, он сидел за своим рабочим столом и смотрел на доску объявлений, к которой все еще был приколот тот странный кусок пергамента. Он больше ничего не чувствовал. В подвале яростно пылала печь, пожирая его записные книжки, целая жизнь превратилась в свет и дым. Он кое-что отрегулировал в клапанах котла. Скоро прогремит катастрофический взрыв, который будет слышен в деревне. Он почти не сомневался, что вечером там будут праздновать. Пусть они развлекаются. Он даже не был бы жив, если бы его унесло взрывом.

На верстаке перед ним лежал его "Уэбли Боксер" калибра 577, только что вычищенный и протестированный. Не годится, чтобы он сейчас вышел из строя. Он поднял его, в последний раз наслаждаясь его тяжестью, сунул дуло в рот и выстрелил.

Глава 15
В КОТОРОЙ СКАЗАНО МАЛО, Но ПЕРЕДАНО МНОГОЕ

Иоганн Кабал ничего особенного не ожидал от смерти, но головокружение удивило его. Он открыл глаза и обнаружил, что находится в полусферической камере, высеченной в камне. Перед ним сидел счастливый человек с щенячьими манерами, который показался Кабалу чем-то знакомым.

– Ну, – сказал Боуз, – как тебе понравились те яблоки, а?

Кабал мало что мог сделать, кроме как смотреть на него невыносимо долго. Затем он перевел взгляд на свои руки. Это были руки мужчины лет под тридцать, крепкие, без пятен от печени. Он снова посмотрел на Боуза.

– Ньярлотхотеп, – сказал Кабал более спокойно, чем он чувствовал. – Ах ты, маленький ублюдок.

Глава 16
В КОТОРОЙ ЗАГОВОРЩИКИ СТРОЯТ ДОЛГОСРОЧНЫЕ ПЛАНЫ, А СМЕХ ОКАЗЫВАЕТСЯ ХУДШИМ ЛЕКАРСТВОМ

«Как тебе понравились эти яблоки, а?» – ужасную, неотесанную фразу можно услышать от кого угодно, и то, что она прозвучала от бога, нисколько ее не улучшило.

– Какая нелепая трата времени, – сказал Кабал, пытаясь придумать словесный выпад, достаточно острый, чтобы ужалить даже бессмертное, космически могущественное существо. Это была попытка, обреченная на провал.

– Не для меня, – сказал Боуз. – Для меня не прошло и секунды. Или для тебя, если мы педантичны, а я знаю, как сильно ты наслаждаешься своим педантизмом. Субъективное время не имеет ни малейшего значения, не так ли, старина? Ну, я говорю "старик", но, конечно, не такой старый, как вы думали.

Самодовольство Боза было таково, что Кабалу потребовалось огромное усилие воли, чтобы не подойти к нему и не влепить пощечину, как дерзкому школьнику, которого он разыгрывал. Это, однако, принесло бы лишь кратковременное удовлетворение, прежде чем Бозе – так трудно было думать о нем как о Ньярлотхотепе – нанес ответный удар каким-то глубоко ужасным, хотя и топографически сложным способом.

– Иоганн, когда я не веду дела между моими работодателями, я имею дело в первую очередь с террором, хаосом и безумием. Смерть тоже, но это всего лишь хобби, на самом деле. Хотя иногда хочется чего-то немного пикантного, и отчаяние делает это за меня. Вы говорите, что то, что я показал вам, – нелепая трата времени, но я не терял ни минуты. Что вы должны осознать, так это то, что ваша жизнь до сих пор была нелепой тратой времени. Твоя цель недостижима. Ты умрешь в страданиях, как и видел.

– Я не умру в доме престарелых, – сказал Кабал, – в окружении незнакомцев. На этот счет ваше видение было ошибочным.

– Подробности, детали. – Боуз скривил нижнюю губу и пошевелил пальцами.

Кабал надеялся, что это был честный ответ, а не игра в противовес его собственному. Он не осмеливался проверять знания Боуза о том, что испытал Кабал после этого, не привлекая его излишнего внимания. Это должно было сработать, и он основывал свои планы на предположении, что детали видения принадлежали ему и только ему. Он сделал это с некоторой долей трепета. Ньярлотхотеп был самым человечным в Психологическом отношении из Древних, но разница в интеллекте затмевала разницу, скажем, между бордер-колли и Леонардо да Винчи. Каким бы неприятным это ни было для него, лучшей надеждой Кабала было то, что Ньярлотхотеп не может мыслить ниже его уровня.

Однако следующий комментарий Боза разрушил, по крайней мере, часть этой надежды.

– Однако я знаю, о чем вы думаете, мистер Кэбэл, – сказал он с непроницаемой улыбкой. – Вы думаете, что я действительно оказал вам большую услугу. Я сэкономил вам десятилетия исследований, позволив пережить их в мгновение ока, и вы можете просто пойти домой и воспроизвести последние стадии своих экспериментов.

Лицо Кабала ничего не выражало, но внутренне он поморщился. Это было именно то, на что он надеялся. Он также надеялся, что эта реальность была той, о которой он думал, и Ньярлотхотеп не запихнул его в китайскую коробку-головоломку из вложенных реальностей, взаимосвязанных неожиданным образом, из которых ему никогда не выбраться. Это было возможно, и Страны Грез были идеальной средой для того, чтобы воплотить это в жизнь.

– Секрет, который вы ищете, прост, как азбука, – сказал Боуз, демонстрируя благочестивое преуменьшение. – Столь же просто было придумать вероятный, но в конечном счете ошибочный путь исследования и направить вас по нему, заменив счастливый результат, который вы испытали. Это был счастливый результат, не так ли? Вы, должно быть, плакали от радости.

– Как говорится , розыгрыши ...

– За мою подушечку-коклюшку можно умереть, – сказал Боуз. Он задумчиво улыбнулся. – Ужасно. О, я хотел спросить, твой брат, он был там?

Кабал почувствовал вспышку гнева и воспользовался моментом, чтобы снова заглушить его.

– Мой брат мертв.

– Да, – согласился Боуз. – Бегает повсюду, пьет кровь мертвых. Я слышал об этом. Возможно, я даже изобрел это.

– Нет, не нежить. Больше нет. Я имею в виду мертвую. Совершенно безвозвратно мертвую.

– Неужели? Боуз задумчиво потер подбородок. – Ну, я полагаю, грань между нежитью и смертью так или иначе пересекается довольно легко. Очень хорошо, нет, брат. Есть еще члены семьи, которые терзают вашу совесть?

Кабал чувствовал, как его гнев вырывается из-под контроля, и это развитие событий, которое, вероятно, не пошло бы ему на пользу в нынешних обстоятельствах.

– Я отказываюсь мириться с твоими детскими насмешками, – натянуто сказал он. – Ты уже повеселилась. Я сейчас ухожу.

– Хмм? О, да. Конечно. Ты должен поступать так, как считаешь нужным. Полагаю, мне следует разобраться с собой. Пока я играл с тобой и двумя другими животными, накопилось множество мелких поручений и домашних дел. Азатот захочет, чтобы ему читали газету, а Шуб-Ниггурату всегда нужна помощь в смене подгузников.

– Я уверен, что эпитет мать тысячи детенышей всего лишь метафора. – Кабал сделал паузу, чтобы подумать. – По крайней мере, я думаю, что это всего лишь метафора.

– О, я бы не хотел, – сказал Бозе и вздохнул. Он пошевелился на своем троне и сел. – Что ж, нет времени бездельничать. Тебе лучше найти выход самому. Мне надоело быть безобидным адвокатом, поэтому я собираюсь придумать что-нибудь менее связное, что, вероятно, пошатнет ваш рассудок, если вы на это посмотрите.

– Как именно мне выбраться с этого острова? – спросил Кабал.

Последние дружеские нотки Боза испарились, и он с каменным выражением лица посмотрел на Кабала.

– Я не шутил по поводу твоего здравомыслия, – сказал он хриплым голосом, который больше не был похож ни на Бозе, ни на кого другого из людей. Это звучало так, словно гравий мог заговорить.

Казалось, больше говорить было не о чем. Кабал коротко кивнул, развернулся на каблуках и с достоинством вышел, все это время не в силах отделаться от мысли, что его уход выглядел для Ньярлотхотепа не более пристойным, чем попытка таракана достойно удрать. Когда он поднимался по коридору к камере на краю расщелины, он услышал, как позади него происходит что-то особенно тревожное, что-то, издававшее влажные звуки, треск и другие звуки, которые он не мог классифицировать, но которые, как он подозревал, были вызваны событиями, не обычными и не понятными простому смертному, такому как он. Любопытство – это одно, но наступает момент, когда мудрый человек видит всех дохлых кошек, разбросанных по дому, и думает: я просто прекрасно обойдусь без этого конкретного опыта. Кабал ускорил шаг.

Солнечный свет был резким после приглушенного освещения камеры ‘Фобического Анимуса’, и Кабал инстинктивно выхватил из кармана очки с синими стеклами и быстро надел их. Он спустился по зигзагообразной тропинке и нашел валун, на который можно было взгромоздиться у подножия. Он рискнул бы снова войти в пещеру на следующий день, к этому времени даже у самых неповоротливых многомерных существ должно было быть достаточно возможностей сменить форму и уйти. Он сомневался, что от этого будет много толку, но все, чего это ему стоило, – это времени, а его, по крайней мере, у него было предостаточно.

Он мысленно вернулся к своим ранним размышлениям о побеге с острова и не увидел ничего, что могло бы изменить его мнение о трудности этого предприятия. Он попытался вспомнить, не мог ли бы он почерпнуть что-нибудь полезное из прочитанного в детстве "Робинзона Крузо". Насколько он мог вспомнить, хитрость заключалась в том, чтобы не быть съеденным каннибалами, покровительствовать всем, кого можно спасти от упомянутых каннибалов (‘Поскольку сегодня пятница, я буду называть тебя ... Человек Пятница!’; ‘Знаешь, у меня действительно есть имя. Просто потому, что ты не можешь это произнести ...’; ‘Молчи! Я еще не научил тебя английскому"), а потом годами хитроумно не делал ничего полезного, пока это не было сделано ПИРАТАМИ. Нет, так не пойдет. Местные ПИРАТЫ, вероятно, были такими же плохими, как каннибалы, и это при условии, что они сами на самом деле не были каннибалами. В это было трудно поверить, но у Кабала сложилось отчетливое впечатление, что Даниэль Дефо подвел его.

Он сидел и наблюдал, как солнце медленно опускается к западному горизонту слева от него. Перед ним простиралось бескрайнее пространство океана без малейшего намека на далекую сушу. Однажды ему показалось, что он видит остров, но тот становился все ближе, и, прежде чем окончательно погрузиться под воду, он понял, что на самом деле это было морское чудовище, примерно размером с Ратленд. Это было незабываемое зрелище, но, по его мнению, оно не улучшило его самого или его ситуацию.

Когда солнце начало опускаться ниже уровня воды, на пляже появились крабы. Как и многое другое в Дремландии, они не могли просто быть такими же, как земные крабы. У этих особей были тела размером примерно с обеденные тарелки, их хитиновый панцирь мрачного коричнево-оранжевого цвета, сморщенный, как разогретый целлулоид. У них было четыре глаза, два из которых располагались на стебельках в приличной крабьей манере, но остальные были большими и напоминали человеческие, выглядывая из круглых отверстий в переднем шве панциря между верхней и нижней частями. Эти глаза, время от времени увлажненные мениском, который двигался взад-вперед, выглядели постоянно испуганными и настороженными, но Кабал знал, что это просто эффект их окружения и не имеет ничего общего с реальными наклонностями их владельцев. Поскольку у него не было ни малейшего желания быть разорванным на куски армией перепуганных крабов рано утром, он ретировался ко входу в пещеру и перегородил тропинку камнями. Он понадеялся, что крабы не намного умнее, чем кажутся, и устроился на жалкий ночной сон в песчаном устье пещеры.

На следующее утро он обнаружил кое-какую полезную информацию о крабах (что они, вероятно, намеревались съесть его, если бы могли, но, к счастью, их ненасытный аппетит намного превзошел их интеллект) и о завтраке (под входом в пещеру лежала небольшая кучка крабов, которые упали туда при попытке преодолеть каменную блокаду Кабала. Они были все еще живы и, если уж на то пошло, выглядели более испуганными, чем обычно). Он расколол их острым камнем, что напугало их еще больше, и поджарил на огне, зажженном одной из его драгоценных оставшихся спичек.

Он решил, что будет поддерживать огонь так долго, как сможет, и разведет дополнительные костры в другом месте. Он понятия не имел, сколько времени может потребоваться, чтобы покинуть остров, и сможет ли он когда-нибудь это сделать, а постоянный огонь казался ему полезной вещью. Возможно, ему повезет и он найдет запас кремня, но, скорее всего, этого не произойдет, и сама идея тереть друг о друга палочки казалась ему очень удачной. Дым от пожара также мог привлечь внимание проходящих судов, если таковые будут, принимая во внимание репутацию Мормо скрытным. По общему признанию, учитывая склонность Страны Грез к драматизму, если бы какой-нибудь корабль прибыл на остров, он, вероятно, был бы полон пиратов-каннибалов, Свидетелей Иеговы или им подобных. Однако это было приемлемо. Он был уверен, что они смогут прийти к какому-нибудь соглашению, которое не повлечет за собой никаких неприятностей. Во всяком случае, неприятностей для него самого.

Где-то около полудня Кабал снова вошел в пещеры и без особого энтузиазма направился в тронный зал. В резиденции не было самопровозглашенной Фобической Враждебности, и Кабал предположил, что он больше не представлял интереса, а Ньярлотхотеп был где-то в другом месте, занимаясь бессвязными инопланетными вещами, непостижимыми для любого, кто не мог мыслить более чем в одиннадцати или двенадцати измерениях. Где-то между реальностями плавал божий список "Дел" с именем Иоганна Кабала, твердо отмеченным галочкой. Он не знал, чувствовать ли ему оскорбление или облегчение оттого, что он больше не представлял интереса, и остановился на «облегчении», хотя испытал бы еще большее облегчение, если бы в конце безжалостной маленькой игры Ньярлотхотепа его поместили куда-нибудь в более удобное место, чем Мормо.

Кабал сел на трон, чтобы подумать, и вскоре растянулся на нем для удобства, случайно и неосознанно подражая поведению Боза накануне. В первую очередь, решил он, необходимо будет тщательно исследовать Мормо, чтобы выяснить, что в нем содержится, а затем составить планы, основанные на любых обнаруженных ресурсах. Казалось, у него был простой выбор: поселиться там и надеяться на спасение или построить судно и попытать счастья на море. Последний путь был намного опаснее, но и наименее сводил с ума. Сама мысль о том, чтобы сидеть сложа руки и чувствовать, как его жизнь растрачивается впустую, была отвратительной. Нет, если только его исследование острова не наткнется на что-то неожиданно полезное, например, на пристань для яхт на северном берегу или даже на перешеек, ведущий к материку, тогда он соорудит какое-нибудь подобие лодки и поставит свою жизнь на то, что она не развалится на части и не будет проглочена Моби-Ратлендом. Приняв решение, он отправился посмотреть, какие чудеса могут скрывать пляжи и лесистые склоны Мормо.

В лесах росли деревья, а на пляжах был песок и, иногда, крупные крабы, которые, казалось, были поражены собственной злобной агрессией. Это было разочаровывающее исследование, но Кабал не пожалел трех дней, которые потребовались, чтобы обогнуть побережье, исследовать большую часть леса и осмотреть открытые верхние склоны скалистого сердца острова. Еда, по крайней мере, не была такой уж необычной. Помимо злобных, но на редкость глупых крабов, здесь были кокосовые пальмы, что-то вроде папайи и рощи плодов хлебного дерева, и даже пара семейств диких свиней, которые избегали его так же тщательно, как и он их. Однако было приятно сознавать, что они были рядом, на случай, если он когда-нибудь решит, что мясная часть его рациона становится все более ориентированной на крабов. Завершив осмотр, он вернулся в пещеру и обдумал целесообразность своего следующего шага. Да, он обыскал внешнюю часть острова, но оставалась внутренняя. Огромная трещина в вестибюле тронного зала могла куда-то вести, и ее требовалось исследовать. Камень, экспериментально брошенный в пустоту, летел довольно долго, прежде чем до ушей Кабала донесся отдаленный грохот удара. Предположив, что законы физики более или менее те же, что и в обычном мире, и сделав обоснованное предположение относительно эффекта сопротивления воздуха, он измерил перепад высот где-то между ста двадцатью и ста пятьюдесятью футами. Это был долгий путь, чтобы карабкаться в почти полной темноте, и, судя по тому, что он мог видеть вблизи верховьев, там было мало опор для рук. Ему нужна была веревка, и он понял, что у него есть необходимые элементы для ее изготовления.

Кокосовая веревка требует больше всего двух вещей: много кокосовых орехов и много времени. Он смутно припоминал, что когда-то читал, как изготавливается такая веревка, и знал, что простое изготовление необходимого ему волокна белой кокосовой койры займет большую часть года, при условии, что ему повезет с текущей стадией цикла роста кокоса. Кабал обдумал это и решил, что это будет последнее средство, если он не сможет найти более срочную альтернативу. Очевидным решением было использовать лианы джунглей, несколько разновидностей которых он заметил во время своей вылазки.

Экспедиция, специально направленная на их изучение, вернулась с результатами: один был покрыт крошечными шипами, другой обладал прочностью на растяжение, как сырое хлебное тесто, третий, по счастливой случайности, был кроткой змеей, а четвертый на ощупь напоминал потрепанный электрический кабель. Из этого последнего он собрал столько, сколько смог найти, и оттащил обратно в пещеру, оставляя за собой на песке странные извилистые следы.

Это была медленная, утомительная работа, и мысли Кабала блуждали, пока он сплетал лианы в куски самодельной веревки, которые он свяжет или сращит вместе, когда придет время. Он думал о будущем, которое показал ему Ньярлотхотеп, о себе пожилом, а о ней такой же молодой, как тогда, когда все это началось. Он вспомнил жалость на ее лице, когда он в последний раз попрощался с ней, дорогу обратно к дому, его стареющие колени, лодыжки и бедра ныли. Он вспомнил вкус пистолета у себя во рту.

В уголке рта Кабала появилось странное мерцание. Сторонний и незаинтересованный наблюдатель мог бы подумать, что это была вспышка веселья, тень улыбки. Однако для любого, кто знал Кабал, это было явной бессмыслицей. Если только Ньярлотхотеп, при всем его обширном уме, при всех его хитростях и опыте, действительно никогда не был способен полностью понять тени и свет в человеческом сердце. Если только Ньярлотхотеп каким-то образом не упустил нюанс в своих отношениях с Кабалом, который он просто не мог понять. Если только Кабал каким-то образом не пустил пыль в глаза богу.

Но нет. Это было не так.

По правде говоря, Кабал натянул целых два слоя шерсти на глаза бога.

Большая проблема быть богом-трикстером или, как в случае с Ньярлотхотепом, богом-трикстером заключалась в том, что любой, кто имеет дело с кем-либо с позиции знания того, что он трикстер, обязательно ожидает, что его обманут. Истинный трюк, который был сыгран с Кабалом, был настолько мимолетно тонким и тайно значимым, что, если не считать пустой траты времени, которую это представляло, он не сильно возражал. Его главными намерениями, когда он соглашался сопровождать экспедицию общество Страха, было добыть Серебряный ключ и разведать Страну Грез, и он достиг обеих этих целей. Его никогда не убеждали утверждения общество о том, что такая сущность, как Фобический Анимус, действительно существует, и он становился все более циничным по мере того, как подсказки и случайности вели их по пути, который ранее был неясен для всех остальных. Там, где у других была паранойя, у Cabal было чувство самосохранения, граничащее со сверхъестественным; они собирали каждое несоответствие, каждую непоследовательность, каждое совпадение и строили выводы из них, как другие могли бы строить модели Эйфелевой башни из выброшенных спичек. Каждая такая теоретическая конструкция сравнивалась с показателем правдоподобия, и там, где она не соответствовала требованиям, ее до поры до времени игнорировали.

Войдя в Страну Грез, Кабал бессознательно понизил этот показатель, и это сослужило ему хорошую службу. В то время как другие проигнорировали их неожиданное появление в Темном Лесу как своего рода опыт в Стране чудес, который следует принять без вопросов, Кабал занес это в раздел "Подозрительные происшествия" и с тех пор пополнял досье. Следовательно, великое откровение Бозе было ожидаемо. Об этом многое уже говорилось, но защита Кабалы от обмана не была ослаблена, когда открылось истинное лицо Бозе. Поэтому, когда Бозе – Ньярлотхотеп – так любезно дал ему основной принцип совершенного воскрешения, он уже был глубоко подозрителен. Как известно, ‘бесплатного обеда не бывает’. Таким образом, он относился к большому банкету Ньярлотхотепа с особой осторожностью.

Когда Кабал впервые отправился на поиски Фобического Анимуса – этого самого буджумского из Снарков, – он, естественно, обдумал, где он может быть наиболее уязвим для его темных козней. Физические травмы и боль он считал неприятными, но обычными. Если только человек не прожил свою жизнь, завернувшись в капок и находясь под действием седативных препаратов, то травмы и боль были неизбежны, и с ними нужно было справляться рационально и быстро. Он не ждал их с нетерпением, но и не боялся их. Он вообще не тратил времени на размышления о более причудливых фобиях: человек, который привык сталкиваться лицом к лицу с ходячими мертвецами и сражаться с призраками как часть своей должностной инструкции, вряд ли будет совершенно равнодушен к виду уток или звуку свиста. Это оставило более тихие внутренние страхи. Психический рак сомнения.

Среди них самой большой неудачей Кабала была неудача, но она была ясной и очевидной, и он уже давно защитил свое сердце от нее. Если в конечном счете он потерпит неудачу, то мало что сможет с этим поделать. Иногда это все еще мучило его, но ни одно великое начинание не обходится без возможности того, что оно сойдет на нет, – прописная истина, которая больше не раздражала его так сильно, как могла бы.

Ньярлотхотеп, однако, был хитрее. Он остановился на страхе успеха. Полный, абсолютный успех во всех отношениях, за исключением своевременности. Это было то, от чего у Кабала не было защиты, кроме как демонстративно игнорировать это и надеяться, что это будет не так. Призрачное воплощение такого будущего, которое ему было ниспослано, было, следовательно, идеально подано и невообразимо жестоко. Это также было ожидаемо, учитывая репутацию Ньярлотхотепа за невообразимую жестокость. Таким образом, Кабал провел несколько субъективных десятилетий в актерской игре, проводя эксперименты, которые, как он знал, были бесполезны в реальном мире. Это были эксперименты, основанные на основном механизме, который был предоставлен ему на пергаменте, подделанном его собственной рукой. Однако были и другие эксперименты, очевидно, организованные как подтверждающие или дедуктивные упражнения в поддержку центрального тезиса. Они были разбросаны на протяжении многих лет в попытке, по-видимому успешной, скрыть их истинную природу как единую последовательную линию исследований. Кабал знал, что, несмотря на всю их мощь, ни один из Великих Древних не был по-настоящему всемогущим или всеведущим, даже если, по крайней мере, Йог-Сототу удался партийный трюк с вечной вездесущностью. Вероятность заключалась в том, что Ньярлотхотеп на самом деле не знал, что происходит в ложном будущем Кабала за пределами запланированной зачистки, но осторожность все равно казалась разумной. Таким образом, это вовсе не было пустой тратой времени. В своем тщеславии Ползучий Хаос подарил Кабалу несколько очень полезных лет исследований в течение одной секунды.

Это был первый слой шерсти. Второй был менее сложным, но гораздо более важным для Кабал. Если его природа возмутительно непрозрачна для читателя, который, вероятно, принадлежит к человеческой расе, тогда можно понять, насколько совершенно непостижимой она была для разума столь чуждого, как разум бога.

Кабал неуклонно и прилежно работал над лозами, создавая свою веревку. Он заметил, что они высыхали во время плетения, и надеялся, что это увеличит, а не уменьшит их прочность. Конечно, это уменьшило бы их вес, что могло только помочь. Даже слегка высушенная веревка имела бы внушительную массу, и вероятность того, что она порвется под собственным весом, была вполне реальной. То, что могло произойти, когда к этому добавился его собственный вес, вызывало беспокойство. Он провел несколько экспериментов, имитируя себя с помощью камней, но у него все еще оставалось мрачное впечатление, что его запас прочности будет невелик. Эта осторожность привела к тому, что в течение следующих нескольких недель Кабал соорудил большие весы, на одну сторону которых поместил себя, а на другую – разное количество камней, пока у него не получилась куча, равная его собственной массе, плюс немного дополнительной, чтобы учесть импульсное напряжение, вызванное забиранием на нее, и еще немного дополнительной для безопасности.