Текст книги "Полная история Китая"
Автор книги: Джон Кей
Жанры:
Исторические приключения
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 51 страниц)
Скорее осень, чем весна
Подробный анализ гробниц и кладов Чжоу, изобилующих бронзовыми изделиями, позволил Джессике Роусон сделать еще один вывод: в первые годы IX века до н. э. в ритуальных практиках Чжоу произошли радикальные перемены – самая настоящая революция. Неожиданно бронзовые сосуды стали крупнее и приобрели стандартизированную форму. Среди них стали часто встречаться одинаковые наборы предметов, очертания которых выдавали интерес к воссозданию архаичных форм, а надписи на бронзовых сосудах стали более единообразными. Кроме того, в захоронениях появился новый арсенал бронзовых колоколов и изделий из нефрита.
Этот процесс действительно можно назвать ритуальной революцией, поскольку все эти изменения подразумевали более грандиозное, шумное и организованное богослужение под твердым контролем центральной власти с привлечением большого количества зрителей. Вероятно, стандартизация ритуала на всей Великой Китайской равнине была связана с укреплением внутренних связей: освоение земель расширялось, и соседние феодальные княжества начали активнее контактировать друг с другом. Кроме того, надписи на бронзовых сосудах, как и гадательные кости эпохи Шан, были архивными записями, поэтому их собирали, выставляли и хранили как престижные семейные реликвии. Учитывая, что надписи на бронзе рассказывают о царских милостях, люди, бережно хранившие (и в некоторых случаях изготавливавшие) эти сосуды, явно были не царственными дарителями, а получателями, иногда относительно скромного происхождения. Другими словами, Чжоу расширяли свою социальную опору, одновременно подчеркивая собственное старшинство и превосходство.
В начале IX века до н. э. государство Чжоу находилось в расцвете сил, пользуясь бо́льшим влиянием, по крайней мере в ритуальных вопросах, чем когда-либо обладало Шан. По мнению Дж. Роусон, правители Чжоу не только считали себя преемниками централизованного государства Шан, но и «верили… что подобное единое государство – естественное состояние Китая», и настойчиво провозглашали эту политическую модель, хотя это вызывало определенное напряжение «в естественным образом раздробленном китайском регионе»[141]141
Ibid. P. 449.
[Закрыть].
Впрочем, все это не противоречит той панихиде по царской власти, которую мы находим в письменных источниках. В конце концов, устойчивость ритуала не обязательно подразумевала непоколебимость политической власти. Правители Чжоу могли подчеркивать свое формальное превосходство для компенсации военных неудач, а вассалы – строго придерживаться предписанных ритуалов, чтобы скрыть склонность к политическому неповиновению. Предупрежденный об этой уловке «Книгой песен», читатель, пожалуй, не должен искать здесь однозначных совпадений. Но следует заметить, что археологические доказательства процветания Чжоу не согласуются и даже прямо противоречат письменным данным, повествующим о ее ослаблении.
Согласно письменным источникам, в 957 г. до н. э. государь Чжао-ван опрометчиво решил напасть на крупное соседнее княжество Чу на юго-восточной границе, платившее Чжоу дань, но, вероятно, не признававшее себя его вассалом. Войска Чжоу были разбиты наголову: шесть армий «пали в бою», а сам Чжао-ван погиб – возможно, утонул, но, скорее всего, был убит. Тринадцать лет спустя его наследник Му-ван с гораздо большим успехом воевал против цюань-жунов, живших на северо-западной границе Чжоу, но не смог помешать отделению восточных вассалов Чжоу. «Правящий дом пришел в упадок, поэты сочиняли о нем насмешливые стихи», – сообщает Сыма Цянь, главный автор «Исторических записок», созданных в I веке до н. э. Очевидно, на какое-то время трон был узурпирован, поскольку следующему правителю пришлось восстанавливать свои права при поддержке «многих владетельных князей», а его преемник снова столкнулся с проблемами на востоке, судя по тому, что ему довелось сварить в котле живьем вождя Ци в Шаньдуне.
Около 860 г. до н. э. – в зените «ритуальной революции» Чжоу – великое княжество Чу перешло в наступление, вторглось на территорию Чжоу и достигло местности под названием E в южной провинции Хэнань. «Правящий дом [Чжоу] ослабел… некоторые из владетельных князей не являлись ко двору, но нападали друг на друга». Очередное вторжение Чу произошло в 855 г. до н. э. Владетельные князья продолжали враждовать между собой. Двухсотлетнюю годовщину триумфа Чжоу в Муе молодой государь отметил в изгнании. Правление взял на себя регентский совет наподобие того, который когда-то возглавлял Чжоу-гун, и лишь четырнадцать лет спустя власть вернулась к сыну изгнанного правителя, Сюань-вану.
Сюань-ван правил долго (827–782 гг. до н. э.) и агрессивно. Отложившиеся вассальные земли были возвращены в состав государства, дань и торговые отношения с Чу восстановлены, на западе отбиты нападения народа сяньюнь. Но радость Чжоу оказалась непродолжительной. Грубое вторжение в Лу, еще одно княжество на территории провинции Шаньдун, не дало ожидаемых результатов, и «с этого времени многие владетельные князья перестали повиноваться приказам государя», – сообщают «Исторические записки».
Воцарение Ю-вана в 781 г. до н. э. было встречено всевозможными знаками небесного неодобрения – сильным землетрясением, оползнями и одновременным солнечным и лунным затмением. «О знамениях небесных и земных, предвещающих бедствия», – восклицает «Книга песен» об этом ужасном событии.
Все это косвенным образом подразумевало, что правитель не справляется со своими обязанностями. Гибель царства Шан уже продемонстрировала, что, если государя преследуют несчастья, значит, он безнадежно дискредитировал себя и больше не может считаться благословенным Сыном Неба. Ю-ван пренебрегал всеми дурными предзнаменованиями, попрал традиции, самовольно изменив порядок престолонаследия в угоду фаворитке, и растерял доверие оставшихся вассалов, призывая их на защиту государства от захватчиков, когда на самом деле никакой опасности не существовало (огни на сигнальных башнях зажигали, чтобы развлечь обольстительную красавицу Бао Сы, занявшую место законной супруги). Вскоре вассалам это надоело, и когда в 771 г. до н. э. напали цюань-жуны, призыв Ю-вана о помощи остался без ответа. Брошенные на произвол судьбы чжоусцы были разгромлены, столица разрушена, а Ю-ван убит.
Оставшиеся в живых представители дома Чжоу, поспешно закопав множество бронзовых ценностей, чтобы сберечь их от врагов (и несказанно порадовав археологов несколько тысяч лет спустя), бежали на восток, в запасную столицу Лоян. Там при поддержке группы сохранявших верность феодалов на трон взошел Пин-ван, сын Ю-вана, и древние храмы были отстроены заново. История государства Чжоу на этом не закончилась – ей предстояло существовать еще более пятисот лет. Но теперь, попав в зависимость от бывших вассалов, Чжоу царствовали, но не правили. Они цеплялись за остатки влияния, на которые позволяло рассчитывать их ритуальное старшинство.
Итак, история Западного Чжоу (1046–771 гг. до н. э.) закончилась, и началась история Восточного Чжоу (770–256 гг. до н. э.). Но поскольку правители Чжоу отныне играли только роль рефери на политической арене, этот период рассматривают не как династический период правления Восточного Чжоу, но скорее как пропуск в последовательном ряду династий. Этот пропуск – периодически повторяющийся любопытный феномен в истории Китая, к которому мы еще вернемся, – здесь делится на две части: период Вёсен и Осеней и период Сражающихся царств. Оба названия взяты из соответствующих исторических текстов: летописи «Вёсны и Осени» («Чуньцю»), охватывающей 770–481 гг. до н. э., и летописи «Планов сражающихся царств» («Чжаньго цэ»), охватывающей 490–221 гг. до н. э. Хотя разделяющая эти этапы дата вызывает споры (чаще всего называют 475 или 453 г. до н. э.), период в целом отмечен соперничеством множества бывших феодальных вотчин, теперь имевших статус государств, внутри и вокруг распадающегося царства Чжоу в нижнем течении Хуанхэ.
В три столетия периода Вёсен и Осеней число этих государств было больше, их размеры меньше, и масштабы конфликтов оставались сравнительно скромными. В «Цзо чжуань» (комментарии к летописи «Вёсны и Осени») упоминается сто сорок восемь полусуверенных образований: очевидно, беспорядочным феодальным дроблением земель в пользу родственников и иждивенцев занимались не только цари Чжоу, но и их вассалы. Но в ходе постепенного завоевания и поглощения одних образований другими число активных участников политического турнира сократилось, а сами они стали крупнее и сильнее. Сто сорок восемь мелких княжеств, городов-государств, независимых поселений и различных анклавов слились примерно в тридцать. В период Сражающихся царств в результате дальнейшего объединения основных участников стало семь, а затем три. Соперничество близилось к кульминации, ставки росли, страсти разгорались. «Весна» сумела прикрыть позор Чжоу завесой общей респектабельности, «Осень» сорвала и разметала эту непрочную завесу, как листву с деревьев, и наступившей вслед за осенью зимой Сражающиеся царства сошлись друг с другом в смертельной битве.
Сохранившихся подробностей достаточно, чтобы у неподготовленного читателя зарябило в глазах. В одном амбициозном недавнем исследовании этот воинственный процесс собирания древних китайских царств в единую империю сравнивается с противоположной тенденцией в Европе раннего Нового времени – стремлением покинуть единую империю[143]143
По-видимому, имеется в виду распад Священной Римской империи на отдельные, фактически самостоятельные государства. – Прим. ред.
[Закрыть] и укреплением системы множества государств в результате жестокой конкуренции. Но если, согласно данным этого исследования, великие европейские державы за четыре столетия до 1815 г. развязали около девяноста войн, то северокитайские «великие державы» за четыре столетия до 221 г. до н. э. успели поучаствовать в двухстах пятидесяти шести войнах, не считая всех внутренних гражданских конфликтов и нападений извне, в том числе нашествий кочевых народов[144]144
. Hui. War and State Formation in Ancient China.
[Закрыть].
К счастью, многие из этих войн были, по-видимому, краткими и почти бескровными. Они носили второстепенный, порой даже случайный характер на фоне гораздо более сложной игры политических союзов и военных уловок, составлявших тогдашнюю науку управления государством. Подкуп и блеф могли изменить ход игры с не меньшим успехом, чем военные действия, а расточительный характер вкупе с непредсказуемым результатом последних переводил их в разряд крайних мер. Не понаслышке знакомые с принципом равновесия сил, китайские государства высоко подняли планку политического прагматизма. Позднее не знавшие угрызений совести государственные мужи не раз обращались к хронике «Вёсны и Осени» за вдохновением, и даже Макиавелли мог бы найти в ней для себя много полезного. Как дает понять «Цзо чжуань» («Комментарий Цзо» о зачастую загадочных «следах сандалий» самой хроники), герои этого периода были не воинами и колесничими, но стратегами, интриганами и сладкоречивыми ораторами.
Вместе с тем текст «Цзо чжуань», созданный, вероятно, в одно время с великими гомеровскими и санскритскими эпическими поэмами[145]145
Большинство ученых полагают, что Гомер жил примерно в VIII веке до н. э. Создание «Махабхараты» и «Рамаяны» (VII–IV века до н. э.), впрочем, действительно близко ко времени написания «Цзо чжуань» (конец IV века до н. э.).
[Закрыть] и полный сражений, интриг и полемики, невольно напрашивается на сравнение с ними. Боги в китайском тексте подчеркнуто отсутствуют, но есть герои, вполне способные сравниться с могучим Гектором или благородным Приамом из «Илиады», а похождения главного героя «Цзо чжуань» Чунъэра[146]146
Хронологические рамки «Цзо чжуань» (722–468 гг. до н. э.) заметно шире, чем жизненный путь Чунъэра (697–628), и хроника не ограничивается описанием его приключений.
[Закрыть] равноценны деяниям Рамы или Пандавов из индийской классики.
Чунъэр был сыном правителя Цзинь, большого царства, хранившего верность Чжоу и простиравшегося на север от реки Хуанхэ в провинцию Шаньси. Наследовать престол Чунъэр не мог, поскольку его мать была из народа жун (то есть она была не ся, не китайского происхождения), и его внешность служила лишним доказательством этого препятствия: рассказывают, что у него были «сросшиеся» ребра и еще что-то странное с ушами. Чунъэр буквально означает «двуухий» – прозвище, конечно, более предпочтительное, чем «одноухий», но здесь скорее всего указывающее на особенности внешности, возможно, удлиненные отвисшие мочки ушей[147]147
Необычная внешность вовсе не препятствовала занятию престола. Более того, в источниках довольно раннего времени фиксируются распространенные в Древнем Китае представления о том, что необычная внешность – обязательный атрибут выдающегося человека.
[Закрыть]. В 655 г. до н. э. он оказался втянутым в заговор против государя, и это предопределило его судьбу: молодой Чунъэр бежал в изгнание, и так началась девятнадцатилетняя история его плутовских похождений.
В сопровождении группы преданных и ловких спутников Чунъэр сначала провел несколько лет среди ди, еще одного не родственного ся народа, а затем блуждал по всему государству Чжоу и дальше на юг до великого царства Чу в бассейне Янцзы. За это время он приобрел полезные знакомства, извлек познавательные уроки и не раз проявлял выдающиеся способности к управлению государством. У него появились долги, которые следовало отдать, счета, по которым следовало заплатить, и невесты, которых предстояло покинуть, – всего этого примерно поровну. Завоевав репутацию выдающегося храбреца и собрав немало доказательств милости Небес, блудный Чунъэр вернулся в родное царство Цзинь после смерти правителя – своего сводного брата, и в 636 г. до н. э. принял бразды правления (известен как Цзинь Вэнь-гун – «гун Вэнь государства Цзинь», – получив это имя посмертно).
Через год силы Цзинь восстановили на престоле законного государя Чжоу, временно вытесненного из оспариваемой несколькими претендентами столицы в Лояне. Затем в 634 г. до н. э. войска Цзинь победили армию, вторгшуюся из Чу, в месте под названием Чэнпу. Это было первое в истории Китая достаточно подробно описанное сражение: современным военным историкам удалось восстановить его план, вплоть до расположения прямоугольных войсковых колонн и стрелок, указывающих линии наступления[148]148
. Frank A. Kierman. Phases and modes of combat in Early China // Chinese Ways in Warfare. Kierman and Fairbank (ed.). P. 52–53.
[Закрыть]. Сотня боевых колесниц и тысяча пехотинцев были захвачены и переданы государю Чжоу, который воздал некогда изгнанному Чунъэру почести как спасителю Чжунго («Срединного царства») и официально даровал ему титул ба («властитель» или «защитник царства»).
С терминами ба, гун и чжунго связаны определенные трудности, поскольку на некитайские языки их традиционно переводят несколько произвольным образом. Например, ба обычно переводят греческим словом «гегемон»: этот статус присваивали эллинистическим городам-государствам, обычно Спарте или Афинам, в знак признания их первенства в военно-политическом союзе. В Китае «гегемония» тоже могла переходить из рук в руки. Ранее этот титул принадлежал правителю Ци в провинции Шаньдун, а от Цзинь он позднее перешел к Чу, У, Цинь и другим. Но в Китае он не имел смысла вне контекста легитимной и единой, пусть даже номинальной власти Чжоу. Приняв титул после того, как его, согласно предписаниям этикета, попросили об этом в третий раз, правитель Цзинь подтвердил это, сказав: «Чунъэр кланяется дважды, касаясь головой земли, и почтительно принимает и будет распространять, где возможно, эти блистательные, просвещенные и превосходные приказания [чжоуского] Сына Неба»[149]149
. Watson. The Tso-chuan. P. 62.
[Закрыть].
Обычай льстивого преклонения перед Небесным мандатом и единой правящей династией сохранился и отделил тех, кто его придерживался – так называемых людей ся (иногда хуа-ся), от тех, кому он был незнаком: жунов, ди и других. В греческом и китайском мирах чувство превосходства и отличия от окружающих народов сплачивало образованное городское общество, помогая преодолевать внутренние конфликты. Греческие государства возвеличивали свои различия в святилище Зевса в Олимпии, где предположительно в 776 г. до н. э. были впервые проведены Олимпийские игры. Китайские государства, хотя об этом меньше известно, тоже стремились соблюдать некоторые приличия в ожесточенной политической игре, по накалу не отстающей от соревновательных видов спорта, и проводили спортивные игры. Учрежденные в начале периода Сражающихся царств, они включали в себя состязания силачей, танцоров, лучников, гонки на колесницах и разновидность потешного бодания головами, в котором применялись рога[150]150
. Ban Gu. The History of the Former Han. Vol. 2. P. 130.
[Закрыть].
Но если ба переводят греческим словом «гегемон», то для перевода титула гун в западноевропейских языках традиционно используют слово «герцог». Следуя этой логике, хоу переводят как «маркиз», цзы – «виконт», и далее вниз по ступенькам европейской аристократической иерархии вплоть до превращения ши в «эсквайра» или «рыцаря». Европейские историки приняли эту систему условных обозначений, поскольку социальные и экономические отношения в Древнем Китае на первый взгляд соответствовали их представлениям о «феодализме». Однако не следует заводить эту аналогию слишком далеко. Китай эпохи Чжоу и средневековую Европу разделяют самое малое восемь тысяч километров и полторы тысячи лет. Кроме того, марксистские историки, настаивавшие на том, что при Шан имел место рабовладельческий строй, не пришли к единому мнению, когда именно состоялся предполагаемый переход от рабовладения к феодализму. Другие сомневаются в том, что в китайском феодализме вообще когда-либо присутствовали договорные отношения, лежавшие в основе европейской феодальной системы, которые привели, в частности, к выступлению английских баронов, потребовавших Великой хартии вольностей[151]151
См.: Michael Loewe/ Introduction // CHC. Vol. 1. P. 22.
[Закрыть]. Но титулы «герцог», «маркиз» и прочие по-прежнему в ходу, и вместе с ними в китайскую историографию проникают другие, создающие не вполне верное представление слова – «поместные земли», «сеньориальное право» и т. д.
Иначе обстоит дело с Чжунго. В китайском языке это слово состоит из двух иероглифов: чжун однозначно выражает понятие «центральный», «средний» или «внутренний», а го означает «государство» или «царство». На самом деле именно так китайцы до сих пор называют свою страну, а слово «Китай» (China) вплоть до XIX века было для них таким же чуждым и непонятным, как слово «Индия» для жителей страны, которую мы привыкли называть Индией. Как географическое наименование современной республики, Чжунго («Центральное государство» или «Центральная страна») отражено на политически корректных для КНР картах, а соответствующие иероглифы значатся среди шести официальных вариантов написания фразы, которая переводится как «Китайская Народная Республика». Однако те же два иероглифа когда-то не менее корректно переводились как «Срединное царство», а до этого использовались для обозначения «срединных государств» позднего периода Чжоу (го, как все китайские существительные, может обозначать и единственное, и множественное число).
Другими словами, в зависимости от исторического контекста чжунго может обозначать небольшое ядро соперничавших княжеств в Северном Китае или его антитезу – обширную восточноазиатскую агломерацию территорий с единым централизованным правлением. Этот термин вводит в заблуждение почти как «Великая стена». Но сторонники концепции длительности и непрерывности китайской цивилизации справедливо подчеркивают, что породить эту концепцию могло в первую очередь чувство общности. «Срединные царства» периода Вёсен и Осеней и периода Сражающихся царств связывала общая культура и своеобразное чувство превосходства в отношении менее образованных соседей, а их пусть даже номинальная преданность Чжоу и Небесному мандату в суровых условиях конкурентного сосуществования помогала сохранять идеал гармоничной политической иерархии под единым успешным руководством.
Конфуцианская передача
По культурно близким «срединным царствам» позднего периода Чжоу бродили не только авантюристы в изгнании, такие как Чунъэр из Цзинь, но и множество других любопытных личностей – торговцы, ремесленники, наставники, чародеи, нравоучители, философы и шарлатаны. В Азии разворачивалась эпоха странствий и паломничеств. Долина Ганга за Гималаями наполнилась отшельниками, метафизиками, чудотворцами и святыми людьми. Среди них были Махавира, основоположник джайнизма, и Сиддхартха Гаутама, Будда («Просветленный»), чье учение задержалось в Китае дольше и ценилось выше, чем в Индии. И в Китае, и в Индии имелось достаточно княжеств и соперничающих дворов, где можно было найти благодарных слушателей или покровителей. Неспокойные времена располагали к духовным поискам и обновлению старых порядков. К тому же подталкивали общественные потрясения и зарождение рыночной экономики.
На севере Китая объединение княжеств шло полным ходом. В поздний период Чжоу укрепленные города удельных княжеств постепенно распространяли свою власть на близлежащие территории, подчиняя себе более слабых соседей. Среди них нередко оказывались «варварские» народы, которых образованные ся называли ди и жунами (на западе и севере), или манями и и (на юге и востоке[152]152
Прототипом восточных и, вероятно, были аборигены Шаньдуна, но они были ассимилированы уже в первые века Западного Чжоу, оставшись только в традиционной картине мира.
[Закрыть]). Покоренные оружием или соблазненные союзом (политическим или брачным, как в случае с матерью Чунъэра), вожди этих народов перенимали феодальную систему эксплуатации и принимались выколачивать подати из имевшихся в их распоряжении земельных и человеческих ресурсов. В раннем (Западном) Чжоу сельскохозяйственные изъятия имели форму отработки: крестьянин обрабатывал часть своей земли в пользу вышестоящего феодала (так называемая система колодезных полей)[153]153
Вплоть до V–IV веков до н. э. отработки были основой эксплуатации крестьянства. «Колодезные поля» – система, впервые описанная Мэн-цзы в IV веке до н. э. и, судя по всему, никогда в реальности не существовавшая. В рамках этой системы восемь семей якобы сообща обрабатывали государственное поле, урожай с которого шел в казну.
[Закрыть]. Но к концу периода Вёсен и Осеней отработку постепенно вытеснил индивидуальный поземельный налог.
Налог уплачивали в натуральной форме, хотя примерно в VI веке до н. э. появились монеты. В литейных мастерских, до этого занятых исключительно производством ритуальных бронзовых сосудов, стали делать оружие и сельскохозяйственные орудия – лопаты и плужные лемехи. Железные орудия, постепенно вытеснившие бронзовые, и более широкое использование тягловых животных позволили перейти к культивации сложных приграничных земель, террасированию и орошению крутых лессовых склонов и посеву озимой пшеницы. О важной роли новых орудий труда можно судить по тому, что именно их миниатюрные бронзовые копии «игрушечного», карманного размера служили первыми монетами. «Монеты-кинжалы» с лезвием и рукоятью предпочитали в Ци; более тысячи широколопастных «монет-лопат» найдены в одном кладе Цзинь. Очевидно, их использовали и как средство обмена, и как средство накопления богатства. Обмен больше не ограничивался уплатой дани и официальными вручениями подарков. По дорогам и рекам перемещалось множество товаров, а из дальних земель в «срединные царства» везли редкости – синьцзянский нефрит, слоновую кость и перья с юга. В «Цзо чжуань» говорится о купцах и таможенных пунктах; важным элементом городской планировки стала рыночная площадь.
Но самые, пожалуй, значительные изменения – демографические – выделить сложнее: они происходят незаметно, как изменение климата, хотя играют не менее важную роль. Убедительные доказательства мы получили недавно из статистического исследования на основе «Цзо чжуань»[154]154
. Cho-yun Hsu. The Spring and Autumn period // CHAC. P. 571–572.
[Закрыть]. Исследование показало, что если в описании начального периода Вёсен и Осеней чаще идет речь о сыновьях правителей, то в середине периода их сменили министры и члены высокопоставленных семей, а к его концу главными героями стали ши. Термин первоначально подразумевал нечто вроде «дружинника», но впоследствии распространился на всех образованных «благородных мужей» ся, невзирая на их происхождение или род занятий. Благодаря естественному плодородию и повышению урожайности сельскохозяйственных культур население росло, и вместе с ним расширялась демографическая основа общества ся.
Ши, позже обремененные английским переводом с дополнительными пояснениями («интеллектуалы», «правящий класс», «хранители традиций», «костяк бюрократии» и т. д.), в период Вёсен и Осеней продолжали искать для себя достойное место в обществе. Происхождение возлагало на них много ожиданий, но давало мало привилегий. Младшие сыновья младших сыновей, дальние родственники или простолюдины, получившие образование, они стремились найти работу и ради этого совершенствовали свои профессиональные качества. Советники правителей, литераторы, морализаторы, дипломатические посредники, бюрократы, реформаторы и толкователи предзнаменований стали феноменом той эпохи и позднее играли важную роль в управлении империей. Когда-то большинство ши действительно можно было назвать дружинниками, но теперь лишь немногие из них участвовали в активных военных действиях и еще меньше занимались сельским хозяйством или торговлей. Их ремеслом были споры, их достоинство заключалось в словах, а их польза – в могущественной смеси благородства и изобретательности.
Не все ши стремились найти свою нишу на конкурентном рынке труда. В Китае тоже были отшельники, чьи учения об избавлении от страстей, душевном равновесии, аскетизме, возвращении к природе и простой жизни нашли отражение в знаменитой своей строгостью «Дао дэ цзин» («Каноне пути и благодати»)[155]155
В «Дао дэ цзине» есть немало поучений правителям, и в целом даосы обычно были совсем не против получить место советника при князе, хотя, без сомнения, даосское учение формулировало для своих адептов и множество более честолюбивых задач.
[Закрыть]. Авторство книги, записанной только в III веке до н. э., приписывают Лао-цзы – Старому учителю, который, если он действительно существовал, жил за двести лет до этого. Существует еще одна подобная компиляция, названная по имени предполагаемого автора, но содержащая множество позднейших вставок, – менее требовательная к читателю «Чжуан-цзы», созданная, вероятно, в IV веке до н. э. Обе книги в их окончательном виде представляют критику учения Конфуция. Позднее эти тексты стали канонической основой даосизма, когда он возник как не вполне согласованная школа мысли в I веке н. э.
Другие ши были бы рады поступить на службу, но им это не удавалось. Около 500 г. до н. э. из небольшого княжества Лу в провинции Шаньдун, оплота консерватизма, где правила ветвь потомков Чжоу-гуна, один такой сын «благородного мужа» отправился странствовать в поисках славы. Как и его отец, воин легендарной силы, который мог поднять одной рукой решетку в крепостных воротах, этот Кун-цзы имел крепкое сложение и еще одну выдающуюся внешнюю особенность (что в древнекитайских представлениях всегда указывало на будущее возвышение) – шишку на голове (возможно, у него просто был очень высокий лоб). Однако военное дело интересовало его гораздо меньше, чем отца, и, несмотря на примечательную внешность, слава к нему не спешила[156]156
Конфуций отправился на поиски лучшей участи, когда ему было уже за пятьдесят, а до этого он сделал довольно заметную чиновную карьеру и несколько лет занимал один из ключевых постов в царстве Лу.
[Закрыть]. Тринадцать лет он странствовал по «срединным царствам», и в одном из них ненадолго нашел себе работу. Но в трудные времена обрести покровителя, который соответствовал бы его высоким требованиям, оказалось нелегко, а найти того, кто согласится следовать его идеалистическим советам, – почти невозможно. Кун-цзы вернулся в Лу замечательным, а то и нелепым неудачником, заслужив насмешки деревенских остряков.
«Человек из Дасян сказал:
– Как велик Кун-цзы! Ученость его огромна, но он пока ни в чем не прославился!
Учитель, услышав это, сказал ученикам:
– Каким же делом мне заняться? Управлять колесницей или стрелять из лука? Лучше буду управлять колесницей!»[157]157
Здесь и далее цит. в пер. Л. С. Переломова.
[Закрыть] (IX.2)[158]158
Confucius, The Analects, ix, 2, trans. D. C. Lau. P. 77.
[Закрыть].
Саркастичный, но не язвительный человек, известный за пределами Китая как Конфуций (латинизация «Кун-фуцзы», «Учитель Кун»), до конца жизни оставался небогатым младшим чиновником в своем родном незначительном царстве Лу. Будда при жизни обрел множество последователей, правители воздавали ему почести, и когда (приблизительно в 483 г. до н. э., но, возможно, позже) он достиг нирваны, его останки бережно сохранили и возвели над ними несколько храмов. Учителя Куна, скончавшегося в 479 г. до н. э., оплакал небольшой круг учеников, да еще его вдова – дама столь непримечательная, что о ней неизвестно ровно ничего, кроме того, что однажды она произвела на свет дитя. Конфуцианский культ появился лишь через несколько сотен лет, когда факты из жизни учителя успели основательно перемешаться с легендами и содержанием целого корпуса приписанных ему (в большинстве случаев ошибочно) текстов. Редко потомство оказывалось столь щедрым на похвалы, и редко случалось, чтобы столь скромная карьера в конечном итоге удостоилась всеобщего уважения.
Однако для нас гораздо важнее та миссия, которую возложил на себя Конфуций, выдающийся мыслитель и вдохновенный учитель. Коротко рассказывая о себе, он ничего не говорит о своих профессиональных устремлениях:
«В пятнадцать лет я обратил свои помыслы к учебе. В тридцать лет я встал на ноги. В сорок освободился от сомнений. В пятьдесят познал волю Неба. В шестьдесят научился отличать правду от неправды. В семьдесят лет стал следовать желаниям сердца и не преступал меры»[159]159
Ibid., xi, 4, adapted from Lau trans. P. 11; De Bary and Bloom. Sources of Chinese Tradition. P. 47.
[Закрыть].
На полвека опередив Сократа, который родился через десять лет после смерти китайского мудреца, Конфуций учил, что мораль и добродетель восторжествуют, если люди будут учиться. Возьмите город о десяти тысячах домов, говорил он своим последователям. В них, несомненно, найдется немало людей, таких же честных и заслуживающих доверия, как я, но вряд ли найдется хоть один, так же стремящийся к учебе. В ходе своей интеллектуальной одиссеи он, возможно, действительно написал краткую хронику периода Вёсен и Осеней («Чуньцю») – во всяком случае, он был хорошо с ней знаком – и поучаствовал в создании других произведений, в частности «Книги песен» («Ши цзин»), которую особенно любил. Но окончательно установить авторство этих текстов все же нелегко: их дошедшие до нас формы представляют собой компиляции с несколькими слоями составительской работы, сдобренными значительной долей фальсификаций, накопившихся на протяжении веков.
Не больше доверия вызывают некоторые высказывания Конфуция, вошедшие в сборник «Беседы и суждения» («Лунь юй»), цитаты из которого приведены выше. Однако принято считать, что другие отрывки без искажений передают подлинные слова Учителя из бесед с учениками. Это придает им своеобразие и непосредственность, сближающие их скорее с евангелиями, чем с джатаками, в которых изложена жизнь Будды. В них есть то, что Лао-цзы мог бы назвать не просто следами, а «сандалиями» – узнаваемый голос, первый и, возможно, самый великий в истории Китая, который обращается непосредственно к слушателю. Иногда учитель бывает агрессивным, как доктор Сэмюэль Джонсон в дурном расположении духа, и все же, несмотря на репутацию сухого педанта, он вызывает у читателей такую же симпатию, как когда-то у учеников.
Сам Конфуций всегда подчеркивал, что в его словах нет ничего нового. Ключевые понятия его учения окружены разногласиями (не в последнюю очередь о том, как лучше перевести их на английский и русский), однако их суть представляется вполне непротиворечивой. Сыновья должны почитать своих отцов, жены – мужей, младшие братья – старших братьев, подданные – своего правителя. «Благородные мужи» должны быть верными, честными, осмотрительными в речах и прежде всего «гуманными», то есть вести себя с другими так же, как они хотели бы, чтобы другие вели себя с ними. Правитель, пользуясь доверием людей и заботясь о том, чтобы те были сытыми и защищенными, должен следовать Небесному мандату и быть холодным и неизменным, как Полярная звезда. Законы и наказания вызывают у людей лишь стремление уклониться от них, поэтому лучше править, подавая нравственный пример и образцово соблюдая ритуалы, тогда люди устыдятся и постараются стать лучше. Ключ к добродетели лежит в самосовершенствовании и самоисправлении (предках маоистской самокритики). О смерти и загробной жизни, а тем более о «знамениях и чудесах, беспорядках и божествах» Конфуций ничего не говорил. Совершенствоваться при помощи мудрого учителя – дело каждого человека. Но даже сам Конфуций не родился с этим знанием – он «получил его благодаря любви к древности и настойчивости в учебе»[160]160
Confucius, The Analects, vii, 20, trans. Lau. P. 61.
[Закрыть].
