Текст книги "Общество Страха (ЛП)"

Автор книги: Джонатан Говард

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 19 страниц)

– Ты, – рявкнул он, указывая на Шадраха. – Возьми мою сумку. Она у стены.

Шадрах колебался, не привыкший, чтобы с ним разговаривали в таком тоне, но Боуз сделал движение, чтобы подчиниться.

– Только не ты! – рявкнул Кабал.

Бозе остановился, выглядя очень похожим на другого ошеломленного дреффа, который в этот момент прохромал мимо. Кабал очень демонстративно указал на Шадраха.

–Ты. Принеси мне мою сумку.

Пока он ждал, он проверил пульс Холка. Он был слабым и нитевидным, и Кабал ожидал худшего. Потеря крови была большой, и хотя он наложил импровизированные узлы на разорванные крупные кровеносные сосуды, шансы сегеанта пережить шок казались бесконечно малыми. Шадрах прибыл с сумкой "Гладстон" и бросил ее Кабалу без особого изящества. Кабал проигнорировал его, доставая свои хирургические инструменты и те немногие химикаты, которые у него были, которые могли бы пригодиться. Это была отвратительная мысль, и он прогнал ее, как только она начала формироваться, но только на этот раз он пожалел, что не врач. С этим ничего нельзя было поделать: он мог только попытаться применить свои навыки воскрешения мертвых для сохранения живых. У него не было больших ожиданий.

– Я сделаю все, что смогу, – сказал он вполголоса Холку и начал.

Холк не умер той ночью, к большому удовлетворению Кабала и внутреннему ужасу. Тирш тоже был жив, хотя ему пришлось сбросить свой кирасирный нагрудник, который смялся под сильным ударом наотмашь. Лучше это, чем его грудь, которая, хотя и была в синяках и болела, по крайней мере, все еще находилась там, где должна была быть, в отличие от плотно прилегающих к позвоночнику легких и разрывающегося сердца из-за нового устройства.

Несмотря на то, что теперь город был в безопасности, по крайней мере, до тех пор, пока в него не вселился какой-нибудь новый ужас, зебры отказывались проходить через линию внешних стен. Осик и Тирш соорудили носилки из спальников и обрезков дерева, снятых с поверженного гиганта, которые при ясном свете дня казались удивительно трогательными, и положили на них Холка, чтобы оттащить его из города туда, где ждали зебры. То, что им удалось найти, они собрали и тоже вывезли из города, чтобы похоронить на пологих холмах под сухожильными деревьями. Сначала Тирш предложил похоронить его в небольшом заросшем саду, который он заметил при их приближении, где росли прекрасные цветы, но Кабал вспомнил о гуле в подвале храма и намекнул остальным, что любой, кто похоронен в пределах города, не будет долго там покоиться.

Он также взял с собой кусок сухожилий и трофейный дрефф, но не объяснил почему. Он привязал колоду к седлу, а дрефф хранил в импровизированной клетке, сделанной из шлема Гессо и отрезка цепи длиной в четверть дюйма, которая когда-то была частью пояса с мечом мертвеца, продетой крест-накрест через шлем через отверстия, которые он для этой цели проколол. Дрефф сидел за решеткой и с любопытством разглядывал Кабала, как и остальные, но по-прежнему не желал обсуждать свои намерения.

Путешествие в город не было особенно шумным или хлопающим по бедрам, каким могло бы быть приключение другого оттенка – репутация города во многом подорвала такого рода ажиотаж. Однако обратное путешествие было задумано как гораздо более радостное событие; в конце концов, они не умрут, а это всегда приятно. Однако вероятность тотальной резни без выживших была настолько велика, что никто никогда не рассматривал результат на полпути между уничтожением и полным успехом. Смерть одного человека и смерть другого никогда не рассматривались как возможные варианты.

В первый вечер обратного похода стало очевидно, что рука, оторвавшая ногу Холка, была загрязнена кровью вампиров, которых она убила ранее. Кожа Холка натянулась и сморщилась, как мокрая бумага, а под пожелтевшей поверхностью свободно перемещались маленькие бугорки, как простейшие на предметном стекле микроскопа. Казалось, что Холк пережил в своей жизни одно паразитарное заражение, вызванное вампирами, только для того, чтобы стать жертвой другого. Тирш и Осик переговорили вполголоса, затем подошли к Кабалу, наблюдавшему за прогрессированием симптомов Холка. – Вы можете что-нибудь сделать для сержанта? – спросил Тирш.

– Нет, – сказал Кабал.

Тирш и Осик обменялись взглядами, и Тирш сказал:

– Нет, мастер Кабал. Мы знаем, что его нельзя спасти. Мы хотим спросить, можете ли вы что-нибудь сделать...

– Его страдания, – сказал Осич. – Сержант не заслуживает страданий.

– Мы хотим спросить, есть ли что-нибудь, что вы можете сделать?

На мгновение Кабал подумал, что они просят его воскресить Холка после его неизбежной смерти, и его поднятая бровь сказала об этом.

– Нет! – сказал Тирш. – Нет, это было бы неправильно. Пожалуйста, учитель, это не то, что мы пытаемся сказать.

Но Кабал уже преодолел это заблуждение и теперь понял их намерения.

– Ты же не хочешь, чтобы он страдал. Да, я понимаю. Он знал, что они были солдатами и, вероятно, убивали хладнокровно, как и в битве раньше. Однако сейчас все было по-другому. Начинайте собирать хворост. Нам придется кремировать его сразу после этого, чтобы предотвратить распространение инфекции или образование нового вампира.

Они быстро ушли, забрав с собой членов общество страха, сбивчивые возражения последних были быстро заглушены едва замаскированными угрозами. Кабал проводил их взглядом, затем подошел и сел рядом с Холком. Его состояние быстро ухудшалось, его кожа начала становиться мешковатой и местами угрожала обвиснуть, дыхание было хриплым и неровным, легкие медленно наполнялись. Хуже всего было то, что он не мог погрузиться в сон, но оставался в сознании и трезвом рассудке, в то время как его тело вокруг него превращалось в болото. Его глаза, подернутые пленкой и желтоватые, смотрели на Кабала, пока тот сидел, оценивая степень и разнообразие симптомов. Холк с трудом набрал достаточно воздуха, чтобы заговорить.

– Я не хотел умирать таким образом", – сказал он хриплым шепотом, который вырывался из его груди.

Кабал покачал головой.

– Нет.

На несколько минут воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием костра. Затем Холк сказал: "Делайте это быстро, мастер Кабал".

Когда остальные вернулись с дровами, Кабал уже зашивал Холка в его спальный мешок.

– Лучше бы это было сделано побыстрее, – сказал он, когда они стояли над ним. Его глаза не были холодными, но они были пустыми, и когда он поднял взгляд, по крайней мере один из них задался вопросом, оставили ли они всех монстров позади.

– Но, – сказал Тирш с ужасом и облегчением одновременно, – ты сказал... вампир ... Ты сказал...

– Я взял лист из книги Эркузидеса, – спокойно сказал Кабал. Укрытый простыней, никто не мог видеть тонкий кол, который Кабал соорудил из упавшей ветки, а затем вонзил Холку в глаз и в мозг, как только он испустил свой последний вздох. Вампир не смог бы вырваться из черепа Холка.

Они сложили погребальный костер и положили на него Холка. Когда он сгорел, и вампирская грязь в его жилах вскипела и умерла, Кабал бросил в пламя чурбак из сухожилий, который он нес в своем седельном вьюке, и они смотрели, как он скручивается и изгибается, когда огонь поглотил и его тоже. Он был бы достаточно велик, чтобы вырезать из него деревянную ногу, но теперь эта случайность исчезла навсегда. Когда костер, наконец, догорел, Кабал подобрал шлем Джессо, отстегнул цепную решетку, закрывавшую его рот, и выпустил дреффа. Они смотрели, как он бежит вверх по склону к линии деревьев. Две трети пути туда белый орел с черными и золотыми полосами на крыльях спустился с облачного неба и, чисто схватив добычу, улетел с неподвижным животным в когтях. Если это и было предзнаменованием, то весьма неопределенным.

Их прибытие в Бахарну было неожиданным. Они въехали утром рыночного дня, их обогнали фермеры, торговцы и собиратели лавы, и небольшая группа запыленных путешественников, молча сидевших на своих лошадях-зебрах, не привлекла особого внимания, как и то, что две неоседланные зебры следовали за колонной, ведомые привязанными поводьями.

Их проход через восточные ворота прошел без помех: охранник, который имел с ними дело, был на дежурстве в день их отъезда и уже знал, где они были. Он посмотрел на отставших зебр, но ничего не сказал.

Оказавшись в городе, Шадрах заключил сделку с Осиком и Тиршем. У Холка не было семьи, но у Гессо были жена и маленькая дочь. Шадрах отказался, чтобы его отвели посмотреть на них, но отдал зебр Тиршу вместе с пригоршней золота и сказал ему, чтобы он хорошо повидался с семьей Гессо. Когда наемники ушли, Корде подошел к Шадраху и сказал: "Откуда нам знать, что они говорили правду? Гессо никогда не говорил о своей семье – мы услышали о них только после его смерти. Откуда нам знать, что они просто не приняли тебя за дурака?

Шадрах просто смотрел на Корда с чем-то похожим на отвращение на лице. "Мы не знаем", – сказал он с отвращением и отвернулся, прервав диалог еще до того, как он начался.

Кабал заметил, что Шадрах, казалось, быстро старел с тех пор, как произошла битва в безымянном городе на берегу озера Ят. Его волосы поседели на висках, морщины на лице углубились, и теперь он ходил сутулясь. Казалось, что Страны Грез были не единственной вещью, на которую психика мечтателей могла оказывать физическое влияние.

Напротив, у Корда появился отчетливо худой и голодный вид. Если раньше он всего лишь разыгрывал роль новоявленного цезаря, то теперь его профиль стал более патрицианским, глаза прищуренными и хищными, а доспехи казались гораздо менее вычурными, чем когда-то. Было что-то совершенно хищное в том, как он наблюдал, как Осик и Тирш идут по Большой Рыночной улице, а за ними вереница зебр. Это было выражение человека, лишенного своей добычи и уже замышляющего вернуть ее. Кабалу это было совершенно безразлично, и он направил часть своего интеллекта на то, чтобы придумать способы элегантно избавиться от Корда, если он окажется неприятным.

Вынеся Корде отсроченный смертный приговор, он переключил свое внимание на Боуза, который, со своей стороны, выглядел безвкусным, без малейшей злобы или инстинкта машиниста, мягкой игрушкой в огромном универмаге life. Короче говоря, все так же, как он делал всегда. Казалось, он бродит по Стране Грез, как человек, осматривающий музейную выставку о том, какие страшные иностранцы. Он смотрел, ахал и приходил в ужас, затем шел домой, ел вареное яйцо к чаю и был совершенно не тронут увиденным в каком-либо долговременном смысле.

Кабал неизбежно задался вопросом, не меняется ли и он внешне. Если механизм заключался в измененном восприятии, то это было маловероятно; он был настолько уверен, насколько это было разумно, что у него был тот же склад ума и мировоззрение, что и в тот день, когда впервые позвонили из общество страха. Трудно быть объективным в отношении субъективного, но Кабал поддерживал различные ментальные системы контроля и противовесов, чтобы подтвердить, что он был разумно уверен, что его менталитет остается узнаваемым, и что он не сошел с ума. Как поспешил бы сказать ему Декарт, его восприятию не обязательно можно доверять, но – опять же – если он был настолько безумен, что не осознавал, что он совершенно безумен, то в любом случае это было академично. Он потерпел бы неудачу в своей жизни, и все тут. Он мог бы просто продолжать учиться наслаждаться местной едой и уверенным знанием того, что от электричества у тебя темнеет в глазах.

Тем не менее, по крайней мере, дела продвигались. У них была слабая идея, куда идти дальше, поговорить с кем-то еще, кто, вероятно, был мертв, кто, возможно, не смог бы им помочь, дышит он или нет, и кто, возможно, смог бы направить их куда-нибудь, где могла бы быть Фобическая Неприязнь, а могла и не быть, но что в любом случае было смехотворно опасно. У Кабала было ощущение, что вся экспедиция уже давно приобрела характер неминуемой гибели, но обрекала их всех на гибель так очень медленно, что было трудно расстраиваться из-за этого. Это было все равно что путешествовать по леднику, чтобы быть повешенным.

Правда, они также потеряли двух человек, но ни один из них не был им, так что это не вызывало особого беспокойства.

Сохранившиеся фрагменты рукописи Сирила В. Клоума для Путеводителя молодого человека по Ктулху и его друзьям: № 3 Азатот, султан демонов

Азатот огромен, как ничто другое (кроме Йог-Сотота, который огромен, как все), но знаешь ли ты, о возлюбленный, он такой же безмозглый, как... Ну, вот в чем дело. Нет ничего более безмозглого, чем Азатот (которого иногда называют ‘Султаном Демонов", хотя никогда в лицо, но ведь у него нет лица). Придумай самую глупую вещь, какую только можешь. Плоский червь? Нет, он умнее Азатота. Камень? Нет, он все равно умнее его. Член парламента? Каким бы шокирующим это ни казалось, о возлюбленный, гораздо более тупым, чем это. Азатот настолько космически глуп, что он высасывает разум из тех, кто видит его, большого старого хаоса за пределами углового пространства, которым он является. Да если бы вы пригласили к нему самого большого дурака в мире, у этого дурака все равно из ушей пошел бы пар. И если бы вы взяли тысячу самых умных людей в мире, их умы выплеснулись бы в пустоту, как вода из опрокинутых кубков, но весь их ум даже не заглушил бы обжигающую пустоту безмозглости Азатота. И все же попробовать это интересно.

Глава 11
В КОТОРОЙ ВЫЯСНЯЕТСЯ, ЧТО ДИЛАТ-ЛИН НЕ ОЧЕНЬ ПРИЯТНАЯ

Выяснилось, что капитан Лохери был в море, и поэтому им пришлось принять альтернативные меры, чтобы отправиться из Бахарны на запад. Вот так они оказались за одним столом с двумя торговцами, закутанными в тяжелые черные одежды, которые оставляли открытыми только их лица, что, по мнению Кабала, было досадной оплошностью. Торговцы улыбались, и хихикали, и ухмылялись, и хихикали, и потирали свои руки в перчатках, усыпанных драгоценностями, и хихикали, и были такими откровенно злыми, что он проводил большую часть времени, наблюдая за своими коллегами в ожидании момента, когда пенни наверняка упадет. После почти часового маслянистого торга Шадрах и остальные были готовы купить билет на черную галеру торговцев. Кабал устало осознал, что ему снова придется спасать положение. К счастью, он мог сделать это, будучи монументально грубым.

– Итак, джентльмены, – обратился он к торговцам, – вы обязуетесь доставить нас четверых в Дилат-Лин в безопасности и комфорте. Такова сделка, да?

– Да, о самый проницательный, – сказал один из купцов – не имело значения, кто именно, – улыбаясь, кивая и еще раз улыбаясь.

– В самом деле, мистер Кабал, – резко сказал Шадрах, – вы целую вечность не произносили ни слова, а теперь хотите участвовать в переговорах. Уверяю вас, я держу это дело в надежных руках.

– О, – сказал Кабал, смутившись. – Мои извинения, герр Шадрах. Простите, что прерываю. Пожалуйста, продолжайте... – он откинулся на спинку стула, а затем тихо, но отчетливо добавил: – ... продавая нас в рабство.

– Что? – переспросил Корд. Он удивленно посмотрел на Кабала, затем перевел взгляд на торговцев, выражение его лица стало жестче. Ему не очень нравилось общество Кабала, но он знал, что у него хорошие инстинкты.

– Эти существа перед вами, и я намеренно говорю “существа”, намереваются захватить нас всех и использовать как рабов. По завершении вашей дискуссии они потребуют вина, чтобы отпраздновать соглашение. В вине, конечно, будет достаточно снотворного, чтобы оглушить шоггота. Намерение состоит в том, что, проснувшись, мы обнаружим себя на борту зловонного черного камбуза, который, кстати, безопасен и удобен только для этих ... людей. В конце концов, нас выбросят на Луну. Да! (Он сказал это быстро, чтобы опровергнуть пренебрежительное "О!" Шадраха.) – Луна – это жизнеспособная среда в Стране Грез, и она населена этими ... работодателями людей, которые белые, жабоподобные и отвратительные. Они довольно быстро избавляются от рабов в результате двойного процесса истощения и прожорливости, отсюда постоянный спрос на замену. То, что торговцы черных галер занимались этим ремеслом тысячелетиями, используя именно ту слабую технику, которую мы видим сегодня вечером, мало что говорит о проницательности граждан Страны Грез, и люди все еще на это клюют.

– Это все ложь, – весело сказал один торговец.

– У нас есть отличные цены на палубу, – радостно сообщил другой.

– Не сомневаюсь, что знаешь, – сказал Кабал, поднимаясь на ноги, – и это еще одна веская причина не путешествовать с тобой. Спокойной ночи, джентльмены, – сказал он Шадраху, Бозе и Корде. – Увидимся утром, когда мы будем искать настоящего капитана, у которого есть реальный шанс доставить нас в Дилат-Лин. Если я вас не увижу, я предположу, что вы решили проигнорировать мой совет, приняли предложение этих... – он не мог заставить себя польстить им, называя их людьми, поскольку прекрасно знал, что под их мантиями нет даже отдаленно человеческого, – ... этих вещей, и что вас ждет интересный, хотя и короткий и несчастный лунный опыт. С этими словами он ушел.

Сидевшие по одну сторону стола Шадрах, Бозе и Корде повернулись и с явным подозрением посмотрели на двух торговцев.

– У нас есть скидки на колоду, – блаженно повторил второй торговец, подсластитель, который в прошлом всегда заключал сделку.

– Попробуем завтра в доках, – сказал Корде Шадраху и встал из-за стола. Бозе быстро последовал за ним, а мгновением позже, с некоторой неохотой, Шадрах.

Оба торговца сидели, улыбаясь, но в замешательстве, оглядывая комнату, словно в поисках объяснения, почему их безошибочная уловка провалилась. Через несколько мгновений к ним подошли двое искателей приключений, прекрасные, дерзкие типы с точеными челюстями и декламационными голосами.

– Эй, там, сэр! – крикнул один из них, ставя ногу в сапоге на один из недавно освободившихся табуретов и упираясь предплечьем в поднятое колено. – Ходят слухи , что если пара таких же хулиганов, как я и мы, окажемся здесь в компании ...

– Хо-хо! – прогремел его широкогрудый напарник, уперев кулаки в бока. – должны искать проход в Дилат-Лин на рубеже следующего прилива, тогда вы – те смуглые бухты, с которыми нам следует поговорить!

Он ухмыльнулся, и его зубы сверкнули так же ярко, как золотое кольцо в ухе.

Торговцы были смуглыми только из-за слоя консерванта на украденных лицах, которые они носили, лицах, которые когда-то украшали черепа двух предыдущих пассажиров. Химический слой со временем сжимался, придавая лицам маниакальную гримасу, которую люди просто интерпретировали как открытую улыбку честного лица.

– У нас есть лучшие цены на палубу, – радостно произнес второй торговец, и это была единственная фраза в человеческой речи, которую он знал.

– Тогда готово! – взревел первый искатель приключений, уверенный, что хорошая постановка голоса и навощенная грудь помогут ему выйти из любого затруднительного положения. Он по очереди пожал руку каждому торговцу, не заметив, что у каждого из них на руках по два локтевых сустава. – Сделано, и дважды сделано! Мы отплываем с завтрашним приливом!

– Хо-хо! – прогремел его широкогрудый спутник, совершенно не подозревавший, что через неделю он станет пищей гигантской Лунной жабы.

На следующее утро Кабал и остальные – они в самых разных настроениях, от безразличных до недовольных, он в высшей степени беззаботный – вели переговоры о переходе на борт потрепанной погодой, но исправной каравеллы до Дилат-Лина. У путешествия на борту стройного и лихого корабля было явное преимущество в том, что оно показывало значительно лучшее время, чем толстый гибрид винтика, такой как "Лохери" Edge of Dusk, прибрежное судно, вынужденное совершать морские переходы, с несколькими изменениями корпуса и обшивки, которые варьировались от осторожных до оптимистичных. Капитан Audaine, Вуш Олеандер, был невысоким и вспыльчивым и пришел с необычным протезом, что, по-видимому, было обязательным условием для поступления на эту работу. В его случае это была искусно вырезанная левая рука с крошечной виньеткой, изображающей кричащего капитана Олеандра, болтающегося за обрубок запястья в челюстях огромного морского змея. Бозе это особенно заинтересовало, и он засыпал его вопросами об этом событии, и о том, был ли Олеандр полон навязчивого желания преследовать морского змея по всем четырем уголкам Страны Грез, стремясь отомстить, но Олеандр просто искоса посмотрел на него и сказал, что нет, такие вещи случались, и ты просто должен был принять их. Бозе глубокомысленно кивнул, переваривая эту блестящую правду, затем спросил о еде.

После того, как был согласован проезд до Дилат-Лина и их немногочисленные пожитки были в безопасности, Кабал и Корд стояли у поручней, пока корабль готовился к отплытию с набегающим приливом. Им было мало что сказать друг другу, и вместо этого они наблюдали за доками и другими кораблями, отплывающими от острова Ориаб. Одна из них была большой черной галерой, которая скользила мимо, ее ряды весел работали сильно, бесшумно и с нечеловеческой синхронностью. На палубе два купца, закутанные в черное, играли в квойты. Когда ветерок подул в сторону «Одейн», он, казалось, донес до нее обрывок звука, голос, поднятый в праведном негодовании, очевидно, где-то внизу.

Корде нахмурился, внимательно слушая, затем обратился к Кабалу:

– Кто-нибудь только что крикнул: ”Немедленно отпустите нас, негодяи!"?

Кабал наблюдал, как черная галера скользит мимо портового мола, огромного волнореза из натурального и обработанного камня.

– Нет, – сказал он и спустился вниз.

Обратное путешествие через море прошло в основном без происшествий. Они снова наткнулись на затонувший город, и, как и прежде, команда забеспокоилась и поспешила очистить его так быстро, как только могла. На этот раз, однако, они пересекли его в сумерках, и ночью по кораблю двигалось нечто, что никогда не подходило ближе, чем на сотню ярдов от траверза правого борта, вспенивая море фосфоресцирующим свечением. Капитан Олеандер простоял рядом с рулевым долгих пять часов, тихо предупреждая его, чтобы он держал курс и не менял курс ни ближе, ни дальше от тени их подводной лодки. В конце концов, что бы это ни было, оно нырнуло глубоко, оставив поверхность волнам, белым лошадям и Одейн, уносящейся прочь от этих неосвященных вод. Олеандр наблюдал за происходящим, пока небо на востоке не начало светлеть, и только тогда отправился к своей койке.

Кабал мало интересовался подобными вещами: здесь он был полностью на стороне капитана Лохери. Если бы морское чудовище напало на корабль, раздались бы крики, люди упали бы с такелажа и других обычных принадлежностей такого нападения, а затем все они погибли бы, и на этом все было бы кончено. Поскольку он не имел права голоса в результате, он не видел никаких причин, по которым он должен тратить время на суету по этому поводу. Кроме того, у него было гораздо более непосредственное и интригующее происшествие, к которому можно было применить свой интеллект.

Он ждал, что Эркузидес умрет снова, но Эркузидес не умер, и Кабал счел это крайне запутанным. Средство, которое он использовал, чтобы вернуть хоть какую-то жизнь в слегка помятый череп, было рискованным, и он был приятно удивлен, когда оно не только сработало, но и сработало великолепно. Исходя из прошлого опыта, лучшее, на что он надеялся, – это несколько замогильных фраз из "По ту сторону завесы", но вместо этого Эркузидес был словоохотлив до такой степени, что на самом деле выводил из себя. Его личность, казалось, была во многом такой же, какой она была в жизни, что было прискорбно, но так оно и было. Кабалу даже не пришлось бормотать обязательное заклинание, чтобы завершить ритуал, что указывало на то, что, возможно, в Стране Грез "обязательный" не был таким уж ужасающе обязательным.

Примерно каждый день он открывал свой саквояж Gladstone и не удивлялся, хотя и испытывал все большее беспокойство, тому, что холодный призрачный огонь все еще исходил от черепа и что дух Эркузидиса все еще был там, все еще раздражающе болтлив.

– Это ты, Кабал? – спросил череп, когда Кабал достал его из сумки и положил на маленький столик в тесной каюте, которую делили четверо мужчин. Остальные в этот момент были на палубе, подышали свежим воздухом и – кстати – высматривали новых морских чудовищ, хотя они никогда бы в этом не признались.

– Как вы узнали, что я открыл сумку? – спросил Кабал. – Я вел себя очень тихо.

– Я чувствовал на себе свет, – сказал Эркузидес. – Как ты думаешь, может быть, ко мне возвращается зрение?

Кабал посмотрел на мумифицированные веки над пустыми глазницами.

– Нет, – сказал он.

Он откинулся на спинку стула и задумчиво посмотрел на пылающий череп.

– Что мне с тобой делать, Эркузидес? Когда-то давно я бы выбросил тебя за борт и покончил с тобой. Это было бы удобнее всего, по крайней мере, для меня. В эти дни я думаю, что вы сейчас разговариваете только из-за меня и что я в каком-то утомительно моральном смысле несу за вас ответственность. Итак, – он наклонился вперед и оперся подбородком на руки, лежащие на столешнице, рассматривая череп нос к щели-там-где-раньше-был-нос, – что мне с тобой делать?

Эркузидес некоторое время молчал, а затем сказал трезво и без обиды, как один ученый человек, говорящий другому:

– Познаю ли я когда-нибудь снова покой?

– Я не знаю. Тебе следовало бы уже вернуться, но Страны Грез, похоже, усиливают мои силы, и делают это бессистемно. Я мог бы размозжить тебе череп, но сильно сомневаюсь, что от этого будет какой-то толк. Кость – всего лишь якорь для огня, а огонь – это ты. Ты бы все еще был здесь, но далеко не в такой удобной форме. Но скажи мне, ты был эстетом и отшельником по жизни. Неужели это новое существование действительно так отвратительно для тебя?

– Нет, и это я нахожу отвратительным. Но... Сейчас у меня есть время подумать. И я не совсем изолирован, пока у меня еще есть хоть какой-то здравый смысл. – Пауза, а затем: – Спроси меня через год, Кабал. Сделай это для меня.

– Если я сам через год буду еще жив, – сказал Кабал, – даю вам слово.

Там, где Хланит был мужественным и оживленным, а Бахарна – экзотической и жизнерадостной, Дилат-Лин был построен из базальта и не предъявлял никаких дополнительных претензий. «Оден» медленно заскользил в порт вскоре после рассвета, увидев землю слишком далеко на юге, и снова двинулся вдоль побережья на север, пока не наткнулся на город. Капитан Олеандер не стал извиняться за навигационную оплошность, указав, что изменение курса в нужное время привело бы к тому, что их пути пересеклись бы с существом в море, и в этом случае они, вероятно, все были бы уже мертвы. Учитывая это, в качестве альтернативы несколько дополнительных часов на плаву казались гораздо предпочтительнее.

Даже после прибытия в город это событие не принесло большой радости ни экипажу, ни пассажирам. Их первый взгляд на доки, уставленные черными галерами, омрачил все эти позитивные чувства. Олеандр отрезал ломтик огроти бакси и медленно жевал его, с нескрываемой желтухой разглядывая корабли.

– Никогда не видел столько, – пробормотал он. вполголоса. – Полагаю, мы не будем заходить в Дилат-Лин еще слишком долго. На палубах они могли видеть фигуры, закутанные в черные мантии, их руки в перчатках сверкали редкими, но вульгарными драгоценными камнями, они прогуливались или разговаривали друг с другом в шутку, или играли в колоды с явным незнанием правил, такова была глубина их порочности.

Он нашел свой причал в дальнем конце пристани, как можно дальше от зловещих судов. Еще когда они привязывались к широким кнехтам вдоль причала, Олеандр уже был занят беседой с другими капитанами, собравшимися поблизости. Кабал, облокотившийся на перила, смог уловить суть новостей, и это не принесло утешения. Сенсация – морской термин, обозначающий "сплетни", которые могли позабавить или ошеломить случайного слушателя в зависимости от личной интерпретации – заключалась в том, что у Дилат-Лин были серьезные неприятности. Совет, который всегда испытывал, по крайней мере, внешнее недоверие к черным галерам, потерпел крах, когда все его ведущие члены исчезли за одну ночь. Младшие члены, все мужчины с роскошными вкусами и представители городских торговых гильдий, заняли руководящие должности на борту ковра из промасленных пальм, и их первым действием было отменить ограничения для черных галер, введенные несколькими годами ранее после предыдущего скандала с рабством. Среди граждан не было ничего удивительного в том, что роскошные вкусы членов совета впоследствии были удовлетворены до отвратительного уровня безымянными благотворителями. Многие люди находили предлоги, чтобы покинуть город, но поскольку все капитаны стражи были заменены иностранными наемниками, пройти через ворота становилось все труднее и труднее.

Олеандр, нахмурившись, поднялся обратно по сходням. Он увидел Кабала и сказал:

– Возможно, вы все-таки не захотите покидать корабль в этом месте, мастер Кабал.

– Что-то здесь не очень дружелюбно, капитан, ’ согласился Кабал. Он думал о том, что неизбежно ждало его впереди: в Дилат-Лине произойдет медленная эрозия свобод, а затем, когда жители будут готовы принять все, что угодно, потому что им будет позволено ничего не делать, покровители черных галер сочтут этот маленький клочок земли достаточно безопасным для посещения из своих лунных городов. Они принесли бы с собой свои нечестивые аппетиты и применяли бы их на сопротивляющемся населении. После этого могло пройти самое большее несколько месяцев, прежде чем Дилат-Лин присоединится к медленно растущему списку заброшенных и избегаемых мест в Стране Грез.

К этому моменту на палубе появился контингент общество страха со своими небольшими сумками с пожитками, которым не терпелось сойти на берег. Кислые выражения лиц капитана и Кабала дали им небольшое представление о том, что они будут скучать по объятиям и лее.

– Что-то не так, Кабал? – спросил Корде.

– О, послушайте! Посмотрите на все эти черные лодки! – воскликнул Боуз, невольно отвечая на вопрос. – И посмотрите! Приближаются еще!"

Произнеся ругательство, достаточно соленое, чтобы заставить Дагона поджать губы, Олеандр побежал на корму и посмотрел на вход в гавань. Боуз сказал чистую правду. Примерно в двух милях от них три черные галеры, выстроившись в линию за кормой, неумолимо направлялись к Дилат-Лину.

– Что они делают? – он ни к кому конкретно не обращался.

– Это безумие! Они никогда не пройдут через ворота, чтобы так лучиться. – Затем он понял, и его лицо побледнело под загаром. Он подбежал к поручням и крикнул собравшимся там судачащим капитанам: – На ваши корабли! На ваши корабли! Дьяволы намерены блокировать гавань!